Невероятная гипотеза дедушки...

Невероятная гипотеза дедушки, или Как русские классики,
надругавшись над физикой, способствовали родам кубофутуризма Хлебникова

(сПОРНОе эссе)


В 1912 году вышел знаменитый манифест кубофутуристов «Пощёчина общественному вкусу», где призывалось «сбросить Пушкина, Достоевского, Толстого и проч. с Парохода современности». Под этим подписался и Велимир Хлебников. И когда Председатель Земного Шара, внедряясь в корневую систему русского языка, ломал пространственные законы физики, заставляя замки расти в костях, а кузнечика – «крылышковать золотописьмом тончайших жил», он и представить себе не мог, что спустя столетие один дедушка попытается доказать: ребёнок-будетлянин всего лишь хотел сбросить с «Баржи прошлого» своих родителей!

Маяковского с его плакатной экспрессией и Крученых с заумью и эпатажем оставим в стороне. Хотя… напишу пару строк о последнем. Один раз, когда юный ещё Бродский гостил у Анны Ахматовой, та попросила присутствующих поднять повыше и хорошо закрепить люстру. На вопрос «Зачем?» она ответила: «Крученых придёт». (А Бродский думал, что его давно нет на этом свете, как и всех остальных футуристов.) И вот вошёл какой-то старичок, запрыгнул на стол, начал декламировать свои вирши, да так подпрыгивал, размахивал руками и ногами, да тряс головой, что все зрители действа (кроме Ахматовой) стояли с выпученными глазами, а в рот им мог и арбуз залететь.

Но вернёмся к главному: к началу Первой мировой войны русские классики накопили такую критическую массу «кривизны пространства», что Хлебников просто выстроил на ней новую геометрию языка – как Лобачевский в математике. Гравитацию и логику материального мира наши строгие, хрестоматийные классики ломать вовсе не хотели, творя шедевры в рамках гармоничной усадебно-бытовой реальности. Но законы стиха (метр, рифма, ритм) оказались сильнее их. И они, сами того не желая, проваливались в чистый футуризм и сюр.

Возьмём для начала Александра нашего Сергеевича. В третьей главе «Евгения Онегина» влюблённая Татьяна ночью выходит на балкон. Критики тех лет нещадно «пилили» Пушкина за грамматические вольности, не замечая главного физического казуса: балкон – это плита под ногами, плоскость. Опереться в физическом мире можно на перила или решётку. Пытаясь буквально «опереться на балкон», пушкинская героиня должна была либо сложиться надвое, либо опереться на пустоту. Этот пушкинский балкон – удивительный пример того, как поэт незаметно жертвует физикой материального мира ради поэтического образа.

Хлебников же деформировал пространство и логику намеренно. Для него слово – это глина. Он, как Бог Слова, лепил параллельную поэтическую реальность.
Теперь возьмёмся за «Графа Нулина» того же Пушкина:
«И в гостиной на диване
Чиж запел в своей тюрьме…»
В неволе, да ещё и зимой (когда происходят события поэмы), эта птичка петь не стала бы. Это как у него же из прозы – знаменитая «бОльшая половина», над которой тоже знатно подшучивали.

Оставим Пушкина в покое, ведь искажений хватало и у его современников! Вот Кондратий Рылеев в «Думе» пишет:

«Иных уж нет, а те далече,
Как Сади некогда сказал…»

Для «гладкости» строки и ради метра автор укоротил имя классика персидской поэзии Саади на целую букву.

А у Михаила Лермонтова в «Демоне» есть хрестоматийный логический казус: «Над бездной плавал без руля… и без весла…» Чистейший сюрреализм и навигационный сбой для воздушного пространства! Но если Пушкин подвесил Татьяну в воздухе, то в стихотворении «Из-под таинственной, холодной полумаски…» Лермонтов выдал настоящий оптический фокус. Он пишет:

«Сквозь дымку легкую заметил я невольно
И девственных ланит и шеи белизну.
Счастливец! видел я и локон своевольный…»

Героиня в маске. Поэт смотрит на неё в полумраке маскарада сквозь дымку. Каким образом сквозь плотную ткань маски и туманную завесу можно разглядеть «ланит и шеи белизну»? Лермонтов явно включает суперзрение дрона, напрочь ломая законы оптики и физической видимости.

А вот из «Железной дороги» Николая Некрасова: «По бокам-то всё косточки русские... Сколько их! Ванечка, знаешь ли ты?» Некрасов даёт страшную картину строительства. Но если представить это визуально: человеческие кости, лежащие прямо у железнодорожного полотна на виду у пассажиров… Явно футуристическая картина, достойная зверств режима Пол Пота!

Ох уж этот Афанасий Фет (мой любимчик и, наряду с Хлебниковым, учитель!). Он, конечно, мастер импрессионизма, но с физикой света у него бывали проблемы. В стихотворении «Заря прощается с землею…» солнце уже «мёртвое» (то есть зашло за горизонт), на дне долин мгла, пар, но при этом вершины леса всё ещё горят лучезарным венцом. Афанасий буквально заставил солнечные лучи изогнуться дугой, чтобы подсветить верхушки деревьев в темноте равнины. Настоящий временной сдвиг!
Или его же знаменитое «Шёпот, робкое дыханье...»:

«И лобзания, и слезы,
И заря, заря!..»

Льву Николаевичу Толстому очень нравилось это стихотворением, но он хохотал над его логикой, отмечая: «Там у него, если вдуматься, люди целуются, плачут, и всё это происходит одновременно с тем, как встаёт солнце... У них просто физически не хватило бы дыхания на такую затяжную сцену!»

Или возьмём Александра Блока. В стихотворении «В ресторане» он выдал следующее:

«И зашептал: „Послушайте, сударыня,
Я на краю. Трезвею или сплю?“
И закинул руки за голову...»

Картинка комичная: герой шепчет даме интимное признание, закинув руки за собственную голову. (Или он закинул руки ей за голову в первую минуту знакомства? Тогда пора звать урядника!)

Ошибки классиков – это богатейший материал, который не просто «приземляет» гениев, но и показывает живое дыхание языка в его развитии. Как говорил сам Александр Сергеевич в «Евгении Онегине»: «Без грамматической ошибки / Я русской речи не люблю».

Но если сложить всё это вместе, то получим: классики закладывали динамит под старую систему поэтического языка, сами того не ведая. И это не единичные ляпы, это целая система! Русская классическая поэзия оказалась тайным полигоном для искривления пространства-времени, что и послужило эволюционным толчком для Велимира Хлебникова.

Велимир всё это видел, анализировал и понимал: если ради гениальной строчки Пушкину приходится деформировать реальность, значит, сама трёхмерная система координат русского стиха устарела. И Хлебников сделал гениальный шаг: вместо того чтобы стыдливо затирать эти искажения, он провозгласил их новым законом и легализовал этот абсурд, создав вселенную, где:

«Крылышкуя золотописьмом
Тончайших жил,
Кузнечик в кузов пуза уложил
Прибрежных много трав и вер.
„Пинь, пинь, пинь!“ – зинзивер.
О, лебедиво!
О, озари!»

А слова и смыслы после этого получили право свободно перемещаться в любых измерениях.