Глава 7. Снова-здорово

Воскресное утро было особенно добрым: мама снова со мной разговаривала и даже похвалила за то, что пожарила оладушки, пока она сходила в магазин за хлебом. Вопрос с передником благополучно и совершенно беззатратно решился. А через пару часов я смогу послушать своего любимого. Ну, в смысле скрипача. Любимого скрипача и больше ничего. Вряд ли то, что я себе нафантазировала имеет хоть что-нибудь общее с тем, о чём говорила Нина Захаровна. Интересно, есть ли какой-то способ это проверить? Вздор! Опять я за своё! Решила ведь — забыть! Просто послушаю игру и ауфидерзейн. Ничего не поделаешь, раз уж решила взяться за ум. И пока Гесс не пришёл — не стану терять время и займусь уроками. Начну с самого мерзкого.
— Так, что тут у нас? — напустив умный вид, проговорила я, деловито поглядывая на игравшую в уголке Веру и вытаскивая дневник и учебники из портфеля. Теперь мне нужно быть добросовестнее ещё и потому, что я — пример для сестры. И пока, к сожалению, весьма плохой. — Три задачки по физике, две по химии, параграф по истории и сочинение частушки по литературе. Значит, физика. «Будь она неладна! — продолжила про себя я, открывая задачу номер восемь. — Читать о русском фольклоре и придумывать частушку будем на десерт. А исполнять под аккомпанемент скрипки!» Забавно было бы такое послушать — тут же принялась представлять я, снова думая о Вилфриде. Слыша в голове нелепо сплетающиеся воедино народно-классические мотивы, я представляла нас с Гессом, смехотворно одетых в концертно-деревенские наряды. Мы выступали в какой-то избе, на разные лады исполняя бессмысленные и несуразные куплеты. Следом пригрезилось, будто плывём со скрипачом на лодке. «Мы на лодочке катались, не гребли, а целовались» — звучало в мыслях, а губы непроизвольно растягивались в улыбке.
— Чего лыбу тянешь? — хихикнула Верка. — Списать решила?
Проклятье! Неужели нужно опять что-нибудь порвать, накуриться и разозлить маму, чтобы совесть мешала то и дело вспоминать этого зазнайку?!
— А ты не пялься! Убирай кукол, неси табуретку и пиши слова, — сурово буркнула я, озадачив сестрицу. Может, если она сядет рядом, мне будет легче сосредоточиться.
— Да они там даже буквы ещё не выучили! — недоумевая, отозвалась Вера, прижав к себе одну из кукол.
— И что?! Тренируйся! А то догонят и перегонят!
— Ладно. Сейчас, — послушно пролепетала сестрица и принялась аккуратно складывать игрушки на полку. Повезло, что она не такая, как я, иначе послала бы меня куда подальше, раскидала бы кукол и удрала на улицу. Такс, вернёмся к задаче номер восемь: «Определите давление газа в баллоне… «При постоянном объёме давление газа прямо пропорционально абсолютной температуре. Закон Шарля» — сей же миг всплыл в садовой голове приятный голос Гесса. Чё-ё-ёрт! Ты мешаешь мне делать уроки! Изыди! Но ведь ты даже ещё не приходил…
«…в баллоне при нормальном внешнем…» — продолжала вчитываться в набор едва ли понятных слов я, пока Вера пододвигала стул, усаживаясь за пропись и осторожно доставая из пенала перо. Только бы стол не уделала.
— На, вот, — подала я ей несколько промокашек, — и, гляди, аккуратнее!
— А что писать-то?
И правда! Мысли совсем перепутались. Я открыла перед сестрой Азбуку и ткнула пальцем в первую попавшуюся фразу:
— Вот, пожалуйста: «Мама мыла раму».
— Угу. Помыла уже. К ученику собирается.
— Как к ученику?! К какому это учени… — воскликнула я, испуганно выскочив из спальни и в мгновение ока очутившись в комнате родителей.
— Вера сказала, ты уходишь?! — тотчас принялась допытывать я, поправлявшую причёску маму.
— Да. Теперь сама буду ходить к Вилфриду.
— Как?! Почему это?!
Мать положила в сумку нотные тетради и покосилась на читавшего газету отца, поочерёдно взглянувшего на нас обеих колючими глазами, и я неловко замолчала. Похоже, теперь всё ясно и отцу! Но что мне делать?! Гесс не придёт! Больше не придёт в наш дом, а я не услышу… больше не услышу его игру и голос! Не погляжу из окошка ему вслед, любуясь прямой походкой! Нет, нет, нет! Этого никак нельзя допустить. Но что я могу сделать?! Думай! Думай, голова! Я тебе шапку куплю. Есть! Если незаметно увязаться за матерью, можно будет узнать, в какой конуре живёт товарищ «собачье имя»! А, может быть, и послушать под окошком его серенады. Логичнее прозвучало бы вой. Вот только бежать за мамой всю дорогу слишком рискованно. Особенно по нашей улице, где наверняка ко мне или к ней прицепиться кто-нибудь из соседей. Думай, голова! Думай ещё! Это задачка посложнее номера восемь. Решено! Я резво подлетела к обувавшейся матери.
— Мне нужны ленты! Для вышивки на урок домоводства, — пряча взгляд, промямлила я. Вышивка действительно была домашним заданием на два ближайших месяца, но вшивать в неё ленты было совсем необязательно. Просто всё остальное у нас дома точно было: и нитки, и иглы, и пяльцы.
— Много?
— Штуки три-четыре. Метра по два-три, — растерянно лепетала я, наобум называя количество и метраж. — Разноцветные. Я сама куплю. Только дай денег.
Мать полезла в сумку, протянув мне монеты. Совесть тотчас завопила, что я шпионка и врушка, напрасно вытянувшая из матери деньги, дабы потратить их для отчёта. И это при всём при том, что только вчера обещала быть послушной. И снова-здорово! «Какой уж тут, тебе, Елизавета Азарова, комсомол, если вместо мыслей о Родине и коммунизме, в голове такие глупости?! Признайся, что мечтаешь поменяться с матерью местами и ходить к Вилфриду каждое воскресение, чтобы слушать, как он играет, пока Елена Ивановна рассчитывала бы давление газа в баллоне, в сосуде или в собственной, забитой никому ненужными задачками, черепной коробке! Или станешь отпираться?!». Вопросы были риторическими и мне оставалось лишь молча вздохнуть и, заткнув рот совести кляпом, довести до конца начатое.
— Я с тобой! — ринулась за вышедшей во двор матерью.
— Коз покорми!
— Потом. Сперва куплю ленты. Туда и назад!
Мать окинула меня странным взглядом и будто бы прекрасно поняла, почему мне так срочно понадобилось идти прямо сейчас. Чёрт! А мы ведь только вчера помирились, а я снова не слушаюсь. И снова как-то вроде бы и не из упрямства, и ни капельки не назло, а просто… Так уж выходит.
Некоторое время мне удавалось справляться с желанием узнать причину столь неожиданно изменившегося места проведения уроков Гесса. К тому же, как я и думала, на улице то и дело встречались соседи, перекидываясь с нами парой-тройкой фраз. Но чем дальше мы отдалялись от дома, тем сильнее билось сердце, а любопытству, в отличие от совести, закрыть рот совершенно не удавалось.
— А почему теперь ты сама должна ходить к Гессам? — наконец спросила я, совершенно потеряв страх относительно того, что она может догадаться о моих шпионских играх. Пусть догадывается! Не пойман — не вор.
— Любовь Павловна обещала доплату за то, что буду заниматься с Вилфридом, пока она и Генрих ездят в гости к своим приятелям и на базар.
— А это надолго?
— Наверное, до конкурса. А, может, и потом… Но это вряд ли, — обречённо вздохнула мать, похоже, весьма сомневаясь в положительном исходе состязания.
— Нет. По времени.
— Часа на два, на три. Боится, что он в их отсутствие набедокурит. Так что я теперь ему навроде няньки. А чего боятся?! Не понимаю. Фрид и так много музицирует, а ещё любит читать, особенно книги о химии. Он не будет просто так лоботрясничать, как старший. Вот тому бы можно и няньку. Любовь Павловна жаловалась, мол, за лето как подменили. Еду из дома таскал, да половину улицы кормил, а потом ещё и курить начал. А как гулять запретили — так только и делает, что крутит во дворе веломашину и ничего кроме ему не надо. Ни одной книжки за лето не прочитал. Теперь, поди, и учиться из-под палки будет.
Да уж, хорошо, хоть мать не знает, что я тоже входила в ту самую половину улицы. И вообще, почему она так говорит о Вальдемаре?! Что плохого в том, что он возится с велосипедом?! Будь бы у меня такой, я бы тоже то и дело крутила бы его и во дворе, и на улице, и днём, и ночью. Только вот вы, дорогие мамочка и папочка, несмотря на все просьбы, до сих пор мне его не купили!
— А этот конкурс… Скоро? — подвела я разговор к тому, кто интересовал меня гораздо больше.
— В начале ноября. А финалисты будут выступать на Октябрьскую. Возможно, даже сам Прокофьев приедет!
— Автор сюиты номер 2, опуса 64 из балета «Ромео и Джульетта»?
— Запомнила! — с хитрецой и толикой осуждения взглянула на меня мать, прекрасно догадываясь, почему. Да, Ромео сыграл её так, что от воспоминаний мурашки появляются до сих пор. Скоро он встретит свою Джульетту, а я так и останусь в памяти дочкой училки по музыке или забудусь вовсе. Нет, нет, не пойдёт! Он запомнит меня! Непременно запомнит, как запомнила его я.
— Он пройдёт в финал? — не выдержав, перешла я к одному из самых главных для себя вопросов, из числа тех, что вообще можно задать матери.
Мать тяжело вздохнула:
— Боюсь, что нет.
— С таким учителем, как ты, и не пройдёт?! Вздор! — тотчас же бросилась я поддерживать вечно сомневающуюся в себе мать. Она не раз рассказывала, как в юности её хвалили преподаватели, а сейчас поощряет начальство. И будь она хотя бы вполовину увереннее в себе, чем сейчас, непременно, смогла бы добиться гораздо большего, а не быть простым учителем музыки. Слушая её, я порой тоже начинала сомневаться в себе и придумывать разную чепуху, вроде «не знаю», «не умею», «не смогу», но потом успокаивалась и просто делала. Делала настолько хорошо, насколько хватало сил и мозгов. Какие труды — такие и плоды, и я уверена, что однажды добьюсь всего, что задумала. Осталось только выбрать что именно. Решить, что будет стоить моих трудов и неустанной борьбы.
— Таких, как мы, и гораздо лучше хватает и в области, и в самом Саратове. Нужно смотреть правде в глаза. А она… Вот так запросто, без направления от школы, и даже не спрашивая самого Вилфрида, подала эту заявку. Да ещё и твёрдо уверена, что он тут же затмит всех и сразу.
— Но ведь ты его так нахваливала, — со слегка завистливой насмешкой напомнила я.
— Да, у него прекрасный слух, но к технике исполнения есть масса замечаний.
— Замечаний?!
Я помнила суть тех бестолковых придирок, но хотела, чтобы она повторила их снова. Просто чтобы услышать хоть что-нибудь о нём.
— У него «хейфецевская» постановка. Как у Яши Хейфеца — скрипача-виртуоза.
Ах, вот как это называется и почему!
— Это сейчас модно, говорят, так звук мощнее. Но для конкурса это риск. Кисть выгнута, локоть высоко, хватка глубокая. Техника нестабильная. Если палец соскользнёт хоть на миллиметр — всё, интонация поплыла. Академическое жюри такое не любит. Я вообще удивляюсь, как с таким положением рук у него выходит такая игра!
— Но выходит же! Какая разница как?!
— Увы, но на подобных конкурсах технике уделяют особое внимание. Бывает, её ставят едва ли не выше качества исполнения! Знала бы ты, сколько слёз проливают ребята.
— Так время ведь ещё есть — пусть исправится! Ты ведь уже столько раз сказала ему как надо!
— Лиза, Лиза, сразу видно, как далека ты от музыки! Его руки за много лет запомнили это неправильное положение. Мальчика не исправили вовремя, и переучиваться теперь очень сложно.
— Кто же его учил?!
— Ходил в музыкальную школу, но недолго. В основном, занимался сам. Оно и понятно: когда за дело взялись невежественные люди — уроки превратились в пародию. Вместо того чтобы предусмотреть занятия в разных классах, как было испокон веков, помещения освобождают для парткомов или горкомов, или ещё каких-нибудь -комов, собраний, заседаний и прочего, а детей сгоняют в один единственный кабинет. Обычно самый маленький и неудачный в звуковом плане. Это же всего лишь урок музыки! И на том скажите «спасибо»! Ребята вынуждены играть одновременно. А бывает и по очереди — на чьей-нибудь скрипке. Притом практически независимо от возраста! Просто потому, что у многих нет своей. Но ведь есть элементарные условия! Размерность инструмента! Они упростили стандарты до абсурда, переписали программу! — принялась негодовать мать, порой рассказывавшая отцу о своей работе тоже самое, непрямо ругая большевиков за музыкальную безграмотность. — Но наш ропот никто не слышит! А громче — страшно. Кому без работы сидеть охота?! Правда, говорят, появился у нас в ГорОНО специалист. Из Саратова перевели. Вот он, может, и добьётся. С первых дней отметили, мол, энергичный, амбициозный, хваткий. По возрасту, конечно, зеленоват, но как преподаватель грамотный! Недавно даже свой сборник сочинений издал. Для фортепиано. Поговаривают, мол, на любителя, но всё-таки!
— Значит, он самоучка?! — прерывая мамин возмущённо-восхищённый монолог, продолжила расспрашивать о Вилфриде я.
— Да ну! Ленинградскую консерваторию с отличием закончил! И сам из Ленинграда! Понесла же в нашу дыру нелёгкая…
— Да я не про дядьку этого вашего нового, а про Гесса!
— А-а-а. Про Гесса, — с улыбкой в голосе повторила мать, вызывая во мне лёгкое смущение. — Да, можно сказать и самоучка. Такая осознанность и самодисциплина — большая редкость в его возрасте! Некоторые если и делают что, то только из-под палки, — тут же принялась восторженно говорить о скрипаче мать, заодно ненароком пристыжая меня. — А он, такой молодец! Трудяга! Это, без сомнения, мой лучший ученик! — нахваливала и без того зазнавшегося музыкантишку мама, с каждой фразой вызывая во мне всё большее негодование. — Даже не представляю, что будет, когда комиссия… Музыка — всё, чем он живёт!
— Главное, чем живёт твой любимый ученик — самолюбование и зазнайство! И Вальдемар так говорил, — не сдержавшись, принялась негодовать я. — И может, он, конечно, и лоботряс, но в отличие от брата, очень добрый и простой. Всегда угощал нас сладостями и дарил карточки!
— Вот что, покупай ленты и дуй домой! Зря я начала тебе о них говорить. Зато окончательно убедилась в своих опасениях: неравнодушна к младшему и тянула подачки из старшего. То-то на вашу стаю саранчи Любовь Павловна жаловалась. А я-то по наивности не поверила. Думала, хоть ты ведёшь себя прилично. Не тут-то было. Стыдоба-то какая: попрошайничает, ходит на драки, да дымит по-за углами! Не девочка, а хулиган из подворотни!
— Лучше уж быть хулиганом из подворотни, чем умирать от скуки за нотами, да книжками, как некоторые «трудяги»! И я уже не дымлю! Не считая последнего раза.
Было бы чем. Отец, похоже, прознал, чьи загребущие руки с завидным постоянством попинались в его карманы за «Беломором», и вот уже с месяц как стал носить его при себе, а на ночь прятать в пока что неизвестное мне место.
— Молчать! На сегодня никаких прогулок! Я тебе устрою «умирать от скуки»! Уроки, полы, палисадник, козы и куры. Приду — всё проверю. И не забудь про вышивку! Раз уж понадобились ленты!
— Мама!
Она так долго пыталась вывести меня на чистую воду насчёт братьев, а тут я попалась сама. Язык мой — враг мой. Хорошо, что мать не знает, что делала на лесном озере вместе с Вальдемаром в начале каникул. А теперь она будет проверять и уроки, и вышивку. И если сочинить частушку, выучить историю и ре-шить пару задачек по физике и химии не так уж и долго, то вышивание… Пожалуй, самое нудное из всех занятий. Хотя учительница говорила, что получается у меня очень неплохо. Но я предпочла бы мастерить с ребятами стулья в классы и скамейки в спортзал, чем битый час, ломая глаза, торчать за канвой и пяльцами.
— Чего встала?! Покупай ленты и дуй домой!!!
Я побежала в сторону лавки. Забот на сегодня и, правда, хватало, а я продолжала терять драгоценные минуты, занимаясь слежкой и враньём. Слова матери немного вывели из себя. Но если Бог, по её мнению, есть, и все мы божьи дети, то почему я не могу думать о другом создании и почему не имею права его полюбить? Нина Захаровна говорила, что любовь — божий дар. Может, мои чувства сделают его лучше? Что если ему, как и брату, тоже нужны друзья? А вдруг он тоже влюблён, но боится это осознать?! Но раз я не могу поделиться с мамой и спросить совета, придётся молчать о Фридли, как рыба. Но с кем же поговорить? Сестра ещё очень мала и всё докладывает родителям, Нина Захаровна скажет, что мне ещё рано думать о подобных вещах, Аля посмеётся. А двоюродная сестра Шура далеко и приедет не раньше зимних каникул или весной. Хватит ныть — приказала я себе. Нельзя упустить мать из виду. Я должна узнать, где живёт Вилфрид, для этого я солгала, взяла деньги и осрамила себя перед ней, так пусть всё будет не зря. Я уже упустила шанс узнать у мамы и у «узника» Вальдемара, в какой школе они учатся. Теперь нельзя провалить и план по выяснению адреса.
Я быстро купила первые попавшиеся ленты и выбежала во двор. Мама была уже далеко. Она шла вдоль бараков, стоящих рядом с лавкой и в конце Коммунистической улицы свернула налево. Крадучись, я вслед за ней добралась до искомого дома с флюгером в виде павлина на крыше. Самое подходящее жилище для зазнайки! На улице было почти безлюдно. Очевидно, соседи сейчас на базаре — в центре города. Ограда вокруг добротного кирпичного дома была недоделана, и я двигалась очень осторожно, чтобы остаться незамеченной. Мама поднялась на крыльцо. Через некоторое время я потихоньку проскочила следом. Пригнувшись, я промелькнула мимо окна и оказалась у заветной приоткрытой двери. Проход был завешен лёгким тюлем, и я могла увидеть только узкую прихожую и небольшую часть одной из комнат с распахнутой дверью. Около входной двери стояла большая напольная ваза, с яркой таинственной росписью, похожей на жостовскую . В вазе были какие-то большие, жёлтые цветы. Ветер приподнимал тюлевую занавесь, и я видела прихожую и комнату отчётливее. Обувь, выстроенная в ряд, словно по линеечке, небольшой комод и зеркало вдоль левой стены. За зеркалом и прямо по коридору располагались две закрытых двери. Здесь так чисто и уютно. Свежесть, аромат цветов, лёгкость и теплота окутали меня с головы до ног, почти стерев страх быть обнаруженной. В голове зазвучали светлые и чистые ноты. Хотелось зайти внутрь и остаться. Вдруг из комнаты с приоткрытой дверью набатом раздался голос мамы:
— Какой сквозняк! Тебя может продуть. Закроем окно или дверь?
— Дверь, — услышала я запоминающийся бархатный голос Фрида.
Я ринулась в сторону крыльца. Дверь в дом захлопнулась у меня за спиной. Мне просто несказанно повезло, что мать не выглянула, ведь если бы она заметила меня, то точно не смогла бы сдержать гнева, и Фрид услышал, а может, и увидел бы, кто пришёл. Я на мгновение прижалась к стене и тотчас рванула вперёд, зацепившись подолом платья за перила и невольно издав вопль, который, возможно, кто-то услышал, ведь Фрид ещё не начал играть. На мой возглас послышался звук открывающейся форточки, но, к своему счастью, я успела пронестись мимо окон и заскочить за угол дома, вроде бы оставшись незамеченной. Платье, к моему удивлению, уцелело. Ну, должна же я хоть иногда обходиться без приключений с одеждой! А то выходит уже чересчур предсказуемо. Постояв несколько секунд за углом дома, я услышала шорохи, похожие на скрип железок, и из гаража вышел Вальдемар, вопросительно глядя на меня.
— Привет! — удивлённо и радостно произнёс он и после неловкой паузы, слегка запинаясь, набросился с расспросами: — Ты п-пришла с Еленой Ивановной? Ко м-мне?!
— Я уже ухожу!
— П-почему? Я т-тебе здесь всё п-покажу. Х-хочешь яблок или давай с-срежу цветов, — смущённо предложил он, кивая на кусты роз и хризантем и клумбы с какими-то милыми, пёстрыми растениями. — Какие тебе н-нравятся?
— Ничего не надо! Зря сюда припёрлась.
И я опрометью бросилась бежать от дома Гессов. Что за ерунда?! Веду себя как ненормальная! Надо было с ним поговорить и сказать, что пришла проведать. Я ведь была рада его увидеть. Всё испортило смущение от мысли, что прокралась во двор будто шпионка. А вдруг он растреплет брату, что видел меня здесь — у их дома? Так и до родителей слухи дойдут. Да нет! Не должен. Как же стыдно. Я обвиняла Лягушонка в том, что он подсматривал за мной в лесу, а сама-то оказалась не лучше. Что он теперь подумает? Я такая лицемерная и гадкая.
Вернувшись домой, я порадовалась за Веру, без единой помарки переписавшую предложение из Азбуки и аккуратно убравшую на место все письменные принадлежности. А дальше, с максимальной серьёзностью и ответственностью я приступила к домашнему заданию и остальным делам, что с удовольствием подкинула мне мать. Торопясь всё успеть к её приходу, я почти забыла о разных глупостях, переживая лишь о том, не узнала ли она о моём шпионаже, практически рассекреченном Вальдемаром. Наверное, лучше бы заранее придумать новую небылицу о том, что делала у дома Гессов. И это точно не желание проведать Вальди, ведь с сегодняшнего дня на нашу дружбу наложено уже двухстороннее вето. Но, скорее всего, чтобы я не сочинила, мать, теперь наверняка знавшая о моей влюблённости в скрипача, всё равно всё поймёт.
Итак, задачки решены, история выучена, частушка про шпионку Азу написана. Сейчас домою пол и пойду кормить кур и коз. Прополоть палисадник к приходу матери я, конечно, уже не успею. Ну и вышивкой займусь только перед сном. Ну, хотя бы ленты сгодились и почти идеально подошли к выбранным ниткам. Серп и молот ко дню Революции должны получиться на славу! Так что ложь будет частично оправдана. Но только частично. Эх, Лиза…
А сварю-ка я ещё и обед! Горячая картошечка к приходу мамы — явно будет нелишняя. Может и злиться, в случае чего, будет меньше. Поставив на плиту чугунок, я пошла кормить живность. И так уже припозднилась.

«Аза выдумала повод,
Чтоб за милым проследить.
Только пряталась хреново
И попалась, мать итить!»

— сыпля курам пшено, тихонько напевала я, чтобы отец, возившийся у дровника напротив, ненароком не услышал. В тетради по литературе я, конечно, написала эту частушку немного по-другому. Но что такое народная частушка без матерщины?! Так — пародия!
Подойдя к козам с чаном брюквы, я удивилась их непривычному спокойствию — будто и неголодные совсем. И пить не хотят. Травы на поляне у огорода почти не осталось, а та, что была — уже изрядно пожухла. Наверное, замучили отца блеянием и тот, не дожидаясь матери или меня, накормил и напоил наших рогатых резвушек.
— Коз кормил? — осведомилась я, проходя с непочатым чаном мимо дровника.
— Нет. А разве ты не кормила?! — сурово отозвался отец, словно уже намереваясь отчитать.
— Неа. Да, похоже, и неголодные, и пить не хотят.
— Ну, воду им Верка носила. Спроси, может, и жрать чего дала. Вас-то с матерью хрен дождёшься!
Ну, ясное дело, куда ж без обвинений?! Козий режим, мать их нехай, поважнее, чем у хозяев. Мог бы и сам покормить, раз такой пунктуальный!
— Вера, — прокричала я, заглянув в хату. — Ты козочек кормила?
Сестрица быстро выскочила на веранду в обнимку со скрученной из маминого платка куклой. Вот же ребёнок! И улица не нужна. Только бы кукол — да побольше!
— Да. Они плакали! — с сочувствием отозвалась сестра. — Маму звали. А когда она придёт?
— Вот умница! Скоро, скоро придёт. Уже, наверное, на полпути. Пойдём стол накрывать!
Я деловито принялась показывать сестре, как чистить варёную «в мундире» картошку:
— Вот так. Ножичком. Аккуратненько. Не спеши! Если горячо — не чисти. Сама почищу и накормлю вас всех обедом! Ну, почти уже ужином…
Прямо личный рекорд по производительности труда! Неужели мать не оценит?! А то ишь, Гесс у неё трудяга. Мучить скрипку — тоже мне велик труд! Да что ему ещё делать?! У них и огорода толком нет. На рынок ездят. А в саду почти одни цветы — бабья работа. Да, а где она, не бабья-то?! И стирка — нам, и готовка, и уборка. И дети на нас, и старики, у кого есть. Трудяга… Во новость! А где же хлеб?! Было ведь целых три буханки. И штук пять булок.
— Вера, а ты хлебушек не видела?
— Так я ж его козочкам снесла!
— Как козочкам?! Весь?!
— Ну, они так кушать просили!
Вот оно что! А ведь козам, вроде бы, и хлеб нельзя! Чёрт! И когда это она успела?! Пока я играла в шпионку — Верочка с благими намерениями отравила коз. Скрывать её заботливость в данном случае было всё равно, что прятать в мешке шило. Хлеба нет, а козы разом будто сникли. До конца дня я, мать и отец по очереди ходили наблюдать за нашими полуживыми парнокопытными. Родители почти не ели, как и я. Да и аппетита как-то совсем не было. Стыд, обида и страх за животину. Какая уж тут еда…
Выслушав довольно долгий, исполненный гнева и обильно приправленный русским матерным ликбез отца, на удивление не затронувший за компанию и мать, я на скорую руку и едва ли не по темноте прополола палисадник. Теперь батя тоже перестанет со мной говорить. Правда, его молчание скорее даже радует. Всё равно, я вряд ли услышала бы что-нибудь новенькое, кроме упрёков, которыми вполне способна извести себя сама. Чем благополучно и занялась сразу же, как отец ушёл в ночную смену. Сев за вышивку в укромный уголок за печкой, я едва ли не до полуночи мысленно корила себя за бездумные выходки, что приносят семье всё больше и больше вреда. А ведь мать сказала — покорми коз! Но нет, у меня же были дела поважнее. Чёртов Гесс! Сколько же из-за него неприятностей! Но с другой стороны, почему виноватой осталась только я?! Это ведь Верке вздумалось кормить рогатых хлебом! С чего она вообще решила, что так можно?! Мы ведь такого ни разу не делали. Разве она хоть раз видела?! Сухарями, да, могли иной раз угостить. Да и то — больно жирно! В общем, как бы то ни было, по моей вине, пусть и непрямой, мы не просто лишились недельного запаса хлеба, но и вынуждены были выхаживать коз, у которых от съеденного на голодный желудок свежего хлеба, по всей видимости, стало пищеварение. Животные болели дня три, и всё это время я боялась, что мы останемся без наших кормилиц вовсе. В такое-то время…
В Энгельсе этот год был едва ли не таким же голодным, как 1933. Поволжье — непростой регион для проживания. Скудные почвы сделали голод бичом нашего населения, почти непрерывно хлеставшим народ до изнеможения, а порой и до смерти. То и дело вводились продовольственные карточки, а различного рода государственные распределители урезали и без того весьма скудные пайки. И пока народ опухал и умирал от голода, растущие госзаготовки продолжали выгребать из колхозных закромов всё до грамма. Родители порой питались особенно скудно — отдавая нам лучшие куски, а я своим бесконечным непослушанием лишила нас самого важного продукта питания, источника сил и сытости. Дня через два матери удалось обменять у соседки хлеб на яйца, но я до конца недели решила не притрагиваться к нему в качестве наказания за собственное поведение. Несколько раз за ту неделю я просыпалась от голода, и поначалу неистово злилась на жизнь. Вот только чем меньше оставалось сил, тем чаще наворачивались на глаза слёзы безнадёжности. Я понимала, что в других семьях, особенно в многодетных, люди голодают постоянно, но легче от этого почему-то не становилось.
Желание вырваться из лап нищеты по-прежнему оставалось для многих наивной утопией. Хотелось верить, что когда-нибудь настанет время, когда никто не будет голодать, и в каждом доме будет тепло, уют и красота, не хуже, чем у Полянской или у Гессов. Между тем, в школе нам то и дело вдалбливали слова Карла Маркса: «коммунизм есть действительное разрешение противоречия между человеком и природой, человеком и человеком, подлинное разрешение спора между существованием и сущностью, между опредмечиванием и самоутверждением, между свободой и необходимостью, между индивидом и родом». После этого, глядя на свои затёртые и изобилующие заплатками обноски, а потом на одетого с иголочки скрипача, занятого музицированием, вместо бесконечной рутины в доме и поле, становилось понятно, что до разрешения спора между человеком и человеком и между свободой и необходимостью ещё очень далеко. Так далеко, что мне почему-то с большим трудом верится в возможность построения такого общественного строя.


Послушать аудио-версию главы можно на моём YouTube-канале: https://www.youtube.com/@istoriya_prokudina

Совсем скоро там появится уже восьмая глава. Буду благодарна за поддержку в виде подписки, лайка или комментария!