Матрёшка

Юля, или Матрёшка в нескольких слоях

У меня есть знакомая по имени Юля. Она не приводит меня в восторг, не снится мне, не вызывает желания. Но иногда от неё в груди поднимается странный холодок — не страсть, не нежность, а экзистенциальный трепет, от которого хочется снять шляпу и одновременно спрятать глаза. А иногда она просто вызывает во мне ложный стыд. Стыд не за сказанное, а за то, что я вообще устроен сложнее, чем нужно.

Я вежлив с ней, уважителен и деликатен, как с коллегой, младшей по возрасту. Она годится мне в дочери. И даже если бы она не была счастлива замужем, я не рассматривал бы её ни как сексуальный объект, ни как нечто романтическое. Нет, она не вызывает во мне ни влечения, ни платонического восторга, какие порой вызывают малознакомые женщины. В ней — другое. Особенное.

У неё лицо и фигура матрёшки. Румяные щёки, будто после качественного секса. Очень ласковый, нежный голос, словно струйка, стекающая по влажным губам. Она совершенно не в моём вкусе, но в редких диалогах ей удаётся своей не напускной, а настоящей любезностью уложить меня на лопатки и ненадолго погрузить в добро. Смотрю на неё и радуюсь.

Потом, дома, когда остывает чай и в окне дрожит жёлтый фонарь, я пытаюсь понять, что именно меня обезоружило. Не слова. Не голос. А может быть, то, как она молчит. В её молчании нет ни укора, ни расчёта, ни той пустоты, которой обычно наполнены паузы между чужими людьми. Оно тёплое, как кухня в старом доме, где кто-то ждал тебя, даже если ты не обещал прийти.

За окном осень. Листья падают на мокрый асфальт, и дворник метёт их, не поднимая головы. Я смотрю на это и думаю: вот так и Юля — метёт по жизни своей добротой, не поднимая головы, не требуя благодарности. Она не спасает мир. Она просто не делает его хуже. И от этого становится почти невыносимо.

Я не романтик. Я старый, помятый, с сигаретой, которая давно погасла, и с кофе, который давно остыл. Я видел много красивых женщин, много умных, много злых. Я знаю, как это бывает: сначала тепло, потом счёт, потом пустота. Но здесь — не так. Здесь не счёт. Здесь даже не тепло. Здесь что-то вроде милости, которую не заслуживают.

Что ещё скрывается под этим слоем радушной матрёшки? Несколько других, одна другой меньше. И, может быть, в самой последней, крошечной, нет никакой тайны. Только человек. Простой, как хлеб. И именно это пугает больше всего.

Я смотрю на неё и радуюсь. А потом иду домой, пью остывший чай, слушаю, как шумит дождь, и думаю: если в аду есть отделение для старых циников, Юля, наверное, могла бы вытащить меня оттуда. Но она не станет. Она просто оставит дверь открытой. И этого достаточно.