Цифровой МЭР. Глава 3. Дети Порфавора

Место действия: Частный лофт в Шпиле-7, сектор Альфа.
Время: Время принудительной бессонницы (02:14).
Период максимального выброса синтетического дофамина в системе вентиляции элитного жилья.

Пространство Марка и Евы не имело физических границ. Стены были гигантскими голографическими проекторами. Сейчас на них транслировался подводный каньон из симуляции «Аккапулько»: Глубина — 11 000 метров, Давление — 1100 атмосфер, Вероятность выживания пользователя — 0%.

Ева лежала в кресле-саркофаге. От затылка отходил тонкий оптический кабель, подключенный к напольному серверу. Ее зрачки под закрытыми веками метались с частотой бета-волн. Она путешествовала по чужим воспоминаниям, купленным на черном рынке данных у синдиката «Пуазон».

Марк сидел на краю стеклянной консоли, болтая ногами над пропастью в сорок этажей. В его руке дымилась палочка нейростимулятора класса «Зеро». Дым имел запах озона и жженой плоти.

Глубинное размышление Марка (внутренний монолог)

«Отец думает, что купил нам вечность. Он смотрит на свои графики котировок "Бериос" и считает, что это и есть наша кровь. Идиот. Мы — первые люди в истории, которым абсолютно нечего желать. Все базовые потребности убиты их заботой еще в колыбели. Голод? Смарт-пластыри насыщают кровь аминокислотами через кожу. Секс? Зачем пачкаться о чужую потную биомассу, если "Аккапулько" продает тактильные иллюзии уровня квантовой неопределенности? Страх? Датчики "Газиона" вычистили воздух от бактерий и случайностей. Отец построил идеальный гроб и удивляется, почему мы хотим разбить крышку. Наша ненависть к нему — это не бунт бедных против богатых. Это бунт нарисованного человека против холста. Я ненавижу плитку за то, что она ровная. Я ненавижу гранит за то, что он холодный. Но больше всего я ненавижу этот дым. Он единственный, кто все еще обжигает мне легкие по-настоящему».

— Ты опять сливаешь ее память без фильтра, — голос Марка прозвучал хрипло. — Твоя кора сгорит раньше, чем тебе исполнится двадцать один. Наследство достанется мне одному, сестренка.

Ева содрогнулась в кресле и выдернула кабель. На кончике оптоволокна дрожала мутная капля ликвора. Она открыла глаза. Настоящие белки были залиты красным от лопнувших капилляров.

— У нее был сын, — прошептала Ева. Голос звучал неестественно, словно синтезированный динамиком. — В Третьей марсианской колонии. До того, как они взорвали орбитальный лифт. Его звали Томас. Когда падал лифт, он смотрел вверх и смеялся, потому что думал, что небо падает ему в руки. Файл обрывается на моменте удара. Красиво. — Это пиратский контент, Ева. Если фильтры «Пуазона» засекут эту утечку, твой социальный рейтинг упадет ниже плинтуса. Тебе придется дышать воздухом сектора Гамма. Настоящим. — Воздух Гаммы пахнет людьми, — Ева села, разминая шею. Послышался сухой хруст позвонков. — А здесь пахнет только деньгами отца. Знаешь, какой сегодня индекс счастья в нашем секторе? — Девяносто восемь из ста. — Девяносто девять. Один процент — это статистическая погрешность самоубийц. Мы живем внутри ошибки округления, Марк. Папа стерилизовал мир так тщательно, что даже наши кошмары теперь лицензированы корпорацией.

Диалог: Анатомия презрения

Марк щелкнул пальцами. Шторы из умного стекла начали медленно темнеть, имитируя закат, которого никто из них никогда не видел.

— Он хочет переписать активы, — сказал Марк, глядя на свое отражение в темнеющем стекле. Лицо казалось бледным пятном. — Разводится с матерью ради этой стальной суки Анниты. — Чтобы вывести кэш из-под налога на смерть, — фыркнула Ева. Она подошла к брату и забрала у него стимулятор. Сделала глубокую затяжку. — Мама будет плакать в своей оранжерее. Орхидеи сгниют от избытка минеральной воды. Очень трагично. Очень органично. Совсем не похоже на нас. — Почему мы его ненавидим? — внезапно спросил Марк, поворачиваясь к сестре. — По-настоящему. Не за деньги. Деньги — это просто цифры. Мы могли бы стать богами этого города, если бы захотели. Но каждый раз, когда я смотрю на него... я вижу пустоту, упакованную в костюм за пятьдесят тысяч кредитов. Он убил в себе животное, чтобы стать идеальным алгоритмом. И теперь требует, чтобы мы им гордились.

Глубинное размышление Евы (внутренний монолог)

«Мы для него — витрина.
Демонстрация того, что система работает настолько хорошо, что может позволить себе содержать бесполезные элементы. Мы — его самый дорогой арт-объект. Он смотрит на меня и видит не дочь, а подтверждение собственной гениальности: "Смотрите, мой генетический код произвел такую красоту, которая способна испытывать экзистенциальный ужас при идеальном индексе комфорта". Ему плевать, жива ли я. Ему важно, чтобы моя депрессия была эстетически выдержана в холодных тонах. Я курю яд не потому, что хочу умереть. Я курю его, чтобы доказать своему метаболизму, что он все еще принадлежит мне, а не корпоративной лаборатории "Нефтронио"».

— Он приходил ко мне вчера, — сказала Ева. — Садился на край моей кровати. От него пахло дезинфекцией. — Что хотел? Проверить уровень твоего эстрогена? — Он принес чип. Сказал, что загрузил туда наше детство. Только хорошее. Без ссор, без криков, без развода. Идеальная симуляция семьи. Предложил мне вставить его в разъем и жить там. Сказал: «Там ты будешь счастлива, милая». — И что ты сделала? — Я вставила его в мусорный измельчитель. Прямо при нем. — Ева улыбнулась, но в ее глазах стояли слезы чистого, незамутненного бешенства. — Знаешь, что самое страшное, Марк? Он не разозлился. Он расстроился. Как будто я сломала дорогую игрушку. Он вздохнул и сказал: «Это было неразумно. Этот чип стоил дороже, чем год аренды твоей текущей личности».

Марк запрокинул голову и рассмеялся. Смех эхом отразился от стеклянных стен. Это был звук ломающегося льда.

Диалог: Широкая нога и голодная душа

Дверь лофта бесшумно отъехала в сторону. На пороге стоял Серхио. Он выглядел безупречно. Ни капли дождя, ни единой складки. Его присутствие мгновенно снизило температуру в комнате на два градуса — климат-контроль считывал его раздражение.
— Вы используете запрещенные стимуляторы, — констатировал он вместо приветствия, кивнув на руку Евы. — Штраф списан автоматически. Ваша квота на диссоциативы исчерпана. Следующая доза будет стоить вам десяти лет жизни в кредит «Бериос». — Купи нам весь банк времени, папочка, — лениво протянула Ева. — Или боишься, что мы станем бессмертными быстрее тебя?

Серхио прошел в центр комнаты. Его взгляд скользнул по голограмме океана.
— Вы живете во дворце и ведете себя как крысы в канализации Старого Порта, — его голос был лишен интонаций. — Я дал вам доступ к любому узлу реальности. Чего вы хотите? Землю? Луна уже поделена между синдикатами. Марс горит в корпоративных войнах «Газиона». Чего вам не хватает? — Трещины, — тихо ответил Марк.

Серхио замер. — Какой трещины? — В асфальте. Настоящей. Чтобы палец порезать можно было. Чтобы боль шла снизу вверх, а не сверху вниз по кабелю в затылок. Мы умираем от скуки, отец. Ты заразил нас своим бессмертием. Мы — призраки в твоей операционной системе.

Глубинное размышление Серхио (наблюдающего со стороны сцены) «Они стоят передо мной, мои дети. Моя лучшая ошибка. Они думают, что понимают цену жизни, играя со смертью в симуляциях. Они идиоты. Жизнь стоит ровно столько, сколько стоит ее защита. Я потратил триллионы, чтобы эта комната не обрушилась им на головы, чтобы вирус не сжег их синапсы, чтобы бомба радикалов из сектора Эпсилон не превратила их кости в пепел. А они хотят... боли? Крови? Они смотрят на мою пустоту и называют ее мертвой. Пусть. Пока они ненавидят меня, они существуют. Ненависть — это тоже метаболизм. Главное, чтобы завтра утром счета оплачены, а их индексы благонадежности позволяли им открывать двери пентхауса. Мой долг выполнен. Я родил богов, которые мечтают стать калеками».

— Боль делает вас глупыми, — отрезал Серхио. — Она снижает производительность труда. — Мы не собираемся работать, — усмехнулся Марк. — Это твоя привилегия — строить империю. Наша привилегия — прожирать ее. Мы будем жить на широкую ногу, пока твои сервера не остынут. Мы будем нюхать пепел сожженных тобой миров и смеяться тебе в лицо. Потому что ты можешь купить всё, кроме права быть нашим отцом. Для этого нужно было хотя бы иногда ошибаться, старик. Хотя бы раз споткнуться на своей идеальной плитке.

Серхио молча развернулся. У самой двери он остановился. — Индекс вашего счастья понижен до сорока пунктов, — бросил он не оборачиваясь. — Система переводит вашу зону питания на белковый суррогат третьего сорта. Приятного аппетита. Надеюсь, вкус дерьма добавит вашим жизням той подлинности, которой вы жаждете.

Дверь закрылась. Маршрут лифта отца отобразился на стене красной уходящей линией.

Ева подошла к стеклу и прижалась к нему лбом. — Он исчез, — прошептала она. — Растворился в пикселях. — Он никогда и не появлялся, — ответил Марк, гася остатки стимулятора. — Пойдем. Загрузи мне воспоминание о том мальчике на Марсе. Хочу посмотреть, как выглядит настоящее небо, когда оно падает.

Внизу, под километрами бетона и гранита цвета венозной крови, город Порфавор продолжал дышать теплом миллионов тел, превращая человеческую агонию в дешевое электричество для своих бесконечных огней.