Сокол у портала -13. Э. Питерс

Элизабет Питерс.


                СОКОЛ У ПОРТАЛА


ГЛАВА 13

 
 
Раны мои были незначительны, но девушка настояла на том, чтобы перевязать их полосами ткани, оторванными от её полупрозрачного облачения...
 
Мои предложения рассредоточиться в поисках скрывшегося убийцы были единодушно отвергнуты. Рамзес утверждал, что не может сказать, с какой стороны раздались выстрелы; Нефрет заявила, что такие меры будут в высшей степени безрассудными; Лия указала, что сгущающаяся темнота сделает поиск бесполезным. Давиду не предоставили возможности сказать что-либо, а резкие комментарии Эмерсона не могут быть воспроизведены на этих страницах.
Так что мы закончили собирать вещи и отправились домой. К тому времени, как мы подошли к дому, начался сильный дождь. Поток воды рухнул в фонтан и, выплеснувшись, образовал лужи на полу двора, выложенном плиткой. Фатима вовремя заметила приближавшийся шторм и переместила всю мягкую мебель и подушки под укрытие.
Как только Эмерсон увидел, что его драгоценные ящики с костями и обломками надёжно уложены, то тут же двинулся через двор к воротам. Я ожидала этого, поэтому сумела перехватить мужа, когда он добрался до тахтабоша (304), где на одной из скамеек сидел привратник, укрывшийся от дождя.
– Ну и куда ты спешишь? – резко спросила я. – Ты промок до нитки. Немедленно смени одежду.
– Зачем? Я сейчас снова промокну, – ответил Эмерсон.
Дверь на улицу открылась, впустив Рамзеса и Давида, которые отводили лошадей в конюшню.
– В чём дело? – спросил Давид.
Я не могла винить его за вопрос; мы с Эмерсоном выглядели, скажем так, настроенными воинственно.
– Я пытаюсь помешать ему броситься в дом мистера Рейнольдса с обвинениями в попытке убийства, – объяснила я, ещё крепче сжимая рукав рубашки моего вспыльчивого мужа. – Ты ведь собирался именно туда, не так ли, Эмерсон?
– Я хочу добраться до него, пока он не успел скрыть улики, – прорычал Эмерсон. – С дороги, Пибоди!
– Уже слишком поздно, – спокойно произнёс Рамзес. – Если вообще имелись какие-то доказательства, которые требовалось скрыть.
– Совершенно верно, – согласилась я. – Сейчас нам необходимо спокойное и хладнокровное размышление, а не импульсивные действия. Значит, так: все уходят и переодеваются, а затем мы собираемся в гостиной на военный совет!
Поскольку мне было необходимо вначале убедиться, что Эмерсон выполнил то, что от него потребовали, и только потом позаботиться о своих нуждах, к совету я присоединилась последней. В гостиной было довольно уютно: горели лампы, за открытыми окнами тихо шелестел дождь. Нефрет поделилась с Лией сухой одеждой, на Давиде была одна из галабей Рамзеса, а Джеффри...
Я совершенно забыла про него! И из-за чувства вины приветствовала теплее, чем того требовала ситуация. В ответ на мой вопрос он объяснил, что вернулся в дом днём, намереваясь отдохнуть несколько минут, и крепко заснул. И в этот момент его речь прервал приступ кашля.
– Кашель всё сильнее, – заметила я. – Вам лучше позволить мне… э-э… позволить Нефрет…
– Возможно, он позволит тебе, – улыбнулась Нефрет моей непреднамеренной оплошности, но на её гладком лбу появилась морщинка. – Он отказывается обращаться к врачу или разрешить мне его осмотреть.
– Это всего лишь пыль, – возразил Джеффри.
– Выпейте виски с содовой, – буркнул Эмерсон. Он достаточно нетерпим в к недомоганиям – как к своим, так и к чужим. – А теперь мы можем перейти к делу. Нефрет рассказывала вам о последнем умопомрачении вашего друга Рейнольдса?
– Да, сэр, – тихо промолвил Джеффри. – Я думал, что ему лучше.
– Мне кажется, – вмешался Рамзес, – что все вы игнорируете один из основных принципов британского законодательства (305). У нас нет никаких доказательств того, что стрелял Джек Рейнольдс.
– Я пытался получить это доказательство, когда твоя мать помешала мне, – ответил Эмерсон, с недружелюбным взглядом всучив мне виски с содовой.
Рамзес наклонился вперёд, положив руки на колени и сцепив пальцы.
– Это всё очень хорошо, сэр, и я согласен, что кто-то должен нанести Джеку визит; но сначала мы должны подумать о том, что надеемся узнать. У него было достаточно времени, чтобы вычистить и заменить оружие. Если у него есть алиби на решающий момент – хорошо; если что более вероятно, алиби нет, это всё равно не является доказательством вины.
– Хм-мм, – промычал Эмерсон. – Но спросить-то не повредит, так ведь? Не разрешите ли вы мне навестить Рейнольдса и с предельной тактичностью и деликатностью поинтересоваться, где он был и чем занимался сегодня днём примерно в указанное время... Да, а когда именно?
Последовало ещё одно короткое и безрезультатное обсуждение. Никто из нас не следил за временем. В конце концов Эмерсон заявил, что мы достаточно долго разговаривали и что он собирается немедленно уйти. В одиночестве.
Естественно, я отправилась вместе с ним. Дождь почти прекратился, и нас окружал свежий ночной воздух. У Эмерсона был фонарик, а у меня – зонтик. Муж не хотел залезать под него вместе со мной или идти рядом, утверждая, что спицы постоянно бьют его по лицу, поэтому мы пробирались сквозь лужи и кучи грязи, как два незнакомца, случайно движущиеся в одном направлении.
Я была занята своими мыслями, как и Эмерсон – я не сомневалась – своими. Я уговаривала Лию с Давидом остаться и поужинать с нами, но была уверена, что они уедут вскоре после ужина, и Рамзес вместе с ними – и что вскоре после этого он и Давид отправятся в Каир, подвергая себя одному Богу ведомо какой опасности. Мне вдруг захотелось, чтобы Рамзеса поразила пуля – конечно, не в жизненно важный орган, а в такое место, которое обездвижило бы моего сына на несколько дней.
Маленький дом, когда-то наполненный весельем и безобидными (по большей части) удовольствиями, выглядел заброшенным и безлюдным. В окнах мерцали слабые огоньки. Капли дождя заунывно падали с окружающих деревьев. Привратник спрятался внутри дома. Нам пришлось стучать и звонить в течение нескольких минут, прежде чем последовал ответ – совсем не гостеприимный.
– Убирайся отсюда, – крикнул голос по-арабски. – Эффенди нет дома.
Эмерсон заревел в ответ. Не узнать его голос невозможно; не успел он произнести и нескольких слов, двери распахнулись, и пресмыкавшийся слуга провёл нас внутрь. Мы отправили его сообщить о нашем появлении, а я тем временем пыталась уговорить Эмерсона вытереть ноги.
– К чему беспокоиться? – спросил он, критически оглядывая неопрятный холл.
Нас заставили ждать довольно долго, и Эмерсон понемногу стал выходить из себя, но тут в холле появился человек. Читатель, возможно, догадается об удивлении, которое я испытала, увидев Карла фон Борка. Впрочем, мне не следовало удивляться, поскольку я припомнила слухи о том, что Карл имел привычку проводить много времени со своим другом Джеком, хотя не могла представить, что у них общего, помимо интереса к египтологии. Только когда он поклонился и пригласил нас в гостиную, я сумела хорошенько его рассмотреть.
Очевидно, они с Джеком проводили дома один из уютных мужских вечеров. Мужские представления об уюте – выглядеть как можно более неопрятным. Карл поспешно поправил куртку, так как она была застёгнуто криво; его попытка пригладить волосы руками не увенчалась успехом. Лицо раскраснелось, глаза бегали по сторонам. Он начал извиняться за Джека, который, по его объяснениям, заболел.
– Пьянством, вы хотите сказать? – поинтересовалась я. – Мне очень жаль, Карл, что вы поощряли его слабость, выпивая с ним.
– Не выпивая, – возразил Эмерсон. Его нос сморщился. Одним длинным шагом он подошёл к двери кабинета Джека и повернул ручку.
Джек, растрёпанный, без пиджака, развалился в кресле, сонно уставившись на дверь. Диванные подушки были разбросаны во все стороны, поэтому я предположила, что Карл отдыхал на этих предметах мебели, когда слуга позвал его. На соседнем столе лежали пепельница, трубка и тарелка миндального печенья, одно из которых надкусили. Джек держал трубку в расслабленной руке. Дым, плывший по комнате, не имел аромата обычного табака. Это был тот же странный запах, который я когда-то приняла за признак гниения. Теперь же в его происхождении не оставалось никаких сомнений.
Я повернулась к Карлу.
– Какой стыд! – воскликнула я. – О, Карл, как вы могли? Что бы сказала Мэри?
Его глаза наполнились слезами. Он вскинул руку, чтобы закрыть лицо.
– Мне одиноко было так без неё, – выдохнул он. – Und fur die Kinder. Ach, Gott, ich habe опозорен – предал meine Geliebte ... (306)
Рыдания заглушили его речь, становившуюся всё более бессвязной. Я рассеянно похлопала его по плечу. Эмерсон вынул трубку из руки Джека и энергично потряс его. Единственным ответом была слабая улыбка.
– Слишком много, – пробурчал Эмерсон. – Эффект исчезнет через несколько часов. Как долго вы находитесь с ним, фон Борк?
Его резкий тон вернул Карлу некое подобие мужественности. Он вытер глаза тыльной стороной ладони.
– Ich weiss nicht, Herr Professor (307), – пробормотал он. – Долго.
Я передала ему свой носовой платок.
– Возьмите себя в руки, Карл. Жизненно важно, чтобы мы получили от вас связное заявление.
– Я сомневаюсь, что нам это удастся, – сухо заметил Эмерсон.
Путём прямого опроса нам удалось получить от Карла несколько обрывочных сведений. Он был в Каире, в Институте, а не в Гизе. Когда он подошёл к дому, светило солнце... По крайней мере, ему так казалось. Джек прибыл вскоре после него. Нет, увы, он не может вспомнить, спустя сколько времени. В какой-то момент пошёл дождь... С тех пор они с Джеком находились вместе. Что до гашиша, то они баловались им не в первый раз. Но всю эту дрянь раздобывал Джек. И Карл не знает, где именно.
Нашего друга охватила такая глубокая депрессия, что он не мог даже плакать. Вскоре стало ясно, что мы больше ничего не получим от него – если вообще получим.
Эмерсон отказался от допроса и перешёл к оружию. Ключ торчал в замке; муж повернул его и открыл дверь.
– Я вижу только один из знаменитых кольтов.
– Джек упомянул несколько дней назад, что оружие украли.
– Как раз то, что он сказал бы, если бы намеревался использовать его для убийства, – заметил Эмерсон. – Однако сегодня днём стреляли не из револьвера. – Он снял каждый предмет со своего места и осмотрел его. – Нет, – сказал он по завершении осмотра. – Если чем-то из них и пользовались, то затем разрядили и вычистили. По крайней мере, у него достаточно здравого смысла, чтобы не оставлять заряженное оружие в шкафу. Нам больше нечего здесь делать, Пибоди.
– Разве мы не должны допросить слуг, Эмерсон?
– Бесполезно, – отмахнулся Эмерсон. – Они скажут то, что им приказали, или то, что, по их мнению, мы хотим услышать. Фон Борк, завтра я снова поговорю с вами.
Скрючившаяся фигура едва слышное пробормотала:
– Ja, Herr Professor…
– Не делайте глупостей, – произнёс Эмерсон.
Выход из этого дома напомнил выход из тюрьмы – из темницы, где двое мужчин скованы цепями, разорвать которые сложнее, чем любые материальные оковы. Эмерсон глубоко вдохнул чистый ночной воздух.
– Не раскрывай клятый зонтик, Пибоди, дождь прекратился. Странно, не правда ли, что наш старый друг фон Борк снова предоставил алиби подозреваемому в убийстве?
– Не могу поверить, что он сознательно солгал, Эмерсон. Он так раскаивался после того случая и был так благодарен за то, что мы простили его (308). Возможно ли, что Джек ввёл его в заблуждение? Наркотики порой производят странное и необычное воздействие.
– Ты безнадёжно мягкосердечна, любимая. Но права насчёт непредсказуемых эффектов гашиша. Они зависят от конституции потребителя и чистоты вещества. Эйфория – самая распространённая реакция, поэтому люди и пользуются чёртовой гадостью, но есть и другие, и большинство из них легко подделать.
Облака поднимались; звёзды мерцали в небе над Каиром. Шаги Эмерсона замедлились. Он достал трубку, и я отпустила его руку, чтобы он мог набить трубку табаком, осознавая необходимость любимого подспорья для рациональных рассуждений.
– Ты имеешь в виду, что раскаяние Карла было притворным, Эмерсон? Что он всё это время разыгрывал спектакль?
– Возможно.
– Но это будет означать... Господи Всемогущий, это будет означать, что Карл – тот человек, который нам нужен! Он снабдил Джека наркотиком, сделал вид, что курит вместе с ним – воспользовался ступором Джека, чтобы скрыться и последовать за Рамзесом... Знаешь, он не очень-то помог Джеку с алиби. Очень расплывчато говорил о времени.
Вспыхнула спичка. Эмерсон усмехнулся.
– Снова поспешные выводы, Пибоди. В твоём сценарии есть ряд дыр. Мы постепенно приближаемся к истине, но по-прежнему далеки от понимания того, как различные события сочетаются друг с другом – наши «несчастные случаи» в Завиет-эль-Ариане, торговля наркотиками, подделки, убийство Мод Рейнольдс.
– Ты веришь, что есть общий знаменатель?
– Должен быть. Игра несправедлива, если его нет.
– Бог, – заметила я, – не всегда играет честно.
– Вот почему я в него не верю. Порядочному божеству полагается иметь лучшие манеры, чем существам, которых он создал из грязи.
Я предпочитаю избегать богословских дискуссий с Эмерсоном. Его мнения удручающе неортодоксальны, а иногда и неприлично близки к моим собственным размышлениям.
Мы подошли к нашему дому; привратник был готов впустить нас. Я вздрогнула.
– Эмерсон, не можем ли мы сегодня вечером удержать мальчиков от поездки в Каир?
– У тебя очередное ужасное предчувствие, Пибоди?
– Мне не нужно предчувствие, чтобы знать, что они будут в опасности. Давид рассказал мне, что случилось прошлой ночью. Это очень подозрительно.
– Тебе всё кажется очень подозрительным, – согласился Эмерсон. – Но я знаю, о чём ты. У нас будет ещё один совет с мальчиками сразу после ужина.
Мы сразу пошли ужинать, потому что задержались дольше, чем я рассчитывала, и Эмерсон принялся угощать остальных повествованием о том, что мы нашли у Джека. Не самый подходящий разговор для застольной беседы, но, с другой стороны, большинство наших разговоров и не являются таковыми.
Из всех нас больше всего разволновался Джеффри.
– Гашиш! Это даже хуже, чем я опасался. Где Джек умудрился его достать?
– Поскольку это незаконно, приходится проявлять некоторую осмотрительность при попытках его раздобыть, – ответил Рамзес. – Но найти совсем не сложно.
– И Карл… – пробормотала Нефрет. Я знала, что она думала о Мэри и детях.
– Не будем тратить время на напрасные сожаления, – бодро перебила я. – Лучше напряжём наш коллективный разум для поиска ответов на вопросы, возникшие в связи с этим открытием.
Согласие было единодушным, но ответов было мало; отчасти сложность заключалась в том, чтобы избежать другой «гашишной связи», как я назвала её. Я понимала настойчивое требование Рамзеса не рассказывать Нефрет об этом аспекте дела, но отсутствие каких-либо упоминаний о вышеуказанном предмете делало обсуждение дьявольски трудным — особенно с учётом того, что мы узнали в тот вечер. Несколько раз я была на грани того, чтобы проговориться, и Рамзес сидел, словно хищная птица, ожидая промаха, в полной готовности наброситься на виновного.
Под конец Эмерсон заявил:
– Я обещал фон Борку ещё раз немного поболтать с ним завтра. И одновременно поговорю с Рейнольдсом. Если я больше ничего не смогу сделать, то, по крайней мере, вселю в него страх перед Богом.
– Скорее, страх перед Эмерсоном, – хмыкнула я. – Разве ты не можешь забрать у него оружие?
– А это мысль, – признал Эмерсон, поглаживая подбородок. – Его арсенал слишком удобен – не только для Рейнольдса, но и для любого, кто решит помочь самому себе. Я помню, что одна кража уже произошла. Вы случайно не знаете, что было украдено, Джеффри?
– Нет, сэр. – Нежные губы юноши скривились от отвращения. – Я уже говорил, что ненавижу огнестрельное оружие. И не отличу одно от другого.
– Ты говорил о кольтах, – произнёс Рамзес. – Их было двое – новые служебные револьверы (309), сорок пятого калибра. У него также есть – или были, я видел коллекцию в тот день, когда мы впервые пошли на ланч с Рейнольдсами – дробовик-винчестер с продольно-скользящим затвором и двадцатидюймовым стволом, две винтовки, «Спрингфилд» и «Маузер Гевер», а также пистолет Люгера (310).
Наблюдая за скептическим взглядом Джеффри, я объяснила:
– Память редко подводит Рамзеса, Джеффри. Ну, Эмерсон? Что-нибудь из них пропало?
– Только один из кольтов. Рейнольдс не единственный мужчина в Каире, у которого есть винтовка, но... Хм-мм, да. Завтра я избавлю его от коллекции.
Когда дождь закончился, мы вышли во двор пить кофе. Я не собиралась позволять Рамзесу уйти от меня без личной беседы – или, как он бы назвал это, лекции – и ломала голову, пытаясь придумать, как это осуществить, когда Нефрет извинилась за себя и за Джеффри. Он сильно кашлял весь вечер, и я видела, что девушка беспокоится за мужа. Они ушли рука об руку; как только за ними закрылась дверь, я повернулась к сыну.
– Я надеюсь, что после провала твоего плана прошлой ночью и нападения на тебя сегодня днём тебе пришло в голову, что вечером лучше не выходить на улицу.
– Шш-шш! – прошипел Эмерсон, беспокойно оглядываясь через плечо.
– Твой шёпот громче моей обычной речи, – ответила я. – Никто не может подслушать. Боже милостивый, как это неудобно – держать что-то в секрете от наших самых близких и родных! Рамзес, я хочу получить от тебя обещание.
– У тебя оно есть. 
– Было бы крайне безрассудно… О...
Эмерсон наклонился вперёд, и Давид придвинул свой стул поближе. Мы выглядели как группа заговорщиков, склонивших головы поближе и шипевших друг на друга.
– Что заставило тебя передумать? – не унималась я, оказавшись нос к носу с Рамзесом. – Поскольку не думаю, что тебя тронула забота о чувствах твоей матери.
– Простая логика, – ответил Рамзес, отказываясь глотать наживку. – Прошлой ночью мы находились под наблюдением. Мне потребовалось больше времени, чем следовало бы, чтобы осознать этот факт, а потом у нас возникли трудности при попытке ускользнуть от этих типов. Как они нас заподозрили, не знаю.
– Обнаружили, что ты болтаешься на верёвке за окном? – саркастически предположил Эмерсон.
– Одна из возможностей. Дело в том, что мы не можем снова использовать эти маски, и продвижение в организацию с другого направления займёт много времени. Поскольку теперь мы знаем, что человек, за которым мы охотились, одновременно является фальсификатором, то можем использовать другие методы.
– Деловой мошенник, – прорычал Эмерсон своим обычным тоном. Я немедленно заставила его замолчать. Он выругался – тихо – и наклонился ближе. – Торговля наркотиками, изготовление подделок и раскопки древних памятников. Не говоря уже об убийстве и организации несчастных случаев для нас. Мы до сих пор не уверены в его мотивах.
– Они должны быть разработаны так, чтобы удержать нас подальше от этого места, – пробормотал Давид. – Сегодняшнее нападение на Рамзеса не может быть результатом нашего расследования торговли наркотиками. Они никак не могли узнать, кто мы на самом деле.
– Информатор в полиции? – спросила я.
Рамзес покачал головой.
– Расселл – единственный, кому известны наши личности. Он слишком хороший полицейский, чтобы позволить этим сведениями просочиться. Сегодняшнее нападение напоминало предыдущие «несчастные случаи», и это предполагает, что мотив – тот, который предложил мистер Вандергельт.
– Да, но что за… – Эмерсон поймал себя на мысли. – Ад и проклятие!
– Совершенно верно, – согласился Рамзес. – Это же сущая дьявольщина — шептаться и плести интриги, не правда ли? Я думаю, что наш друг немного встревожен. Мы давили на него с нескольких разных сторон, и должны продолжать давление. Хочешь, отец, я завтра вернусь на работу? В данных обстоятельствах я считаю, что мы должны сосредоточить свои силы.
– Мистеру Рейснеру это не понравится, – заметила я. – Особенно, если Джеффри останется с нами, как и намеревался – помните его заявление?
– Значит, Рейснеру придётся с этим смириться, – отрезал Эмерсон.

 

ИЗ РУКОПИСИ Н:
Удалявшиеся шаги были лёгкими, как у ребёнка; тихий щелчок закрывавшегося замка разбудил Рамзеса, но мозг, затуманенный сном, реагировал медленно. Рамзесу потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что он лежит на кушетке в отцовском кабинете. Когда он вспомнил, слабая улыбка изогнула его губы. Эмерсон приказал остальным отправиться на раскопки, а ему – отдохнуть. Должно быть, он крепко проспал несколько часов. Судя по свету, перевалило далеко за полдень.
Встав, он потянулся, зевнул и вышел. Он нашёл Сеннию во дворе в компании Басимы; девочка бегала от фонтана и обратно с ведёрком, которым поливала цветы, пол и Гора. Увидев Рамзеса, она уронила ведро и подбежала к нему, визжа от удовольствия.
– Она очень мокрая, – предупредила его Басима.
– Да, я вижу. Всё в порядке, Басима, – добавил он, смеясь, когда пара влажных ручонок обвила его шею, а промокшее тельце вымочило рубашку. – В любом случае мне нужно переодеться.
– Нет, пока ты не поешь, – заявила Фатима, появившись в дверном проходе. – Отец Проклятий сказал, что ты работаешь, и запретил тебя беспокоить, но нехорошо так долго оставаться без еды. Я принесу суп, холодную баранину, салат и хлеб и…
– Нет, не беспокойся. Мы с Сенией выпьем утренний чай. Хорошо, птичка?
– Варенье, – отозвалась Сенния.
Она быстро осваивала английский, хотя её речь по-прежнему представляла собой удивительную смесь обоих языков. Сидя у Рамзеса на коленях, она объяснила ему, что для цветов нужно много воды, и что она помогает им выглядеть красиво.
– Как ты думаешь, Гор выглядит красиво, когда его поливают? – спросил Рамзес. Кот кисло посмотрел на него.
Но, отвечая на детскую болтовню, он какой-то частью своего разума вдруг припомнил звук, который его разбудил. Если это не Фатима заглянула посмотреть, хочет ли он еды или питья, то кто? Или этот вкрадчивый, еле слышный звук – лишь плод его воображения?
Когда Фатима вернулась с чаем, едой и молоком для Сеннии, он небрежно бросил:
– Как я понимаю, остальные всё ещё на раскопках.
– Все, кроме Джеффри-эффенди. Он сказал, что плохо себя чувствует, и ушёл в свою комнату, чтобы отдохнуть. Надеюсь, он не так уж серьёзно болен. Он не очень-то крепок.
– Он сильнее, чем кажется, – отозвался Рамзес. – Нет, птичка, кошки не любят варенье. И не ешь его из той же ложки, которую ты суёшь в рот Гору.
Она отвлекала его и дарила радость — невольная виновница его страданий и в то же время одна из немногих, позволявших ему хоть ненадолго о них забыть. Несомненно, матушка могла бы сочинить меткий афоризм об иронии этой ситуации.
После того, как Сеннию забрали для купания и смены одежды, он никак не мог усидеть на месте, поэтому пошёл в конюшню. Не имея никакой конкретной цели, он направился в пустыню; пустота песков и неба всегда помогала ему яснее мыслить. В этот раз ему хотелось бы думать, что он размышляет спутанно, что его сбивают с толку гнев и ревность, но доказательств становилось всё больше, и все без исключения указывали на одного и того же человека. Он надеялся, что ошибается. Из всех решений его личных проблем это было бы наихудшим.
Он позволил Рише установить свой собственный темп, не обращая особого внимания на то, что творится вокруг, пока прохладный ветер не взъерошил волосы на лбу, и внезапные сумерки не окрасили воздух серым. Подняв глаза, он увидел приближавшуюся бурю; пока что она была довольно далеко, но выглядела грозной. Неуправляемый, Риша направился в то же место, где они так часто бывали; они находились менее чем в миле от Завиет-эль-Ариана. Рамзес решил, что с тем же успехом может подъехать на раскопки и протянуть руку помощи, если остальные всё ещё там. Зная своего отца, он в этом почти не сомневался.
Он уже видел перед собой небольшую группу людей, когда мимо со свистом пронеслась первая пуля — так близко, что он мог бы поклясться, будто слышал, как она рассекает воздух. Его руки натянули поводья, но Риша, у которого было больше здравого смысла, чем у него самого, взвился и пустился в длинный плавный галоп. К тому времени, как взволнованная семья закончила споры, расспросы и осмотры на предмет пулевых отверстий, искать стрелка уже не было смысла.
Они с Давидом отвели лошадей в конюшню и помогли их вытереть. И там Рамзес узнал то, что ожидал узнать. Но это всё-таки не доказательство, сказал он себе. Очевидно, никто из семьи не разделял его подозрений; отец отправился бы прямо за Рейнольдсом, если бы матушка не помешала ему. Повинуясь её приказу, юноши пошли в комнату Рамзеса, чтобы сменить мокрую одежду.
– Это определённо был Джек Рейнольдс, – сказал Давид, пока Рамзес рылся в шкафу в поисках сухой одежды.
– Слухи упоминают англичанина.
– Это значит мало или вообще ничего. Вардани употреблял слова «сахиб», «эффенди» и «инглизи» как синонимы; они указывают на общественный класс, а не на конкретную национальность.
– Кажется, у меня нет чистых рубашек, – пробормотал Рамзес.
– На «Амелии» полно твоих вещей. – Давид оставил свою мокрую одежду на полу и присоединился к поискам. Он вытащил ящик комода и полез внутрь. – Что это?
Он нашёл статуэтку Гора.
– Это от Мод, – ответил Рамзес. – Рождественский подарок. Полагаю, она купила его на суке.
– Очаровательная западная наивность, – хмыкнул Давид.
– То есть?
– Разве европейцы не так говорят о египетских произведениях искусства? Примитивные, наивные? Всё это означает, что они не понимают – или не хотят понимать – конкретную художественную традицию. Эта статуэтка создана не египтянином.
Рамзес бросил на стул галабею, которую вытащил из гардероба, и шагнул к Давиду.
– Откуда ты знаешь?
– Трудно выразить словами. Качество изготовления, не спорю, довольно хорошее; но мускулатура груди и рук, черты лица – ну, они не египетские, и всё тут. Они выполнены в западной традиции, хотя художница пыталась подражать старинному стилю. Должно быть, она...
Давид умолк, запоздало осознав смысл своего анализа.
– Изготовила её сама? – закончил фразу Рамзес.
– Почему ты не показал мне её раньше? – резко спросил Давид.
– Мне помешали мои джентльменские инстинкты, – с отвращением процедил Рамзес. – Казалось неприличным демонстрировать подарок девушки – особенно после того, как Нефрет так безжалостно его высмеяла. Кроме того, эта идея никогда не приходила мне в голову. У меня нет твоих глаз. А Мод никогда и ничего не рассказывала о своём хобби и не показывала нам примеры своих работ....
– Он уж точно позаботился о том, чтобы она этого не сделала, – промолвил Давид. – Особенно после того, как узнал, что ты идёшь по его следу. Похоже, всё указывает на него. Он встревожился, когда Нефрет недвусмысленно упомянула подделки и лондонского торговца; ведь откуда ещё кто-либо мог узнать о профессорском скарабее? Ему пришлось убить Мод, потому что она собиралась рассказать тебе правду.
– Подходит, – признал Рамзес. – Она не могла понять ни его настоящие мотивы, ни всю серьёзность продажи подделок и, скорее всего, воспринимала происходящее как безобидную шутку над группой чопорных учёных. Однако мы всё ещё кое-что упускаем. Почему он забрал скарабея?
Давид беспрестанно вертел фигурку в руках.
– Потому что она подписала свою работу, – наконец ответил он. – Как часть шутки. Вот, смотри. Ты уверен, что этого не было на скарабее?
Это было вырезано на плоском основании статуэтки – два небольших иероглифических знака. Одним из них была сова, древнеегипетская М; другой, под ним – алфавитный знак для буквы Р. Вместе они были не просто инициалами Мод – они составляли египетское слово.
Рамзес целенаправленно развивал свою зрительную память, но ему даже не пришлось закрывать глаза и сосредотачиваться, чтобы вспомнить эту часть надписи.
– Конечно, было, – кивнул он. – Это титул – слово, означающее «надзиратель» или «управляющий». Одна из аномалий, которую я заметил – тот факт, что надпись начиналась с титула чиновника, составившего её (311). Он практически тыкал меня в это носом, ублюдок, а я упустил очевидный факт!
– Ну вот, ты опять коришь себя за то, что не всеведущ. Как ты мог понять, что это означает? – Давид надел галабею через голову. – Я думаю, – продолжил он, когда голова вновь показалась на свет, – он напрасно запаниковал, когда понял, что скарабей может быть у тебя. Вломиться в дом было рискованно.
– Для него – никакого риска. Его наёмники ничего о нём не знали, а сам он не оставил никаких следов, которые могли бы привести к нему.
– Лучше нам показать статуэтку профессору, – предложил Давид. – Ты готов?
– Матушка не согласилась бы. – Одетый только в брюки и ботинки, Рамзес закрыл ящик бюро и вновь залез в гардероб. – Где-то здесь должна быть треклятая рубашка… А, вот она. На верхней полке.
Его возмущённый тон рассмешил Давида.
– А где же ей ещё находиться?
– Да ну? Почему женщины застёгивают эти чёртовы штуки, прежде чем убрать их на полку? И приходится заново всё расстёгивать. Давид, я не хочу говорить об этом ни отцу, ни матушке – во всяком случае, сегодня вечером.
– Но это самое убийственное доказательство из всех, найденных нами, Рамзес. И мы не можем скрыть его от них.
– Последний гвоздь в гроб Джека Рейнольдса, – пробормотал Рамзес. – Нет, Давид. Это слишком просто.
Давид скинул со стула стопку бумаг и сел.
– Выкладывай. Если это не Джек, значит, ты подозреваешь Джеффри. Послушай, Рамзес…
– Это не то, что ты думаешь. – Он заправил рубашку.
– Я не намекал...
– Намекал. И ты неправ. Ты всерьёз полагаешь, будто я хочу, чтобы он оказался виновен? Только представь, что тогда будет с Нефрет! Но ещё хуже – скрывать его вину ради неё. Если Джеффри – тот, кого мы ищем, то он абсолютно беспринципен и опасен, как змея. Он вывел одну из лошадей сегодня днём и вернулся точь-в-точь перед тем, как пошёл дождь – ты слышал, что сказал Мохаммед. В тот день он мог отправиться следом за матушкой исключительно ради того, чтобы обеспечить себе алиби; по какой, дьявол побери, иной причине ему понадобилось следовать за ней? Не составит ни малейшего труда устроить запуск нескольких петард, а затем галантно прийти ей на помощь. У него был доступ к оружию Джека, к бедному наивному разуму Джека и к сестре Джека... 
Его прервал резкий вздох Давида. Он пожал плечами.
– Не стесняйся сказать мне, если я что-то упустил. Видит Бог, мне бы хотелось так думать.
– Это всё косвенно, – пробормотал Давид.
– Я знаю. Дай мне ещё день, прежде чем мы обнародуем эту последнюю новость. Сегодня вечером я  останусь здесь в доме и пригляжу за ним. Он может что-то предпринять – или воздержаться от действий – и дело будет решено.
То, что они узнали от родителей за нынешним ужином, можно было счесть очередным гвоздём в крышку гроба Рейнольдса. Но, по мнению Рамзеса, этот факт говорил в пользу Джека. Те, кто возглавлял торговлю наркотиками, почти никогда не потребляли свой товар. У них хватало здравого смысла.
Поэтому ранние часы ночи Рамзес провёл в саду, наблюдая за одним конкретным окном. Прошло немало времени, прежде чем некая фигура показалась из темноты и, крадучись, двинулась сквозь тени именно в том направлении, которое и ожидал Рамзес. Нармер не возражал: Рамзес велел запирать пса на ночь, когда начал работать на Расселла.
Рамзес медленно подошёл к окну комнаты, когда-то принадлежавшей ему. Он не предполагал, что Нефрет будет там, но прежде, чем перелезть через подоконник, убедился, что внутри нет звука движения или дыхания. Найти то, что он искал, не заняло много времени. Он вытащил пули, а затем положил оружие обратно под матрас.
До этого момента ему удавалось не думать ни о чём, кроме своей задачи, но когда он выпрямился, в голове промелькнули воспоминания – так ярко и болезненно, что он зажмурился, как будто это могло их прогнать. Как, во имя всего святого, сообщить об этом ей?

 
 
Как правило, я просыпаюсь до Эмерсона, который крепко спит, да к тому же по утрам пребывает не в лучшем настроении. Поэтому вообразите моё удивление, когда я открыла глаза и увидела маленький светящийся красный круг и величественный силуэт, вырисовывавшиеся на фоне залитого звёздным светом окна. Эмерсон не только проснулся – он, полностью одетый, курил трубку.
Я молнией вылетела из постели и крикнула:
– Что случилось?
– Пока ничего, – последовал спокойный ответ. – Однако кое-что произойдёт. Я должен встретиться с Рейнольдсом и фон Борком и нанести визит вежливости Рейснеру, прежде чем мы начнём работу. Хочешь пойти со мной?
– Безусловно.
– Я был уверен, что ты так и скажешь. Тебе нужна помощь с пуговицами?
– Нет, спасибо. Я смогу определённо быстрее одеться без твоей помощи.
Эмерсон усмехнулся.
– Фатима ещё не встала. Я пойду на кухню и приготовлю тебе кофе, милая.
Если бы мне и требовалось какое-либо побуждение, чтобы без промедления одеться, это великодушное предложение послужило бы именно таким стимулом. У Эмерсона самые лучшие намерения, но Фатиме, вероятно, потребуется час, чтобы убрать за ним, если ему не удастся разжечь огонь в плите.
Естественно, я обнаружила, что он ругается и баюкает обожжённую руку. К тому же разбил чашку и перевернул кофейник. А в центре стола валялась мёртвая мышь – очевидно, одно из приношений Гора.
Я приготовила кофе и собрала осколки разбитой чашки, а Эмерсон избавился от мыши.
– Похоже, прекрасный день, – заметил он, присоединяясь ко мне за столом.
– Для чего? – спросила я несколько язвительно (поскольку порезала палец о кусок разбитой чашки).
– Среди прочего, – ответил Эмерсон, – для раскопок. Одна часть заговора теперь мне ясна. Я знаю, что стоит за деятельностью фальсификатора, и что именно нам не суждено найти в Завиете.
– Полагаю, ты не скажешь мне ни слова.
– Я дам подсказку. Два предмета, проданных фальсификатором, были необычными – маленькая статуэтка из слоновой кости и ножки кушетки. Оба датируются Ранней династией. По странному совпадению, это также дата нашей пирамиды. По другому странному совпадению, кто-то пытается помешать нам вести там раскопки. – Он соблазнительно замолчал.
– Боже мой, – выдохнула я. – То есть – я хотела сказать – да, конечно. Ножки похоронного ложа, богато украшенные золотом; образ короля, отца или деда короля... Королевское захоронение!
– Или тайник, – поправил Эмерсон. – Предположим, наш друг нашёл его в прошлом году и решил оставить сокровище себе. Как он мог распорядиться им, не вызывая подозрений? Представляя подлинные артефакты как часть более обширной коллекции с достоверной историей происхождения!
– Великолепно, Эмерсон! И он не успел очистить всё захоронение, иначе не стал бы пытаться отогнать нас от этого места. Часть погребальных принадлежностей по-прежнему должна оставаться там!
– Похоже, что так оно и есть, – кивнул Эмерсон. – Он полагал, что в прошлом сезоне нет необходимости срочно вывозить артефакты; участок входил в концессию Рейснера, а тот не собирался туда возвращаться. Никто не мог предположить, что Рейснер предложит его мне.
– И он – фальсификатор – не знал об этом до недавнего времени. У Рейснера не имелось причин рассказывать об этом кому-либо, кроме месье Масперо, а твоя привычка держать свои планы в секрете до последнего момента…
– Явно стала большим потрясением для ублюдка, – согласился Эмерсон. – Моё сердце обливается кровью из-за него.
Появление Фатимы, удивлённо открывшей рот при виде нас, положило конец разговору. Я положила конец её извинениям и извинилась перед ней за беспорядок.
Во дворе уже достаточно рассвело, чтобы мы увидели бесформенные очертания мебели и фонтана. Небо наверху было бледным, почти бесцветным, но я знала, что будет хороший день. Однако взяла с собой зонтик. Дождь – не единственное, от чего он защищает.
– Может, оставить записку? – спросила я, когда сонный привратник открыл двери.
– Мы вернёмся раньше, чем они успеют соскучиться, – отмахнулся Эмерсон. – Это не займёт много времени.
Его предположение оказалось неверным. Когда мы добрались до дома Джека Рейнольдса, то обнаружили, что птичка упорхнула.
Во всяком случае, одна из них. Убедившись, что Джека нет в доме, и что никто из слуг не признаётся, что знает о его нынешнем местонахождении, Эмерсон ворвался в гостевую комнату, где лежал Карл фон Борк, и растолкал его. Резкое пробуждение и багровое лицо Эмерсона прямо перед глазами лишили бы дара речи любого – даже того, чья совесть была бы чище, чем у Карла. Мне стоило немалых усилий успокоить его настолько, чтобы добиться от него хоть каких-то показаний — впрочем, толку от них было мало. Он рухнул в постель после того, как мы уехали, оставив Джека в кабинете. И с тех пор его не видел. Он ничего не слышал, ничего не видел, ничего не знал – кроме того, что он является самым низким из червей, самым презренным существом на земле, не заслуживающим ни нашей дружбы, ни любви Мэри.
Это было правдой, но не очень-то помогало, поэтому я оставила его заламывать руки и рыдать в одиночестве. Эмерсон вернулся в кабинет Джека. Когда я зашла туда вслед за мужем, он открыл шкаф с оружием.
– Одна из винтовок пропала, – объявил он. Ярость сменилась ледяным спокойствием, и он приступил к работе с ужасающей эффективностью, которая и делает Эмерсона таким грозным. Вернувшись в гостевую комнату, он обыскал её сверху донизу, включая съёжившегося Карла фон Борка, но не нашёл никаких следов оружия. Затем мы поспешили в конюшню, где, как и ожидали, обнаружили, что лошадь Джека пропала. Конюха не было видно; собственно говоря, слуги, разбуженные первыми криками Эмерсона, большей частью просто-напросто сбежали.
Предпоследним действием Эмерсона стало изъятие всего содержимого шкафа с оружием. С пистолетами за поясом и ружьями под мышкой, он задержался ровно настолько, чтобы успеть сказать последнее слово Карлу:
– Отправляйтесь на работу и ничего не говорите ни Юнкеру, ни кому-либо другому, – проинструктировал он. – Если вы невиновны, мы, возможно, ещё сможем вытащить вас. Но виновны вы или нет, побег – худшая ошибка, которую вы можете совершить.
Мы поспешили вернуться домой. Приветствие привратника заставило всех – включая только что прибывших Лию и Давида – выбежать из зала для завтраков. Эмерсон сообщил им о возникшей ситуации несколькими короткими предложениями.
– Так что доедайте завтрак, – заключил он. – Да и я мог бы выпить ещё одну чашку кофе. Пибоди, ты не ела; поторопись, моя дорогая, нам пора идти.
– Идти? – воскликнул Джеффри. – На раскопки? Но, сэр, разве мы не должны искать Джека? Если он прячется где-то там с винтовкой, то может быть опасен!
– И где нам его искать? – спросил Рамзес, потому что слегка раздражённый взгляд Эмерсона указывал на то, что он не собирался тратить время на очевидное.
– По крайней мере, вам следует вооружиться, – настаивал Джеффри.
– Вооружиться? – Эмерсон, казалось, впервые заметил, что держит арсенал Джека. Он с грохотом уронил ружья. – Ни одно из них не заряжено.
– Я знаю, где он хранит боеприпасы, – не унимался Джеффри. – Позвольте мне сбегать и…
– В своём столе, – прервал его Эмерсон. – Этот чёртов дурак даже не запирал ящики. Я не ношу огнестрельное оружие, Джеффри. У миссис Эмерсон есть пистолет; и я не возражаю, поскольку, насколько мне известно, она ещё никого не подстрелила. Пожалуйста, воздержитесь от споров и делайте то, что я сказал.
Больше никто с ним не спорил. Они знали, что так будет лучше. Впрочем, нам никогда не удавалось долго хранить молчание, и, как только мы заняли свои места за столом, начались неизбежные догадки.
– Возможно, он просто ушёл на охоту, – предположила Лия. – Разве спортсмены не любят отправляться с утра пораньше?
Она выглядела такой милой и такой взволнованной, что никто не решился развеять эту оптимистическую фантазию. Рамзес, который с момента нашего возвращения почти всё время молчал, улыбнулся ей.
– Вполне может быть.
Эмерсон положил конец разговору, приказав всем нам собираться. Я, конечно, полностью вооружилась, потому что не обращала внимания на причуды Эмерсона. Пистолет, нож, пояс с инструментами заняли положенные места, и, выйдя за дверь, я сняла с крючка зонтик.
Когда мы добрались до Завиета, там уже трудились наши мужчины. Под руководством Селима рабочие снимали брезент с шахты, и Эмерсон бросился туда, чтобы убедиться, что не нанесено никаких повреждений. Просочилось немного воды, но не так уж много.
Нельзя сказать, что всё моё внимание сосредоточилось на работе. Я представляла себе эту местность относительно ровной — и она действительно была такой по сравнению с изрезанными утёсами и неровным рельефом Фиванских гор, где мы работали прежде; однако и здесь хватало гряд, способных укрыть сколько угодно решительно настроенных убийц. Я отвела Селима в сторону. Его молодое лицо удлинилось и помрачнело, когда он выслушал то, что я ему говорила. Вскоре люди заняли позиции в различных удобных для обзора точках вокруг пирамиды, а также на её вершине.
К середине утра ещё один слой костей животных был сфотографирован и удалён. Вперемешку с ними нашлись обрывки папирусов, на которые Рамзес немедленно набросился.
– Демотические, – объявил он после короткого взгляда. – Ты был прав насчёт поздней датировки отложений, отец. Вот имя Амазиса Второго (312).
Глубина ямы уже превысила шесть футов, и мы, по-видимому, достигли дна залежи. Костей больше не было, только толстый слой песка. Эмерсон, балансировавший на краю обрыва, внезапно крикнул рабочим внизу, чтобы они перестали копать и поднялись.
– Что случилось? – спросила я, поспешив к нему. – Признаки неминуемого обрушения?
– О неминуемом обрушении редко предупреждают заранее, – саркастически хмыкнул Эмерсон. Он потёр подбородок. – Мы достигли дна вертикальной выработки. Если присмотришься, то увидишь верх одного из первоначальных блоков заполнения. Их не может быть больше, чем несколько слоёв; мы уже спустились на семь или восемь футов и я подсчитал, что самая нижняя часть насыпи находится менее чем в двенадцати футах от поверхности.
– Нам понадобятся верёвки, – сообщил Селим. – Чтобы поднять камни.
– Мужчин тоже нужно привязать, — распорядился Эмерсон. — Внизу — не более трёх человек одновременно, Селим. Пусть каждый канат держат двое, и передай им: если хоть один отпустит — я всем переломаю руки.
Эмерсон оказался бы в числе тех троих в яме, если бы я не убедила мужа, что его сила и мастерство принесут больше пользы в другом месте. Итак, работа началась, медленно и осторожно. Камни не были массивными блоками наподобие тех, что встречались в Гизе, но каждый из них должен был весить несколько сотен фунтов, и людям потребовалось много времени, чтобы поднять один из них достаточно высоко и пропустить под ним верёвку. Эмерсон приказал мужчинам подняться, прежде чем камень вытащили на поверхность и оттащили от края.
– С такой скоростью это займёт весь день, – сказала я, глядя в глубину.
– Да хоть неделю, если понадобится, – буркнул Эмерсон, вытирая мокрый лоб рукавом.
– Конечно. Может, мы прервёмся, чтобы перекусить, раз уж никуда не торопимся?
Эмерсон неохотно согласился, поэтому мы удалились в убежище, а люди отправились покурить и отдохнуть. Вскоре я увидела всадника, приближавшегося с севера, и обратила на него внимание остальных. Никто не отреагировал. Помимо того факта, что убийца не подошёл бы так открыто, было бы невозможно спутать стройную, изящную фигуру всадника с очертаниями здоровенного американца. Это был Джеффри, которого Эмерсон отправил в Гизу, чтобы проверить, явился ли Джек на работу.
– Его там нет! – были первые слова молодого человека, торопливо подошедшего к нам. – Сегодня утром он так и не появился, и домой не возвращался. Я и туда заходил.
Эмерсон фыркнул и продолжил есть. Я промолвила:
– Присядьте, Джеффри, и выпейте стакан чая. Вы явно разгорячились.
Улыбаясь и качая головой, Джеффри поцеловал жену и уселся у её ног.
– Ваше хладнокровие меня поражает, миссис… тётя Амелия, хотя мне бы уже следовало к этому привыкнуть.
– Мы просто демонстрируем качества, которыми славится наша высшая каста, – протянул Рамзес. – Британское хладнокровие, noblesse oblige (313), хладнокровие под огнём... Что я упустил?
– Отсутствие злобности, – отрезала Нефрет.
– Да, это я упустил, – согласился Рамзес. – Злобность. Можно мне ещё бутерброд?
– Что сказал мистер Рейснер? – поинтересовалась я.
– Восторга он не испытывал, – признал Джеффри. – Я сказал ему, что возникли неприятности…
– Какие? – воскликнул Эмерсон тоном, от которого мороз пошёл по коже.
– О, я не вдавался в подробности, сэр, уверяю вас. В этом не было необходимости. Он сказал, что неприятности – это ваше нормальное состояние, и что, как только вы уладите дело, он будет признателен, если хотя бы часть его персонала вернётся к нему. – Эмерсон усмехнулся, и Джеффри с тревогой продолжил: – Полагаю, Джека здесь не было. Честно говоря, не хочу нагнетать панику, но как вы можете продолжать работать, когда знаете, что он где-то там, выжидает и выглядывает?
– И выслеживает, – подхватил Рамзес.
– Я ещё ни разу не позволил преступнику вмешиваться в мои раскопки, – заявил Эмерсон. – А здесь мы находимся на пороге великого открытия. Это станет изрядным сюрпризом для… О, проклятие! Не станет, правда? Рамзес!
– Я не собирался ничего говорить, – возразил сын.
– Я видел, как вы с Давидом смотрели друг на друга. Итак, вы всё взвесили и пришли к выводу, не так ли?
– Королевские захоронения Третьей династии? Да, сэр. Очевидный логический вывод, учитывая сведения, которые мы собрали. Но, – поспешно добавил Рамзес, – ни один из нас не мог придумать, где они могут находиться. Вы думаете, они в шахте, сэр?
– Нет, – покачал головой Эмерсон, отчасти умиротворённый этим неискренним признанием собственной подверженности ошибкам. – Место должно быть относительно легкодоступным, иначе наш друг не смог бы добраться до него без ведома других. Отложения в шахте не нарушались тысячелетиями. Есть только две возможности. Либо есть скрытый вход в настоящую погребальную камеру внизу, или вся пирамида сплошная, а царь был похоронен в ямной гробнице (314) на одном из кладбищ. Я отдаю предпочтение первой версии, потому что...
Я посчитала своим долгом вмешаться:
– Джеффри, с вами всё в порядке? Вы очень сильно кашляете; выпейте чаю, если можете.
Молодой человек выпрямился.
– Мне сейчас лучше, – выдохнул он, улыбаясь Нефрет, чья рука лежала на его плече. – Просто... просто неожиданно.
– Продолжай, отец, – произнёс Рамзес. – Как ты думаешь, почему скрытая погребальная камера находится в пирамиде?
– Что? А… Ну, во-первых, захоронение на любом кладбище было бы слишком доступно – как для потенциальных воров, так и для нас. Сокровище должно находиться внутри пирамиды – под полом коридора или хранилища, или самой ложной погребальной камеры – но я не отправлю наших людей вниз, пока шахта не будет очищена. Согласны? – Он не стал ждать ответа, а вскочил. – Тогда вернёмся к работе.
Остальные последовали за ним, оставив меня наедине с Джеффри и Нефрет.
– Дай ему немного отдохнуть, – сказала я.
– Да, тётя Амелия. – И больше ни слова. Увидев её сомкнутые губы и отстранённое выражение лица, я почувствовала боль – но не самобичевание, а горечь утраты. Станем ли мы когда-нибудь снова теми, кем раньше были друг для друга?
По мере того как день подходил к концу, моя бдительность начала ослабевать. Джека не было видно. Возможно, думала я с надеждой, он пустился в бега. Когда я сообщила об этой возможности Эмерсону, он только хмыкнул. Всё его внимание было сосредоточено на работе.
Я убеждена: Эмерсон обладает шестым чувством в том, что касается археологии. Как и я – в том, что касается преступлений. Он видел признаки, которые заметили бы немногие другие раскопщики; когда произошла катастрофа, он оказался единственным из нас, кто подготовился к ней.
Мужчины убрали четыре каменных блока, обнажив под ними ещё один слой. Это была тяжёлая, медленная работа, и верёвки, обмотанные вокруг тел по настоянию Эмерсона, постоянно запутывались, так что проклятия и жалобы не утихали. Наконец пятый камень был готов к подъёму. Людей вытащили из ямы, а затем стали извлекать камень. На полпути к поверхности то ли порвалась верёвка, то ли развязались узлы – я не заметила, в чём дело, и видела только падение груза. Один угол камня ударился о дно, и от этого удара вся нижняя конструкция рухнула с грохотом, подобным взрыву динамита. Из шахты поднялось облако песка и пыли, и Эмерсон бросился к одному из державших канат: тот поскользнулся и неумолимо скользил к краю ямы.
Все бросились прочь. Когда пыль улеглась, Эмерсон приподнялся, сосчитал головы и вздохнул с облегчением.
– Ничего страшного, – объявил он, вытирая рот тыльной стороной ладони, что не сильно улучшило ситуацию, поскольку и рука, и лицо были одинаково грязными. Стон спасённого им человека привлёк его внимание; он поднял парня, осмотрел его, отряхнул от пыли и передал двум его друзьям. – Ничего страшного, – повторил он.
– Это поможет очистить шахту, – заметил Рамзес, вглядываясь в глубину.
– Отойди оттуда, Рамзес, – приказала я. – Вы тоже, Джеффри. Боже милостивый, теперь здесь глубина добрых шестьдесят футов.
– Хм-мм, да, – согласился Эмерсон. – Вот и чудесно. Поднимать камни по лестнице придётся дольше, зато это будет не так опасно. Боюсь, Селим, что у тебя вышла из строя очередная лебёдка.
– Главное, что не человек, Отец Проклятий.
– Хорошо сказано. – Эмерсон похлопал его по спине. – Давай посмотрим туда.
– Разве это не может подождать до завтра? – спросила я.
– Зачем ждать? Осталось несколько часов светового дня. – Он не миновал и половины расстояния между устьем шахты и входом на спускающуюся лестницу, когда остановился – по уважительной причине. Джек Рейнольдс отнюдь не таился в окрестностях. Он был здесь всё время, скрытый от глаз подножием грубо вырубленных ступеней. А теперь вышел – весь в пыли, с красным лицом и безумными глазами – и с винтовкой у плеча. Нацеленной на Эмерсона.


ПРИМЕЧАНИЯ.
304. Тахтабош — архитектурный элемент в традиционной арабской и ближневосточной жилой застройке, представляющий собой полуоткрытый зал.
305. То есть презумпцию невиновности.
306. Und fur die Kinder. Ach, Gott, ich habe… meine Geliebte… – здесь: И без детей. О Господи, я… моих любимых… (нем.).
307. Ich weiss nicht, Herr Professor – не знаю, господин профессор (нем.).
308. См. предыдущие романы, начиная с седьмого – «Змея, крокодил и собака».
309. Служебный револьвер — револьвер, который выдаётся сотрудникам полиции, военнослужащим или работникам служб безопасности для выполнения служебных задач. В начале XX века служебные револьверы стали стандартным оружием полиции и жандармерии многих стран. В Великобритании стандартным служебным револьвером стал «Уэбли МК 4», в США — кольт и «Смит энд Вессон».
310. «Винчестер» — общее название для целого семейства многозарядных винтовок и ружей, которые производились в США компанией Winchester Repeating Arms Company во второй половине XIX века. Их главная особенность — рычажная система перезарядки (скоба Генри) и подствольный трубчатый магазин. «Спрингфилд» образца 1903 г. — американская магазинная винтовка. «Маузер Гевер» — магазинная винтовка образца 1898 года, разработанная немецкими конструкторами, братьями Вильгельмом и Паулем Маузерами. Состояла на вооружении многих армий мира вплоть до конца Второй мировой войны и получила репутацию точного и надёжного оружия. Пистолет Люгера (также известный как «Парабеллум» или P08) — это немецкий самозарядный пистолет, разработанный австрийским конструктором Георгом Люгером в конце XIX века. Он стал одним из самых узнаваемых и влиятельных пистолетов своего времени.
311. А полагалось наоборот. Например: «Я, Хонсу, царский писец…»
312. Амазис (Амасис) II (Яхмос II) — фараон Древнего Египта из XXVI Саисской династии, правивший приблизительно в 570–526 годах до н. э.
313. Noblesse oblige – французский фразеологизм, означающий дословно — «благородное (дворянское) происхождение обязывает». Переносный смысл — «честь обязывает» или «положение обязывает»: власть и престиж накладывают известную ответственность.
314. Ямная гробница — это погребальное сооружение, характерное для ямной археологической культуры эпохи энеолита и ранней бронзы (примерно 3300–2600 годы до н. э.). Название происходит от способа захоронения: умерших помещали в прямоугольные ямы, над которыми насыпали курганы.