Гротвинский эксперимент. Глава 23

ГЛАВА 23
Угольков и Соколовская, сильно волнуясь перед встречей с пока ещё неизвестными им Ворониным и Синеоковым, вошли вслед за Лушиным в ресторан Дома культуры. Под недоумёнными взглядами сидящей за столом компании они положили свои вещи в углу комнаты, которая больше походила на учебный класс, чем на ресторан: вдоль стены тянулись стеллажи с потрёпанными книгами, на подоконнике дремала стопка старых журналов, а над дверью косо висела выцветшая табличка «Зал торжественных собраний». Смущённо улыбнувшись, они позволили Лушину представить их.
Потерпев на себе оценивающие взгляды, Угольков и Соколовская пристроились на свободных местах — на жёстких стульях с ужасной дерматиновой обивкой, характерной для присутственных мест. Эти стулья будто специально напоминали: физики здесь не только отдыхают, но иногда и работают.
Как раз началась дискуссия между Ворониным и Синеоковым — и проходила она больше в письменной форме, на школьной доске, пристроенной у стены. Угольков впился взглядом в написанные мелом символы, пытаясь ухватить смысл, разобрать, о чём идёт спор. Соколовская же стала исподтишка оценивать, с какими людьми её свела жизнь.
Худой и высокий, Синеоков внешне и по складу характера показался Татьяне похожим на Уголькова, только в два раза старше: та же сдержанная напряжённость, когда каждое слово приходится выжимать из себя. Коренастый Воронин напомнил Соколовской её саму — не чертами лица, а тем, как он ходил: чуть наклонившись вперёд, будто готовый в любой момент сорваться и действовать. Ей даже показалось, что она чувствует его мысли, как свои собственные: «Не тяни, не мямли, говори по делу».
Эти мужчины женились уже давно, их семьи устоялись. Сидящие рядом с ними жёны, судя по их разговору, имели интересы вне сферы деятельности мужей и практически не обращали внимания на их научные дискуссии. Жен больше волновали наряды и сплетни: они тихо переговаривались, поправляя шарфики и поглядывая на часы, ожидая, когда обязательное застолье закончится и можно будет уйти домой.
Угольков на удивление быстро понял язык, на котором по причине секретности со дня основания городка предпочитали общаться местные физики. Татьяне смысл написанного объяснил сидящий рядом пожилой научный сотрудник. Она благодарно кивнула ему и сразу задумалась, как им будет лучше заявить о себе.
Александр не мог произвести впечатление на будущих работодателей: сидел с побелевшим лицом и беспрерывно что то жевал, будто пытаясь унять голод, поскольку был страшно голоден. Надеяться на то, что он проявит инициативу, не стоило. Татьяна вздохнула и, ощущая привычную тяжесть ответственности, встала.
Она подошла к стоящему в углу пианино — старому, с чуть пожелтевшими клавишами и едва заметными царапинами на полировке, следами многих рук, прикасавшихся к музыке в разные годы. Открыла крышку, попробовала клавиши: инструмент оказался на удивление хорошим, с глубоким, чуть бархатным звуком, который мягко разошёлся по залу, перекрывая гомон и призывая к тишине. Убедившись, что строй держится, Татьяна сказала, не особенно стараясь перекрыть стоящий за столом гомон, но так, чтобы голос её прозвучал ясно:
— Я очень рада оказаться здесь, в Гротвино, на дне рождения у прекрасного человека — Владимира Лушина. К сожалению, получилось так, что я пришла без подарка. Но у меня есть возможность загладить вину, исполнив в его честь песню. Итак, с днём рождения!
У Соколовской имелся унаследованный от матери талант: голос у неё был чистый, сильный, с той самой хрипотцой, которая заставляет людей прислушиваться, будто в нём звучит не просто мелодия, а сама искренность. А ещё она умела «подать себя» — не вульгарно, не напористо, а так, будто уверенность была её естественной средой обитания, как воздух для того, кто привык дышать полной грудью. Она чуть откинула голову, расправила плечи, и в этом движении было столько достоинства, что некоторые гости невольно повернулись в её сторону, словно почувствовав: сейчас произойдёт нечто интересное.
Татьяна устроила маленькое представление, во время которого всем своим видом показывала, как рада оказаться здесь, среди физиков, людей, занимающихся настоящей наукой, а не её имитацией, уже имеющей место на её родине в Старосибирске. В её песне была не просто благодарность — она открывала гостям свой внутренний мир, свою мечту о космосе, о том великом будущем, которое наука построит для всех. Казалось, что свет далёких галактик, к которым она стремилась всей душой, не растворялся в пустоте, а проникал сквозь её тело в эту комнату и находил отклик в сердцах слушателей, согревая каждого, кто внимал её голосу. И в этом тепле исчезала неловкость скучного вечера, растворялась усталость будней, и собрание превращалось в настоящий праздник. Голос Татьяны заполнил зал, стёр все шероховатости, все случайные слова, и вместо разрозненных людей в комнате возник коллектив, объединённый одним чувством.
Откровенно скучавший до этого Лушин стал улыбаться, а Синеоков и Воронин, внимания которых она добивалась, наконец то посмотрели на неё. Хотя её просили продолжать петь, уставшая за день Татьяна отказалась и вернулась за стол, теперь уже не просто как гостья, а как человек, сумевший подарить всем частицу своей мечты. Заинтересовавшиеся ею физики завели с ней общий разговор и вдруг, спонтанно, ничем не обязывающим тоном, предложили ей работать у них. В этих словах не было ни пылкой страсти, ни показного восторга — только признание её способностей и приглашение к большому делу. Но потом их мысли переменились, и они, позабыв о Татьяне, опять вернулись к своему спору, где решались вопросы, казавшиеся им куда более неотложными.
Ей хотелось, чтобы её запомнили не просто как гостью, а как равного собеседника, и потому она высказала дельное замечание — чётко, по существу, без лишней горячности, будто заранее отрепетировала эту фразу. Воронин и Синеоков, оценив её умение видеть суть и мыслить решительно, крепко задумались: в этой молодой женщине было что то, что заставляло прислушаться.
Татьяна решила, что для первого знакомства этого достаточно. Она бросила короткий взгляд на «обморочного» Уголькова — тот сидел, стиснув зубы, и старался не смотреть по сторонам: после обильного угощения ему было не по себе, и он явно стыдился своей слабости. Татьяна укоризненно погрозила ему кулачком — мол, держись, не раскисай, — и поднялась, собираясь вместе с ним отправиться на поиски общежития. О нём она знала лишь адрес, и этого было до обидного мало, но откладывать нельзя: вечер уже был поздним, а впереди ещё предстояло разобраться, где им жить.
Однако ей в очередной раз повезло: Синеоков и Воронин с «подачи» Лушина вызвались проводить, что весьма устроило Татьяну. Она даже подумала, что жители этого простодушного провинциального города становятся ей очень симпатичны: в них не было снобизма больших городов, а только искреннее желание дружить и помогать друг другу.
Татьяна вышла из ресторана и познакомилась с Допом; следом произошло несколько событий, в которых Синеоков и Воронин принимали участие. Она флиртовала отчаянно, но без легкомысленности, одинаково со всеми, от кого в её судьбе многое зависело. Это не было пустым кокетством: кокетство она держала про запас, а здесь действовала расчётливо, выверяя каждый жест и слово. Для Татьяны это являлось частью тактики — способом идти вперёд в мире, где женщине приходилось быть вдвое собраннее и смелее, чем мужчине, и доказывать своё право на место рядом с большими умами. Так она пробивала себе дорогу — шаг за шагом, не теряя лица и не жертвуя достоинством.
Но после нескольких последующих эпизодов нервное напряжение и усталость, копившиеся неделями, наконец взяли верх. Когда Татьяна коснулась головой подушки в комнате общежития, она провалилась в сон — мгновенно, без борьбы: реальность отступила перед тяжестью её изнеможения. Она не успела сказать Воронину ни единого слова — ни того, что хотела, ни того, что стоило бы сказать, ни даже простого «спасибо» за то, что сегодня он и товарищ Синеоков помогли ей. Но в глубине души она знала: завтра будет новый день, новые разговоры, новые возможности, и она не упустит ни одной из них.
Да, собственно, и Воронин ничего «особенного» не ждал. Соколовская его слегка взволновала, но не настолько, чтобы ломать привычный уклад и увидеть в ней не просто коллегу, а женщину, требующую определённого внимания.