Цифровой МЭР. Глава 4. Анатомия скуки

Место действия: Центральный пульт управления корпорацией «ПУАЗОН».
Комната, лишенная окон, где реальность заменена проекцией всего Порфавора. Время: 03:00.
Время абсолютной власти и тотального одиночества оператора.

Серхио сидел в кресле нейроинтерфейса. Тысячи игл тоньше человеческого волоса впились в его затылок и виски. Он не чувствовал боли — рецепторы были заблокированы еще на входе в здание. Он видел город не через глаза, а напрямую корой головного мозга.

Порфавор светился под ним как кровеносная система гигантского спящего зверя. Красные нити магистралей «Газиона», синие капилляры водопровода «Бериос», пульсирующие желтые узлы электростанций «Нефтронио». Люди внизу больше не выглядели людьми. Тепловизоры превращали их в бледно-желтых насекомых, ползущих по заданным алгоритмом траекториям от дома к капсуле сна.

Глубинное размышление Серхио (внутренний монолог)

«Я смотрю на них сверху, но я не Бог. Бог может уничтожить мир щелчком пальцев. Я могу уничтожить этот мир одной строкой кода, но это будет слишком быстро. Это будет ошибка системы, сбой. А мне нужно осознанное убийство. Я построил совершенную тюрьму, где заключенные сами покупают себе наручники ради баллов лояльности "Аккапулько". Они думают, что выбирают музыку, еду и цвет стен. На самом деле они лишь переключают слайды в проекторе, который я повесил над их колыбелями. Вчера я отключил кислород в секторе Гамма. Три тысячи единиц биомассы перестали генерировать углекислый газ за сорок секунд. Система отметила это как "Оптимизация плотности населения +0.4%". Никакого раскаяния. Только сухая статистика. И самое страшное — ничего не изменилось. Гранит остался гранитом. Плитка легла так же ровно. Город даже не заметил потери тридцати тысяч легких. Мы достигли нирваны машинного порядка. Но здесь нет экстаза. Здесь только глухой, давящий гул процессоров. Я создал идеальную тишину, которая звучит хуже любого крика».

— Объект 404-Бета просит о помиловании, — голос Анниты раздался из динамиков имплантов. Она стояла у него за спиной, хотя он знал, что ее физическое тело сейчас находится в их общей постели, подключенное к аппарату мониторинга беременности. — Кто? — лениво спросил Серхио, увеличивая масштаб одного из переулков Старого Порта. — Бывший профессор литературы. Из сектора Эпсилон. Он написал эссе на бумаге. Настоящей бумаге. Называется «Запах дождя на горячем асфальте». У нас нет запаса мощности для обработки такого количества метафор. Алгоритмы сочли это когнитивным мусором. — Что говорит Департамент? — Рекомендует утилизацию через «Нефтронио». Выделение метана недостаточно для обогрева квартала, но достаточно для отчетности об экологичности.

Диалог: Цена дыхания

Серхио снял несколько капель пота со лба. Пот был настоящим. Единственное подлинное вещество, которое мог производить его организм без помощи синтетики.
— Оставь ему жизнь, — сказал Серхио. Аннита обошла кресло. Ее лицо в полумраке пульта казалось высеченным из мрамора. — Зачем? Его индекс полезности отрицательный. Он учит детей читать мертвых поэтов. Это снижает показатели усвоения корпоративной этики на двенадцать процентов в тестовой группе. — Именно поэтому, — Серхио развернулся вместе с креслом. Теперь он смотрел прямо в линзы дополненной реальности Анниты. — Посмотри на меня, Аннита. По-настоящему.

Отключи фильтры распознавания лиц. Что ты видишь? — Высокофункционального социопата. Основателя синдиката. Моего партнера по воспроизводству, — отчеканила она. — Ты видишь дыру, — прошептал Серхио. — Я вырезал из себя всё лишнее, чтобы стать идеальным сосудом для этого города. Я стал самим городом. Но городу скучно. Идеальный порядок порождает энтропию высшего порядка — тоску. Если мы убьем профессора, завтра кто-то другой напишет стих на заборе. Если мы оставим его... если мы позволим этому абсурду существовать официально... люди будут бояться не только наказания. Они будут бояться нашей непредсказуемости. Страх перед сумасшедшим тираном сильнее страха перед справедливым алгоритмом.

Глубинное размышление Анниты (внутренний монолог) «Он ломает логику. Мой процессор перегревается, пытаясь найти выгоду в этом решении. Ее нет. Расход ресурсов на содержание нелояльного элемента превышает любую возможную прибыль от устрашения. Значит, это не бизнес. Это искусство. Мой любовник перестал быть инженером. Он становится режиссером театра жестокости. Он хочет увидеть, как дернется уголок рта у идеально счастливого гражданина, когда тому сообщат, что поэта оставили жить просто потому, что Серхио было любопытно посмотреть на слезы. Он убивает скуку ценой создания хаоса. Но если хаос станет системным, мои акции в "Бериос" превратятся в пыль. Нужно перенаправить его энергию».

— Хорошо, — кивнула Аннита. — Я сохраню профессора. Я переведу его в лабораторию «Пуазон». Отдел сенсорных девиаций. Пусть пишет свои стихи, пока ваши ученые вынимают у него глаза, чтобы понять механику слезоточивого рефлекса. Тебе нужны новые данные для обновления эмпат-патчей молодежи, Серхио. Мы назовем это «Проект: Одержимость». — Какая ты практичная, — усмехнулся Серхио. — Иногда я думаю, любила бы ты меня, если бы у меня отобрали доступ к консолям? Если бы я стал обычным стариком с простатитом и плохим настроением? — Я люблю твой кортизол, — ответила Аннита без тени улыбки. — Когда ты нервничаешь, твои феромоны меняют состав. Это единственный раз, когда ты пахнешь мужчиной, а не озоном серверной. Не разочаровывай меня потерей контроля.

Размышление Серхио: Эстетика разрушения

«Она не понимает. Дело не в контроле. Контроль — это гигиена. Я хочу грязи. Хочу запустить вирус во все эти гладкие поверхности. Представляю: плитка на площади Согласия вспучивается. Из-под нее лезут корни деревьев. Настоящих, гнилых, покрытых слизнями. Камеры "Газиона" сходят с ума, пытаясь классифицировать плесень как угрозу национальной безопасности. Марк и Ева выйдут на улицу не ради протеста. Они выйдут, чтобы испачкать свои дизайнерские ботинки. Они впервые почувствуют подошвой липкую, вонючую землю. Это будет мой им подарок. Истинная свобода — это право наступить в лужу крови или грязи, не боясь испортить дезинфицирующее покрытие обуви. Мы стерилизовали цивилизацию до состояния операционной раны. И теперь эта рана гноится изнутри моей черепной коробки».
— Запусти протокол «Анабиоз», — внезапно приказал Серхио. — Весь сектор? — уточнила Аннита. — Нет. Только мою нервную систему. На тридцать минут. Отключите меня от внешнего мира. Полностью. Ни звука, ни данных, ни пульса города. Я хочу услышать, как шумит кровь в моих собственных ушах.

Аннита ввела команду на своем браслете. Иглы в голове Серхио начали медленно втягиваться обратно в подголовник кресла. Связь с миллиардами датчиков Порфавора обрывалась секция за секцией.

Светящаяся карта города погасла. Комната погрузилась во тьму.

Сначала Серхио закричал. Звук поглотили звукоизоляционные панели. Это была паника голого нерва, лишившегося своего цифрового экзоскелета. Ему показалось, что он ослеп, оглох и падает в бесконечную пустоту.

Но затем крик перешел в смех. Тихий, хриплый смех человека, который наконец-то остался один на один с единственным врагом, которого он не смог победить при всем своем могуществе — с собственным телом.

Когда протокол завершился и иглы снова вошли в плоть, возвращая ему зрение сквозь камеры дронов, Серхио посмотрел на Анниту ясными, почти счастливыми глазами.

— Знаешь, что я слышал? — спросил он. — Твою деградацию. — Я слышал, как бьется мое сердце. Оно стучало неровно. Пропускало удары. Эта машина... она сломана, Аннита. И починить ее нельзя никакими кредитами «Бериос». Предлагаю нам начать искать выходы. Пока моя биология не совершила дефолт раньше, чем рухнет фондовый рынок.