Рыцарь Кувшинки

Глава 1.
Рыцарь Кувшинки

В рыцари я попал по совету женщины, которая меня бросила.
Наверное, это не самый благородный способ начать легенду.
В старые времена для посвящения требовались король, меч, алтарь, война и желательно мёртвый дракон неподалёку, чтобы у присутствующих не возникало сомнений в серьёзности происходящего.
Мне же понадобились разбитое сердце, автобус номер пять и адрес, написанный Кувшинкой на обратной стороне чека из кофейни.
— Или иди туда, где тебе дадут по морде, — сказала она.
Я смотрел на неё и не понимал.
За окном кофейни был обычный Тель-Авив. Кондиционеры капали на прохожих, велосипеды проносились между машинами, кто-то ругался с водителем такси, а над всем этим стоял июльский вечер — горячий, липкий и бессовестно прекрасный.
— Что?
— Тебе станет легче.
— Если мне дадут по морде?
— Иногда мужчинам помогает.
Она сказала это совершенно спокойно.
Перед ней стоял стакан с холодным кофе, на котором уже выступили капли воды. Кувшинка водила пальцем по прозрачному пластику, соединяя эти капли в маленькие ручьи.
Я любил её руки.
Иногда я думаю, что именно это и было моей главной ошибкой.
Не характер.
Не голос.
Не глаза.
Руки.
Когда мужчина начинает любить отдельные части женщины — то, как она поправляет волосы, как отламывает хлеб, как щурится от солнца, — всё уже кончено. Он перестаёт видеть человека и начинает собирать из него религию.
Я собрал.
А потом обнаружил, что мой бог собирается уходить.
— Я не хочу, чтобы ты уходила, — сказал я.
Она подняла глаза.
Мне было тридцать семь лет.
Я платил налоги.
Служил в армии.
Умел менять колесо.
У меня была квартира с ипотекой, две кредитные карточки и отдельная полка для инструментов, которыми я почти никогда не пользовался.
Но в тот момент я был мальчиком лет десяти, которого забыли забрать из школы.
— Не оставляй меня.
Вот тогда Кувшинка взяла чек.
Достала ручку из сумки.
Написала адрес.
И сказала:
— Здесь по четвергам собираются какие-то сумасшедшие. Они дерутся на мечах.
— На мечах?
— На мечах.
— Настоящих?
— Откуда я знаю? Поезжай и спроси.
— Ты предлагаешь мне заниматься фехтованием?
— Я предлагаю тебе перестать заниматься мной.
Она положила чек передо мной.
Я перевернул его.
На другой стороне было написано:
Яффо. Промзона. Улица ха-Меркава, 17. Четверг. 21:00. Спросить Авнера.
— А потом?
Кувшинка пожала плечами.
— Потом тебе дадут по морде.
Она улыбнулась.
Возможно, именно поэтому я туда и поехал.
Не потому, что верил в терапевтические свойства кулака.
А потому, что адрес написала она.
---
Клуб находился за автомастерской.
Конечно.
Если вы когда-нибудь захотите найти в Израиле тайное общество, древний культ, запрещённую библиотеку, алхимика или человека, способного разговаривать с пророком Илиёй, ищите за автомастерской.
Почему-то всё мистическое здесь соседствует либо с гаражом, либо с магазином сантехники.
Я приехал в двадцать минут десятого.
Несколько раз прошёл мимо нужной двери.
Она была железная, с облупившейся синей краской.
Никакой вывески.
Никакого герба.
Только маленькая наклейка:
НЕ СТАВИТЬ МАШИНУ. ЭВАКУАТОР.
Я постучал.
Никто не ответил.
Постучал ещё раз.
Дверь открылась.
Передо мной стоял человек в кольчуге.
Я не шучу.
Настоящая кольчуга.
Поверх чёрной футболки.
На футболке было написано:
МИНИСТЕРСТВО ФИНАНСОВ
— Ты кто? — спросил он.
— Я ищу Авнера.
— Зачем?
Я почувствовал себя идиотом.
— Мне сказали, что здесь… рыцари.
Человек посмотрел на меня.
Потом куда-то мне за спину.
Возможно, проверял, нет ли скрытой камеры.
— Кто сказал?
— Женщина.
— Это всегда женщина.
Он открыл дверь шире.
— Заходи.
Так я впервые переступил порог Иерусалимского ордена Святого Лазаря, Святого Георгия, Святой Екатерины и ещё семи святых, имена которых я потом так и не запомнил.
Мы называли его проще.
Клуб.
Внутри пахло потом, железом и растворимым кофе.
На стенах висели мечи.
Щиты.
Шлемы.
Какие-то фотографии.
На одной человек двадцать стояли возле крепости Акко.
На другой — возле Стены Плача.
На третьей — почему-то возле торгового центра в Ришон-ле-Ционе.
Я насчитал двенадцать человек.
Молодых почти не было.
Самому младшему, наверное, исполнилось тридцать.
Самому старшему было за семьдесят.
Трое носили кольчуги.
Двое — доспехи.
Один мужчина сидел на пластиковом стуле и ел йогурт.
— Авнер! — крикнул мой проводник. — Ещё один несчастный!
— Женщина? — отозвался кто-то.
— Женщина!
По залу прошёл понимающий гул.
Ко мне подошёл Авнер.
Я почему-то сразу понял, что это он.
Невысокий.
Лысый.
С совершенно седой бородой.
На нём были спортивные штаны, сандалии и белая рубашка, поверх которой висел огромный серебряный крест.
— Имя?
Я назвал.
— Профессия?
Назвал.
— Женат?
— Нет.
— Разведён?
— Нет.
— Значит, хуже.
Он кивнул человеку в кольчуге.
— Дай ему меч.
— Подождите.
— Что?
— Я никогда…
Мне в руки сунули деревянный меч.
Тяжёлый.
Отполированный сотнями ладоней.
— Никогда что?
— Не дрался на мечах.
Авнер задумался.
— А зачем тогда пришёл?
Этот вопрос оказался сложнее, чем выглядел.
Я мог сказать: потому что женщина, которую я люблю, больше меня не любит.
Потому что я три недели сплю по четыре часа.
Потому что захожу на её страницу каждые десять минут.
Потому что пишу ей сообщения и стираю их.
Потому что сегодня утром купил её любимый сыр, хотя она больше никогда не будет завтракать у меня дома.
Но незнакомым мужчинам нельзя говорить такие вещи.
У мужчин для боли существует специальный язык.
— Мне сказали, здесь можно получить по морде.
Авнер рассмеялся.
— Можно.
Он обернулся.
— Миша!
Из дальнего угла вышел огромный человек.
Ростом почти два метра.
Плечи такие, будто Господь создавал его для переноски шкафов.
— Новенький, — сказал Авнер. — Аккуратно.
— Конечно.
Через двадцать секунд я лежал на полу.
По морде мне действительно дали.
Не сильно.
Но очень убедительно.
Зал засмеялся.
Миша протянул руку.
— Нормально?
Я потрогал губу.
Крови почти не было.
— Нормально.
И тогда случилось ужасное.
Мне не стало легче.
Я лежал на грязном полу где-то в яффской промзоне, смотрел на лампы дневного света и думал только о Кувшинке.
Мне хотелось позвонить ей и сказать:
«Я сделал, как ты сказала».
Будто это могло что-то изменить.
Будто любовь — это задание, которое можно выполнить.
Авнер присел рядом.
— Не помогло?
Я повернул голову.
— Что?
— По морде.
Я ничего не ответил.
— Никому не помогает, — сказал он.
— Тогда зачем?
— Это проверка.
— Какая?
Он посмотрел на меня.
Глаза у него были очень светлые.
Смешливые ещё секунду назад, теперь они вдруг стали совершенно серьёзными.
— Встал ты или нет.
Я поднялся.
— Вот, — сказал Авнер. — Уже начало.
Он забрал у меня деревянный меч.
Потом оглядел меня с ног до головы.
— Как тебя будем называть?
— В смысле?
— У всех здесь есть рыцарское имя.
— Я пока не рыцарь.
— Никто здесь не рыцарь.
Он сказал это тихо.
И почему-то после этих слов смех в зале прекратился.
Даже мужчина с йогуртом поднял голову.
Авнер продолжил:
— Рыцари закончились давно. Сейчас две тысячи тринадцатый год. Сегодня честь можно купить. Благородство можно заказать. Герб нарисует дизайнер. Доспех привезут из Чехии. Титул продаст человек с красивым сайтом. За деньги тебе устроят турнир, банкет и даму сердца.
Он постучал костяшками пальцев по серебряному кресту на своей груди.
— Сегодня всё продаётся.
— Тогда что вы здесь делаете?
Кто-то тихо усмехнулся.
Авнер тоже улыбнулся.
— Пытаемся найти то, что не продаётся.
— И получается?
— Иногда.
Он протянул мне пластиковый стаканчик с водой.
— Так как тебя назовём?
Я посмотрел на стакан.
На воду.
И неожиданно сказал:
— Кувшинка.
В зале снова стало тихо.
— Что? — спросил Миша.
Я сам не знал, зачем произнёс это.
Наверное, хотел оставить от неё хоть что-нибудь себе.
Когда женщина уходит, мужчина становится вором.
Он крадёт запах её духов с собственной подушки.
Фотографии.
Слова.
Песни.
Привычки.
Я украл её имя.
— Рыцарь Кувшинки, — сказал я.
Кто-то прыснул.
Миша заржал.
Мужчина с йогуртом подавился.
Только Авнер не смеялся.
Он долго смотрел на меня.
— Хорошее имя.
— Вы издеваетесь?
— Нет.
Он подошёл к стене, снял оттуда настоящий меч и неожиданно протянул его мне.
Я не решался взять.
— У кувшинки корни в грязи, — сказал Авнер. — Стебель проходит через тёмную воду. А цветок всё равно оказывается на свету.
Я взял меч.
Он был холодным.
Настоящим.
Тяжёлым.
Гораздо тяжелее деревянного.
— Добро пожаловать в клуб, рыцарь Кувшинки.
Так началась моя новая жизнь.
Тогда я ещё не знал трёх вещей.
Во-первых, половина мужчин в этом зале действительно была сумасшедшей.
Во-вторых, несколько рыцарей были настоящими.
И в-третьих, через четыре месяца один из нас должен был умереть.
Не на турнире.
Не в драке.
И даже не на войне.
Он должен был умереть из-за артефакта, который, по словам Авнера, не существовал уже почти восемьсот лет.
Это был маленький серебряный цветок.
Кувшинка.
И в ту ночь, когда я впервые увидел его, мне наконец стало понятно, почему Кувшинка отправила меня именно сюда.
Она знала.
Она всё знала с самого начала...

Глава 2. Девочка Мася

Мася верила в рыцарей.
Это было, пожалуй, самое опасное из всех её убеждений.
Она не верила в политиков, потому что отец с детства объяснял ей, что политики существуют главным образом затем, чтобы обещать то, чего никогда не собирались делать. Она не верила священникам, потому что Виссарион говорил, что между человеком и Богом слишком много посредников. Она не верила телевизору, взрослым женщинам с идеальными лицами, банковским менеджерам, продавцам страховок и людям, которые употребляли слово «ценности» чаще трёх раз за один вечер.
Но в рыцарей Мася верила.
Ей было четырнадцать, когда отец впервые повёз её на турнир.
К тому времени Виссарион уже давно перестал быть тем Виссарионом, которого помнили в подвалах Петербурга, Киева, Тбилиси, Риги, Хайфы и Берлина.
Когда-то он был почти легендой международного молодёжного андеграунда.
Поэты ночевали у него на полу.
Панки занимали у него деньги.
Неформалы цитировали его фразы, не понимая их смысла.
Деграданты называли его Учителем.
Художники писали его портреты на дверях общественных туалетов.
Девушки считали его опасным.
Юноши хотели быть на него похожими.
Сам Виссарион тогда носил рваное пальто, ботинки без шнурков и длинные волосы, пахнувшие табаком, дождём и дешёвым вином.
Никто не знал, что у него уже было высшее образование.
Он тщательно это скрывал.
Образованный человек в той компании считался фигурой подозрительной.
Настоящий андеграунд, по мнению Виссариона, должен был выглядеть так, словно не умеет даже заполнять налоговую декларацию.
Хотя Виссарион умел.
И очень хорошо.
Это умение впоследствии принесло ему гораздо больше денег, чем стихи, бунт и мировой молодёжный протест вместе взятые.
К две тысячи двадцать шестому году Виссарион окончательно остепенился.
Он закончил ещё несколько университетов.
Защитил диссертацию.
Публиковался.
Выступал на научных конференциях.
На фотографиях он теперь носил очки в тонкой оправе, дорогие пиджаки и выражение человека, которому мир наконец выплатил старый долг.
Деньги у него тоже появились.
Много.
Официально Виссарион консультировал строительные компании, занимался экономическими исследованиями и участвовал в инвестиционных проектах.
Неофициально всё было интереснее.
Через его научные центры, фонды, подрядчиков и проекты проходили такие суммы, что даже сам Виссарион иногда смотрел на банковские выписки с эстетическим наслаждением.
Он говорил:
— Деньги надо не воровать. Деньги надо философски перемещать.
И смеялся.
Мася не понимала, что это значит.
Ей отец объяснял жизнь иначе.
Говорил о свободе.
О достоинстве.
О том, что человек не должен становиться частью толпы.
О том, что любовь выше денег.
Виссарион вообще любил объяснять дочери вещи, которые сам давно перестал соблюдать.
Мася появилась в его жизни случайно.
Виссарион никогда не любил слово «ошибка», когда речь шла о людях.
Поэтому говорил:
— Ты была великолепной случайностью.
Её мать исчезла очень рано.
Мася почти её не помнила.
У неё осталась только одна фотография.
Молодая женщина сидела на краю кровати в гостиничном номере, завернувшись в белую простыню, и смеялась так, будто фотограф сказал ей что-то ужасно смешное.
Виссарион никогда не рассказывал дочери, кем была её мать.
Точнее, рассказывал разное.
Иногда говорил, что она была актрисой.
Иногда — танцовщицей.
Иногда — женщиной сложной судьбы.
Однажды, когда Мася стала старше, он сказал:
— Твоя мать умела продавать людям иллюзии.
Мася решила, что мать работала в рекламе.
Виссарион не стал её разубеждать.
Сам он воспитывал дочь почти нежно.
Покупал ей книги.
Возил смотреть старые крепости.
Дарил украшения с гербами.
Читал ей легенды о короле Артуре.
Когда Мася была маленькой, она просила одну и ту же сказку:
про рыцаря, который приходит туда, где все предали друг друга, и остаётся верным.
— Так не бывает, — иногда говорил Виссарион.
— Тогда зачем про это пишут?
Он задумывался.
— Чтобы когда-нибудь стало бывать.
Наверное, именно поэтому он и отвёз её на турнир.
---
Турнир проходил в конце апреля.
В степи уже стояла жара.
Вокруг временной арены возвышались флаги, палатки, навесы, торговые лавки и пластиковые столы с бутылками воды.
Средневековье здесь пахло шашлыком, бензином и солнцезащитным кремом.
Мужчины ходили в кольчугах и одновременно говорили по мобильным телефонам.
Дамы в длинных платьях фотографировались возле биотуалетов.
Оруженосцы курили за грузовиками.
Паж в красной тунике спорил с кем-то по телефону о банковском переводе.
Мася была счастлива.
Она не замечала ничего смешного.
Для неё всё было настоящим.
Шлемы.
Щиты.
Гербы.
Мечи.
Удары металла.
Пыль под копытами.
Когда рыцари выходили на поле, она вставала на носочки.
— Папа, они правда дерутся?
— Правда.
— Могут покалечиться?
— Могут.
— И всё равно выходят?
— Выходят.
Мася смотрела на них с восторгом.
— Значит, они храбрые.
Виссарион посмотрел на дочь.
Ему хотелось сказать ей, что храбрость не всегда имеет отношение к благородству.
Но он промолчал.
Некоторые заблуждения родители разрушают собственными руками.
Другие берегут.
Хотя именно они потом ломают детям жизнь.
Командора звали Митяй.
Это имя совершенно не подходило человеку, которого Мася увидела на арене.
Она ожидала Александра.
Ричарда.
Готфрида.
На худой конец — Леонида.
Но был Митяй.
Высокий мужчина лет сорока пяти.
Тяжёлый шлем.
Красно-чёрный плащ.
На щите — серебряный лев.
Он командовал так, что остальные действительно слушались.
Даже когда снял шлем, магия не исчезла.
Лицо у него оказалось усталым.
Под глазами — тёмные круги.
На подбородке — небольшой шрам.
Мася влюбилась мгновенно.
Так способны влюбляться только подростки и очень одинокие взрослые.
Без доказательств.
Без знакомства.
Без права на сомнение.
— Это кто? — спросила она.
Виссарион проследил за её взглядом.
— Митяй.
— Митяй?
— Командор.
Мася нахмурилась.
— Командоров не могут звать Митяями.
— В Израиле могут.
Через некоторое время Виссарион подвёл дочь к ограждению.
Митяй как раз возвращался после боя.
На наплечнике была вмятина.
Губа разбита.
Кто-то уже сунул ему бутылку воды.
— Командор! — крикнул Виссарион.
Митяй обернулся.
Увидел его.
Улыбнулся.
— Старый ублюдок.
— И тебе здоровья.
Они обнялись.
Мася смотрела потрясённо.
Оказывается, её отец был знаком с настоящим командором.
Это окончательно утвердило её в мысли, что мир устроен гораздо интереснее, чем казалось в школе.
— Это Мася, — сказал Виссарион.
Митяй посмотрел на неё уже иначе.
Спокойнее.
Добрее.
— Дочь?
— Дочь.
— Сочувствую.
Мася засмеялась.
Потом неожиданно шагнула вперёд и обняла Митяя.
Он растерялся.
Поднял руки, не понимая, куда их девать.
— Эй, эй…
— Вы должны победить.
— Кого?
— Всех.
Митяй посмотрел на Виссариона.
— Она всегда такая?
— Только когда верит людям.
На секунду лицо Митяя изменилось.
Совсем немного.
Мася этого не заметила.
Виссарион заметил.
— Какой сегодня главный приз? — спросил он.
Митяй вздохнул.
— Лучше не спрашивай.
— Почему?
К ним подошёл один из рыцарей и торжественно сообщил:
— Золотой Фаллос Луны.
Мася замерла.
Потом рассмеялась.
Сначала тихо.
Потом так сильно, что у неё выступили слёзы.
— Что?
— Это долгая история, — сказал Митяй.
— Вы обязаны его выиграть!
— Вот теперь точно обязан.
— Обещайте.
Митяй положил ладонь на грудь.
— Клянусь сделать всё, что возможно.
Мася снова обняла его.
Она смеялась.
И почему-то плакала.
Солнце било ей в глаза.
Доспех Митяя был горячим.
Вокруг гремел металл.
Люди кричали.
Кто-то трубил в рог.
В тот момент она была совершенно счастлива.
Наверное, именно такие мгновения потом вспоминаются особенно жестоко.
Потому что в них будущее ещё не существует.
Нет ни предательства.
Ни долгов.
Ни закрытых дверей.
Ни ночей, когда человек сидит один и пытается понять, в какой момент свернул не туда.
Есть только девочка.
Турнир.
Отец рядом.
И взрослый мужчина в доспехах, которого она приняла за доказательство того, что благородство существует.
Виссарион стоял в нескольких шагах и смотрел на дочь.
Что-то беспокоило его.
Совсем чуть-чуть.
Будто в красивой песне прозвучала фальшивая нота.
Он мог бы увезти её.
Прямо тогда.
Посадить в машину.
Купить мороженое.
Вернуться домой.
И, возможно, жизнь пошла бы совсем иначе.
Но люди редко узнают двери, за которыми заканчивается их старая жизнь.
Обычно они проходят через них смеясь.
Виссарион тоже улыбнулся.
— Ну что, принцесса, болеем за Митяя?
— За командора Митяя!
Она подняла кулак.
На арену вынесли приз.
Позолоченную статуэтку с полумесяцем у основания.
Толпа заревела.
Мася снова рассмеялась.
А я, Рыцарь Кувшинки, узнал обо всём этом много лет спустя.
Мне рассказывали историю Маси десятки раз.
Каждый по-своему.
Виссарион говорил, что хотел показать дочери красоту.
Митяй утверждал, что не заметил ничего необычного.
Другие уверяли, что именно в тот день всё и началось.
Я не знаю, кто из них прав.
Знаю только одно.
В мире, где честь давно превратилась в товар, опаснее всего поверить человеку, который носит доспехи.
Особенно если ты ещё не научилась отличать доспех от человека внутри.
В тот день Мася увидела рыцаря.
А рыцарь увидел девочку, которая верила в него.
Никто из них ещё не понимал, какую цену однажды придётся заплатить за эту ошибку.

 Глава 3

Наточка

У Маси была мать.
Это звучит как самая обычная фраза на свете, но в её жизни она почти ничего не значила.
Матерей обычно вспоминают по запаху духов, по голосу из кухни, по ладоням на лбу во время болезни, по старым фотографиям, где они ещё молоды и не знают, что однажды станут родителями.
У Маси была только одна фотография.
И несколько версий прошлого.
Виссарион умел строить версии.
Он вообще был талантливым архитектором реальности.
Одну и ту же историю он мог рассказать так, что в ней менялись виноватые, герои, причины и даже погода.
Но имя матери он не менял никогда.
Наточка.
Не Наталья.
Не Наташа.
Именно Наточка.
Будто женщина всю жизнь оставалась чьей-то маленькой девочкой.
Хотя маленькой она давно не была.
---
Наточка жила в съёмной квартире на окраине.
Квартира была настолько маленькой, что десять человек превращали её уже не в жильё, а в тесную человеческую массу.
Кто-то спал на матрасе.
Кто-то на полу.
Кто-то сидел у открытого окна и курил.
Кто-то пил прямо из бутылки.
Некоторые мужчины появлялись на день.
Другие оставались на недели.
Почти никто не платил за квартиру.
Почти никто не покупал продукты.
Они жили за её счёт, приносили дешёвый алкоголь, называли её ласковыми именами и пользовались её неспособностью выставить хоть кого-нибудь за дверь.
Наточка говорила, что ненавидит одиночество.
На самом деле одиночество давно жило вместе с ней.
Оно просто научилось притворяться людьми.
Когда в квартире было особенно много гостей, она иногда запиралась в ванной.
Садилась на край ванны.
Смотрела на своё отражение.
И плакала очень тихо.
Чтобы никто не услышал.
Потому что плачущая женщина вызывает либо жалость, либо раздражение.
Наточка не хотела ни того, ни другого.
Она хотела увидеть дочь.
Но Виссарион не позволял.
Никогда.
— Пока нет, — говорил он.
Сначала это означало: пока Мася маленькая.
Потом: пока не поймёт.
Потом: пока не придёт время.
Время не приходило.
— Ты хочешь, чтобы она увидела меня такой? — спрашивала Наточка.
— Нет.
— А если я изменюсь?
— Тогда поговорим.
Она пыталась.
Несколько раз.
Меняла квартиру.
Переставала пить.
Находила работу.
Исчезала из старой компании.
Потом кто-нибудь звонил ночью.
Кто-нибудь говорил, что ему некуда идти.
Кто-нибудь вспоминал, какая Наточка добрая.
И всё начиналось сначала.
Виссарион наблюдал за этим издалека.
Он считал себя хорошим отцом.
И, возможно, был им.
Это страшнее всего.
Плохой отец поступает плохо и иногда это понимает.
Хороший способен разрушить чужую жизнь, будучи совершенно уверенным, что спасает ребёнка.
Виссарион спасал Масю от правды.
Он хотел, чтобы она верила, что её мать была актрисой, танцовщицей или несчастной красавицей из старого романа.
Не женщиной из тесной квартиры, где на полу спали пьяные мужчины.
Не женщиной, которая за деньги принимала чужие прикосновения, а потом бесплатно отдавала себя тем, кто называл это любовью.
И уж точно не женщиной, которая по-прежнему любила Митяя.
---
Да.
Митяя.
Вот где история начинала становиться неприятной.
Не сказочной.
Не рыцарской.
Настоящей.
Наточка знала его задолго до того дня, когда Мася впервые увидела командора на турнире.
Когда именно они познакомились, никто потом не мог сказать точно.
Митяй называл один год.
Виссарион другой.
Наточка вообще говорила:
— Мы всегда были знакомы.
Так говорят о людях, которые однажды вошли в твою жизнь слишком глубоко.
Митяй иногда приезжал к ней.
Редко.
Почти всегда вечером.
Он не любил её квартиру.
Не потому, что она была бедной.
Бедность его не пугала.
Его раздражали мужчины.
Те самые, которые валялись на полу, спорили, смеялись, пили и смотрели на него с тем особым презрением, которое бездельник испытывает к человеку, имеющему цель.
— Командор пришёл, — кто-нибудь объявлял.
И обязательно следовал смех.
Митяй не отвечал.
Снимал куртку.
Проходил на кухню.
Наточка ставила чайник.
Иногда у неё дрожали руки.
— Видел её? — спрашивала она.
Это почти всегда был первый вопрос.
Не «как ты».
Не «почему не звонил».
Не «останешься».
— Видел.
— Как она?
— Выросла.
— Красивая?
— Очень.
Наточка улыбалась.
Потом начинала плакать.
Так быстро, словно улыбка и слёзы были одним движением.
— На меня похожа?
Митяй обычно молчал.
Потому что это был опасный вопрос.
Если сказать «да», Наточка могла решить, что дочь унаследовала её судьбу.
Если «нет» — будто он отнимал у неё последнюю связь с ребёнком.
Поэтому Митяй отвечал:
— Она похожа на себя.
— Дурак.
— Знаю.
— Расскажи.
И он рассказывал.
Как Мася смеялась.
Как задавала вопросы.
Как поверила в турнир.
Как обняла его.
Как пожелала ему выиграть нелепый приз.
Наточка слушала, зажав пальцами рот.
Ей нельзя было присутствовать там самой.
Виссарион не позволил бы.
Да и если бы позволил, Наточка, скорее всего, не приехала бы.
В то утро в её квартире спали человек десять.
На кухонном столе стояли пустые бутылки.
В ванной кто-то оставил кровь на полотенце.
Из комнаты доносился храп.
Один мужчина проснулся, попросил денег и снова уснул.
Наточка сидела у окна в халате и смотрела на телефон.
Она знала, что где-то сейчас её дочь видит рыцарей.
А она видит бельевые верёвки между домами.
Кондиционеры.
Ржавые балконы.
Мусорный контейнер.
Иногда судьба не делает ничего особенного.
Она просто показывает человеку две картинки одновременно.
И этого достаточно.
---
— Она счастлива? — спросила Наточка.
Митяй долго не отвечал.
— Пока да.
— Пока?
— Все счастливы пока.
— Не говори так.
— Хорошо.
Наточка вытерла глаза.
— Она что-нибудь знает обо мне?
— Не знаю.
— Виссарион ей рассказал?
— Спроси Виссариона.
— Он не отвечает.
— Значит, не рассказал.
Она кивнула.
Сначала медленно.
Потом ещё раз.
Будто подтверждала самой себе что-то важное.
— И правильно.
Митяй посмотрел на неё.
— Правда?
— Конечно.
Она улыбнулась.
Улыбка получилась страшная.
— Пусть думает, что я умерла.
— Она так не думает.
— Тогда пусть думает, что я хорошая.
— Ты не обязана быть мёртвой, чтобы быть хорошей.
Наточка рассмеялась.
— Вот за это я тебя и люблю.
Митяй опустил глаза.
— Не надо.
— Что не надо?
— Любить меня.
— Поздно.
За стеной кто-то заорал от смеха.
Что-то упало.
Послышалась ругань.
Наточка закрыла глаза.
— Она тебя обняла?
Митяй кивнул.
— Сильно?
— Наточка…
— Сильно?
— Да.
Она заплакала снова.
Но теперь иначе.
Не от жалости к себе.
От счастья.
Чужого.
Материнского.
Невозможного.
— Значит, она умеет любить.
— Все умеют.
— Нет.
Наточка покачала головой.
— Не все.
Она некоторое время молчала.
Потом сказала:
— Главное, чтобы она никогда не стала такой, как я.
Митяй нахмурился.
— Не говори так.
— А как говорить?
— Она твоя дочь.
— Именно поэтому.
Наточка посмотрела на него прямо.
— Пусть у неё будут книги. Учёба. Красивые платья. Глупые мечты. Пусть верит в рыцарей.
— Это тоже может быть опасно.
— Всё опасно.
— Особенно люди.
— Особенно любовь.
Она произнесла это без пафоса.
Как человек, который слишком долго наблюдал один и тот же опыт.
Митяй хотел ответить, но не нашёл слов.
Наточка подошла к окну.
— Ты её береги.
— Я ей никто.
— Тем более.
— Что это значит?
Она обернулась.
— От тех, кто считает себя кем-то, обычно больше всего беды.
Митяй усмехнулся.
— Виссарион сказал бы иначе.
— Виссарион всегда говорит иначе.
Она снова посмотрела во двор.
— Он думает, что спас её от меня.
— Возможно, так и есть.
Наточка вздрогнула.
Митяй понял, что сказал лишнее.
— Я не это имел в виду.
— Нет.
Она подняла ладонь.
— Всё нормально.
Потом улыбнулась.
— Может, он и спас.
Это была самая страшная её фраза.
Потому что она произнесла её спокойно.
---
Много лет спустя я спрашивал Митяя, почему он продолжал ездить к Наточке.
Он долго молчал.
Потом сказал:
— Потому что она всё ещё ждала.
— Тебя?
— Нет.
— Кого?
Митяй посмотрел на меня так, будто вопрос был глупым.
— Дочь.
Тогда я понял одну вещь.
Есть люди, которые ждут возвращения любимого человека.
Есть те, кто ждёт денег.
Прощения.
Чуда.
Смерти.
А Наточка ждала дня, когда сможет войти в комнату, где сидит Мася, и сказать:
«Я твоя мама».
Каждый год эта простая фраза становилась всё труднее.
Сначала мешал Виссарион.
Потом стыд.
Потом расстояние.
Потом сама жизнь.
А потом наступает момент, когда человеку уже кажется, что он опоздал навсегда.
Виссарион хотел сохранить дочери чистую сказку.
Наточка была согласна стать в этой сказке отсутствующим персонажем.
Митяй был посредником между двумя мирами.
Он приносил матери рассказы о дочери.
А дочери ничего не рассказывал о матери.
Так они все трое называли молчание любовью.
И, наверное, каждый из них действительно любил Масю.
Вот только любовь, как выяснилось позднее, не всегда спасает.
Иногда она просто аккуратнее остальных приводит человека к пропасти.


Глава 5. Рыцарка Тоня


Тоня была не дамой.

И именно поэтому она мне понравилась.

Дам в клубе было много.

Они сидели на скамейках, смотрели на поединки, поправляли платья, принимали поклоны, иногда позволяли кому-нибудь подать себе руку и очень серьёзно относились к тому, кто перед кем преклонил колено.

Тоня никому не позволяла преклонять колено.

Она сама била людей мечом.

В первый раз я увидел её на тренировке.

На ней была стёганая куртка, защита на локтях, тяжёлые перчатки и шлем, из-под которого выбивались волосы.

Она дралась с Дэном.

Уже это было впечатляюще.

Большинство людей после первых трёх минут тренировки с Дэном начинали пересматривать свои жизненные решения.

Тоня не пересматривала.

Она отбивалась.

Падала.

Вставала.

Получала по плечу.

Била в ответ.

— Ногу! — кричал Дэн.

— Вижу!

— Не видишь!

— Теперь вижу!

И тут же ударила его по бедру.

Дэн остановился.

Посмотрел на неё.

Потом сказал:

— Хорошо.

От Дэна это означало примерно то же, что государственная награда.

Я влюбился сразу.

Не в Тоню.

Это было бы слишком просто.

Я влюбился в идею Тони.

В женщину, которая не ждёт рыцаря, а сама надевает доспех.

В женщину, с которой можно не спасать друг друга.

Можно просто стоять рядом.

Это казалось мне невероятно здоровым.

Через десять минут я уже мысленно женился.

Через пятнадцать у нас появились дети.

Мальчик и девочка.

Оба, разумеется, фехтовали.

Мальчик держал щит.

Девочка меч.

Потом я решил, что это слишком традиционно, и поменял им оружие.

У нас был дом.

Не очень большой.

На стене висели два меча.

По пятницам приходили друзья.

Дэн приносил вино, хотя сам неодобрительно смотрел на бутылку.

Митяй рассказывал байки.

Авнер к старости становился добрым.

Даже Ося в моей фантазии был терпимым человеком.

Фантазия вообще великодушнее жизни.

Она способна исправить даже Осю.

---

С Тоней я заговорил после тренировки.

Она снимала перчатки.

— Хорошо дерёшься, — сказал я.

Она посмотрела на меня.

— Спасибо.

Вежливо.

Очень вежливо.

Я почему-то принял это за хороший знак.

Вообще мужчина после неудачной любви способен принять за хороший знак почти всё.

Если женщина не ушла сразу — хороший знак.

Если ответила — отличный.

Если улыбнулась — судьба.

Тоня улыбнулась.

Я внутренне назначил дату свадьбы.

— Давно занимаешься?

— Несколько месяцев.

— А раньше?

— Немного спортом.

— Каким?

Она рассказала.

Потом спросила про меня.

Я рассказал.

Разговор пошёл легко.

Она не закатывала глаза.

Не пыталась убежать.

Не смотрела на телефон каждые двадцать секунд.

Через неделю мы снова разговаривали.

Потом ещё.

Разговоры стали длиннее.

Мы обсуждали работу.

Книги.

Тренировки.

Отношения.

Это слово особенно меня обнадёжило.

Отношения.

Если мужчина и женщина произносят это слово в одном разговоре, мужчина, недавно брошенный другой женщиной, способен увидеть в нём пророчество.

Однажды после тренировки Тоня сказала:

— Можно как-нибудь встретиться не здесь.

У меня внутри заиграли трубы.

Не метафорические.

Настоящие.

Средневековые.

С герольдами.

— Можно.

— Выпить кофе.

— Конечно.

— Просто поговорить.

— Конечно.

Слова «просто поговорить» я благоразумно проигнорировал.

---

В тот вечер мы стояли возле клуба.

Было уже поздно.

Люди расходились.

Кто-то грузил щиты в машину.

Кто-то курил возле ворот, несмотря на то, что Ося запретил курить возле ворот.

Сам Ося иногда курил там же, но это другое.

Ося вообще жил по удивительному принципу:

закон должен быть строгим, иначе зачем его нарушать?

Тоня стояла передо мной.

Мы снова говорили.

Она была спокойной.

Я был счастливым идиотом.

В какой-то момент мне показалось, что наступила та самая пауза.

Мужчины знают такие паузы.

Или думают, что знают.

В кино после такой паузы люди целуются.

В жизни один человек иногда просто пытается вспомнить, где припарковал машину.

Я наклонился.

Не к губам.

Мне казалось, что я действую очень деликатно.

Всего лишь поцеловать её в щёку.

Тоня мгновенно оттолкнула меня.

Не сильно.

Но совершенно ясно.

— Не надо.

Я замер.

— Извини.

— Всё нормально.

— Я неправильно понял.

— Бывает.

Она поправила сумку.

А потом, с почти церемониальной вежливостью, сказала:

— Доброго времени суток.

И ушла.

Именно так.

Не «пока».

Не «до встречи».

Доброго времени суток.

Будто я был не человеком, а технической поддержкой.

---

Сутки оказались недобрыми.

На следующее утро позвонил Ося.

Ося был главным цербером клуба.

Не официально.

Официально у него была какая-то должность, связанная с дисциплиной.

Но слово «цербер» объясняло лучше.

— Кувшинка?

— Да.

— С Тоней больше не разговаривай.

Я молчал.

— Ты слышал?

— Слышал.

— Хорошо.

— Нет, не хорошо.

Пауза.

Ося не любил неожиданные ответы.

— Что значит «не хорошо»?

— Значит, не хорошо.

— Она пожаловалась.

— На что?

— Ты полез к ней.

— Я попытался поцеловать её в щёку. Она сказала «нет». Я остановился.

— Значит, больше не подходи.

Я почувствовал, как внутри поднимается злость.

Не на Тоню.

Она имела полное право не хотеть никаких поцелуев.

На Осю.

На клуб.

На этот тон.

На всю нашу великолепную систему, в которой взрослому человеку вдруг сообщали, с кем ему разрешено разговаривать.

— Слушай, Ося.

— Слушаю.

— Когда я сюда пришёл, мне хотя бы по морде давали бесплатно.

Он молчал.

— Теперь ты ещё организовал оплату занятий.

— Клуб должен существовать.

— Конечно.

— Помещение стоит денег.

— Конечно.

— Оборудование стоит денег.

— Конечно.

— Тогда в чём проблема?

— В том, что раньше я думал, что плачу за тренировку.

— А теперь?

— Теперь выясняется, что я плачу ещё и за право получать инструкции, с кем мне разговаривать.

— Не драматизируй.

— Это вы называете рыцарством?

— Это называется порядок.

— Удобное слово.

Я отключился.

Через два часа приехал в клуб.

Снял доспех.

Положил на стол перчатки.

Потом наплечники.

Потом пояс.

Шлем поставил сверху.

Получилась маленькая металлическая могила.

Дэн смотрел на меня.

— Что ты делаешь?

— Ухожу.

— Из-за Тони?

— Нет.

Это была правда.

Тоня была только дверью.

Я уходил из-за комнаты, которую увидел за этой дверью.

— Поговори с Авнером.

— Не хочу.

— С Осей.

— Тем более.

Дэн нахмурился.

— Рыцарь не должен уходить в гневе.

— Очень удобно.

— Что?

— Все ваши правила удобны.

Он посмотрел на меня обиженно.

Дэн действительно верил в них.

Поэтому я добавил мягче:

— Не твои. Их.

Я кивнул куда-то в сторону кабинета.

Где сидел Авнер.

Где иногда сидел Ося.

Где принимались решения, которые потом назывались традицией.

Дэн ничего не ответил.

Я оставил доспехи.

И вышел.

Без меча человек удивительно быстро становится обычным.

---

Про Тоню я узнал потом.

Не сразу.

Через знакомых.

Через разговоры.

Через людей, которые всегда знают больше, чем следует.

Оказалось, её жизнь была гораздо сложнее моих фантазий.

У неё уже было несколько мужчин, с которыми её связывали разные отношения, обязательства, знакомства и зависимость.

Пять.

Кто-то сказал это слово «нагрузка».

Мне оно не понравилось.

Человек не груз.

Ни мужчина.

Ни женщина.

Но смысл был понятен.

Её жизнь и без меня была переполнена.

Шестой мужчина ей действительно был не нужен.

Особенно такой, который после двух разговоров уже мысленно выбирает имена детям.

И я не мог её за это винить.

Теперь мне даже немного смешно.

Не над ней.

Над собой.

Рыцарь Кувшинки снова увидел женщину.

И вместо женщины придумал королевство.

---

А вот Осю я вспоминал долго.

Ося был прекрасным рыцарем.

В административном смысле.

Он запрещал курить.

Сам иногда курил.

Запрещал пить.

Сам мог выпить.

Требовал верности одной женщине.

Его собственная личная жизнь была устроена значительно философичнее.

Говорил, что обучение рыцарскому искусству нельзя превращать в торговлю.

А потом первым помог оформить обязательные платежи за занятия.

Ося никогда не считал это лицемерием.

Он считал это управлением.

— Кто-то должен следить за правилами, — говорил он.

— А соблюдать?

— Это другое.

Возможно, именно тогда я впервые понял устройство нашего клуба окончательно.

Дэн соблюдал правила.

Ося следил, чтобы их соблюдали другие.

Авнер понимал, зачем все эти правила нужны.

А такие, как я, платили членские взносы и думали, что участвуют в возрождении рыцарства.

На самом деле рыцарство уже давно возродилось.

Просто не так, как мы ожидали.

В Средние века рыцарь служил сюзерену.

В нашем клубе он служил системе.

Разница была только в том, что сюзерен хотя бы иногда кормил своего рыцаря.

У нас рыцарь платил сам.

---

Вечером я вернулся домой.

Впервые за долгое время у меня не было доспехов.

В углу комнаты осталось пустое место.

Я смотрел на него и чувствовал странную смесь облегчения и потери.

Мне больше не нужно было приезжать на тренировки.

Не нужно слушать Осю.

Не нужно получать от Дэна по голове.

Не нужно кланяться.

Не нужно изображать человека, который знает, что такое честь.

Но вместе с доспехами я будто оставил там ещё что-то.

Надежду.

Смешную.

Детскую.

Что где-то существует место, где взрослые люди действительно пытаются жить по красивым правилам.

Телефон лежал на столе.

Я открыл сообщения.

Нашёл имя Кувшинки.

Долго смотрел.

Мне хотелось написать ей:

«Я больше не рыцарь».

Не написал.

Потом подумал и исправил эту фразу у себя в голове.

Я больше не член клуба.

А рыцарь я или нет —

этого Ося решить не мог.


# Глава 6. Авнер, который знал всё

Об Авнере говорили, что он знает всё.

Вопрос «откуда?» считался неприличным.

У каждого уважающего себя пророка должен быть участок тумана, куда простым смертным лучше не лезть.

Авнер знал, что происходит в правительстве.

Знал, почему армия сделала именно так, а не иначе.

Знал, что думают американцы.

Знал, что собираются делать иранцы.

Знал, где ошиблись генералы.

Знал, кто на самом деле кому позвонил за пять минут до закрытого заседания.

Причём большую часть этих удивительных знаний Авнер получал, сидя на собственном диване.

У него был канал на YouTube.

Сначала маленький.

Потом побольше.

Потом оказалось, что его смотрит половина тех людей, которые каждое утро говорили:

— Я вообще не смотрю никакую политику.

Вечером они открывали Авнера.

Он садился перед камерой.

Позади стояла книжная полка.

На полке обязательно находилось несколько толстых книг, которые никто никогда не видел открытыми.

Иногда рядом лежал шлем.

Иногда меч.

Авнер смотрел прямо в объектив и говорил:

— Я сейчас расскажу вам то, чего не скажут официальные источники.

Это была великая фраза.

После неё можно было рассказывать всё.

---

Он был прекрасен в кадре.

Особенно лысина.

Лампа отражалась от неё так, что временами казалось: Авнер получает информацию прямо со спутника.

Он наклонялся к камере.

Понижал голос.

— Обратите внимание…

И вся страна обращала.

Ну, не вся.

Но Авнер говорил, что вся.

Великий журналист Веннер однажды якобы сказал:

— Вот настоящий диванный боец. Сам нигде не был, но местечковые домохозяйки слушают его так, будто он только что лично вылез из командного бункера.

Никто не мог подтвердить, говорил ли Веннер именно это.

Авнер мог.

— Говорил, — отвечал он.

— Ты присутствовал?

— Нет.

— А откуда знаешь?

Авнер смотрел так, будто вопрос доказывал интеллектуальную несостоятельность собеседника.

— У меня источники.

У Авнера всегда были источники.

Источники в армии.

Источники в полиции.

Источники в министерствах.

Источники в строительном бизнесе.

Источники среди русскоязычных политиков.

Источники среди людей, которых не существовало.

Иногда мне казалось, что если открыть у него кран на кухне, оттуда вместо воды польётся конфиденциальная информация.

---

На рыцарских турнирах он становился судьёй.

Вот там его знания приобретали материальную форму.

Авнер сидел возле арены в чёрном плаще.

Перед ним лежали бумаги.

По бокам стояли помощники.

На поле били друг друга взрослые мужчины, совершенно добровольно надевшие на себя тридцать килограммов железа в израильскую жару.

Мы называли их рыцарями для битья.

Неофициально, разумеется.

Официально они были участниками турнира.

Дэн следил за честью.

Митяй — за техникой.

Ося — за дисциплиной.

Авнер — за результатом.

И результат почему-то удивительно часто совпадал с тем, который был удобнее всего организаторам.

— Красный выиграл! — объявлял Авнер.

— Как красный? — возмущался кто-нибудь. — Его три раза положили!

Авнер поднимал палец.

— По правилам учитывается качество удара.

— Но синий его…

— Решение принято.

— Там же все видели!

— Именно поэтому не надо спорить.

С этим человеком невозможно было победить в дискуссии.

Если никто ничего не видел — у него была информация.

Если видели все — тем более.

Позже я узнал, что вокруг турниров существовала маленькая экономика прогнозов, ставок, спонсорских интересов и заранее желательных победителей.

Не казино.

Нет.

Слово «казино» Авнер бы отверг.

Это была «турнирная модель монетизации».

В нашем клубе грязное слово всегда можно было отмыть хорошей терминологией.

---

Про личную жизнь Авнера никто ничего не знал.

Вообще.

Мы знали, какой у него размер шлема.

Знали марку машины.

Знали, где он покупает кофе.

Знали, что он ненавидит майонез.

Но если спросить:

— Авнер женат?

Люди пожимали плечами.

— Был?

Ещё одно пожатие.

— Дети?

Тишина.

Он каким-то удивительным образом заставлял всех уважать границу.

Причём не просил.

Заставлял.

Я однажды сказал Митяю:

— Прямо как у Пушкина: «Мой дядя самых честных правил… он уважать себя заставил».

Митяй ухмыльнулся.

— Ты Авнера сейчас с дядей Онегина сравнил?

— Почему нет?

И тогда я предложил свою версию бессмертных строк:

— «Кобыле так с утра заправил, что дворник вытащить не мог».

Митяй сначала молчал.

Потом согнулся пополам.

Потом пришёл Дэн и спросил, чего мы смеёмся.

Мы рассказали.

Дэн не смеялся.

Дэн уважал литературу.

Авнер уважал только себя.

А я тогда ещё умел смеяться.

---

После истории с Тоней я шёл домой один.

Без доспехов.

Это оказалось странно.

Когда несколько лет носишь железо, даже не каждый день, в голове появляется иллюзия веса.

Будто плечи всё ещё держат наплечники.

Будто пояс всё ещё тянет вниз.

Будто за спиной висит меч.

А потом ничего нет.

Обычная рубашка.

Телефон.

Ключи.

Кошелёк.

Всё рыцарство помещается в пластиковом пакете, который тебе забыли дать.

Я шёл и повторял свою дурацкую строчку про кобылу.

И смеялся.

Люди оборачивались.

Наверное, думали — сумасшедший.

Возможно, были правы.

Я смеялся потому, что иначе пришлось бы признать:

мне опять плохо.

Когда-то Кувшинка сказала:

— Иди туда, где тебе дадут по морде.

Я пошёл.

Мне дали.

Сначала бесплатно.

Потом за деньги.

Дэн давал из принципа.

Другие — из спортивного интереса.

Ося организовал оплату процесса.

Авнер объяснил бы, что это укрепляет дух.

Но счастливее я не стал.

Тут возникал философский вопрос.

Неужели счастливы только негодяи?

Лжецы?

Люди, которые не спрашивают разрешения у совести?

Люди, которые придумали правила для остальных и освободили от них себя?

Авнер выглядел вполне счастливым.

Ося тоже.

Виссарион разбогател.

Люди, которые торговали мечтами, вообще жили значительно лучше тех, кто мечтал.

Может быть, мир так устроен?

Счастье — премия за отсутствие стыда?

Я дошёл до перекрёстка.

Загорелся красный.

Я остановился.

Рядом женщина держала маленькую девочку за руку.

Девочка что-то рассказывала ей и размахивала пластмассовой волшебной палочкой.

Мать слушала.

Не смотрела в телефон.

Не торопила.

Просто слушала.

И вдруг мне стало стыдно за собственную философию.

Нет.

Не только негодяи.

Просто счастье тихое.

А негодяи громкие.

Поэтому их лучше видно.

---

Я достал телефон.

Имя Кувшинки всё ещё было там.

Я не удалял.

Конечно не удалял.

Рыцарь может отказаться от доспехов.

От памяти значительно сложнее.

Я написал:

«Можно приехать?»

Ответ пришёл через несколько минут.

«Приезжай».

Одно слово.

Этого оказалось достаточно.

Я развернулся.

Тогда я ещё не знал, что иду на верную гибель.

Разумеется, человек почти никогда этого не знает.

Иначе выражение «верная гибель» потеряло бы половину литературной ценности.

У Кувшинки меня ждал её бывший муж.

Про него я слышал.

Мало.

Но достаточно.

Он принадлежал к редкой породе мужчин, для которых слово «бывшая» описывало юридический статус женщины, но не границу его власти над ней.

Бывших жён у него было несколько.

Каждая однажды верила, что после развода становится свободной.

Он придерживался другого мнения.

Если женщина когда-то была его, какая-то часть этой формулы, по его представлению, сохранялась навечно.

Это не было любовью.

Но мужчины вроде него часто называют любовью всё, что не хотят отпускать.

Я этого ещё не понимал.

Я просто шёл к Кувшинке.

Уверенно.

Даже весело.

Без меча.

Без щита.

Без клуба.

Рыцарь, окончательно освобождённый от рыцарей.

И чем ближе был её дом, тем страннее становился город.

Шум машин отдалялся.

Воздух делался холоднее.

Свет фонарей казался слишком бледным.

В одном окне мне почудилось отражение человека в доспехах.

Я остановился.

Посмотрел снова.

Никого.

— Хватит, — сказал я себе.

Но именно тогда впервые услышал звон.

Тихий.

Металлический.

Будто где-то очень далеко ударили мечом о меч.

Я ещё не знал, что существует второй клуб.

Не знал, что турниры Авнера были лишь жалким театром.

Не знал, что некоторые из старых клятв нельзя нарушить, потому что они действительно работают.

И уж точно не знал, что бывший муж Кувшинки ждал меня не один.

В нашем мире Авнер торговал информацией, Ося — правилами, Виссарион — деньгами, а клуб — мечтами.

В том мире всё было проще.

Там за любовь платили кровью.

Я поднялся по лестнице.

Дверь Кувшинки была приоткрыта.

Из квартиры падала узкая полоска света.

Я хотел постучать.

Но услышал мужской голос:

— Он пришёл?

И голос Кувшинки:

— Да.

После чего дверь медленно открылась сама.

А за ней стоял человек, которого я никогда раньше не видел.

На нём не было доспехов.

Но я сразу понял:

вот это был настоящий рыцарь.

И он собирался меня убить.



Глава 7. Рыцарь Проститутки


Есть люди, которым судьба выбивает зубы.

Мне она их вылечила.

Насильно.

Когда я вошёл к Кувшинке, её бывший муж уже ждал меня.

Звали его Самир. Он был дантистом, человеком обеспеченным, спокойным и очень внимательным к чужой ротовой полости.

На этом его достоинства, насколько я мог судить в тот вечер, заканчивались.

— Ты рыцарь? — спросил он.

— Уже не совсем.

— Рот открой.

— Что?

Через несколько минут я сидел в стоматологическом кресле.

Не буду подробно объяснять, каким образом из гостиной Кувшинки мы оказались в его кабинете. Некоторые события человеческой жизни лучше воспринимать как стихийные бедствия: было «до», стало «после», а промежуточный отчёт интересен только страховой компании.

Самир защёлкнул салфетку у меня на шее.

Над лицом зажглась лампа.

Я почувствовал себя казнённым на очень хорошо оборудованной гильотине.

— Открой рот.

Я открыл.

Самир заглянул внутрь.

Замолчал.

Позвал Кувшинку.

— Посмотри.

Она посмотрела.

Тоже замолчала.

Я не люблю, когда врачи молчат.

Пусть лучше говорят:

«Ужас».

«Катастрофа».

«Как вы вообще ещё живы?»

Но молчание означает, что профессиональная лексика уже закончилась.

— Ты зубы чистишь? — наконец спросила Кувшинка.

Я оскорбился.

— Иногда.

— Когда?

Я задумался.

И совершил ошибку.

Сказал правду:

— А зачем? Мне всё равно не с кем целоваться.

Кувшинка закрыла лицо рукой.

Самир посмотрел на меня с таким выражением, будто именно в этот момент окончательно понял причины упадка западной цивилизации.

— Будем лечить всё, — сказал он.

— Сегодня?

— Сегодня.

— Всё?

— Всё.

— А если я против?

Самир улыбнулся.

— Ты же пришёл к женщине, которую любишь. Должен выглядеть прилично.

— Во рту?

— Особенно во рту.

---

Если когда-нибудь вам скажут, что пытки запрещены международными конвенциями, спросите, распространяются ли эти конвенции на стоматологию.

Лампа.

Бормашина.

Вода.

Слюноотсос.

Металл.

Фраза «ещё немножко».

Самая страшная фраза человечества.

Никакое «ещё немножко» никогда не бывает немножко.

Кувшинка работала рядом.

Самир командовал.

— Здесь.

— Ещё.

— Камень снять.

— Полировать.

— Этот тоже.

Временами Кувшинка встречалась со мной глазами.

В её взгляде мелькало что-то похожее на жалость.

Я пытался сказать:

— Я тебя люблю.

Получалось:

— Ы-ы-ы-а-ю.

— Не разговаривай, — говорила она.

Вот так наши отношения впервые достигли абсолютной гармонии.

Она просила меня молчать.

Я физически не мог возразить.

Через несколько часов Самир снял перчатки.

— Готово.

Я осторожно закрыл рот.

Он ощущался чужим.

Чистым.

Отремонтированным.

Буржуазным.

Я провёл языком по зубам.

— Неплохо.

— Отлично, — сказал Самир.

И протянул мне чек.

Я посмотрел.

Потом ещё раз.

— Это в шекелях?

— Конечно.

— А почему похоже на стоимость небольшой машины?

— Качественная работа.

Я посмотрел на Кувшинку.

Она отвела глаза.

Вот тут-то я окончательно понял, что любовь и стоматология основаны на одном принципе.

Сначала человек открывается.

Потом ему становится больно.

А в конце предъявляют счёт.

---

Из кабинета я вышел здоровым человеком.

Это было особенно оскорбительно.

Все зубы вылечены.

Камень снят.

Дыхание свежее.

Карман пустой.

Я шёл по улице и плакал.

Не от боли.

Боли почти не было.

Я плакал от абсурда.

Теперь у меня наконец был рот, которым не стыдно поцеловать женщину.

Но женщины не было.

А денег пригласить другую хотя бы на кофе тоже не осталось.

Я остановился возле витрины.

Посмотрел на своё отражение.

Улыбнулся.

Витрина отразила прекрасные зубы и совершенно несчастного мужчину.

— Поздравляю, Кувшинка, — сказал я отражению. — Ты готов к новой жизни.

Отражение выглядело неубеждённым.

Я пошёл дальше.

И тогда увидел их.

---

Мужчина кричал на женщину.

Сначала я хотел пройти мимо.

Не потому, что был трусом.

Просто за последние месяцы я слишком часто вмешивался в собственную жизнь и всякий раз становилось хуже.

Потом он её ударил.

Вот этого оказалось достаточно.

У стены лежала толстая деревянная палка — наверное, остаток какой-то сломанной конструкции.

Я поднял её.

— Эй.

Мужчина обернулся.

— Иди отсюда.

— Отпусти её.

— Ты кто?

Раньше я бы ответил:

«Рыцарь Кувшинки».

Но доспехи остались в клубе.

Поэтому сказал:

— Никто.

Он усмехнулся.

Это была ошибка.

Не потому, что я хорошо дрался.

Я дрался отвратительно.

Просто я очень долго тренировался с Дэном.

Человек, регулярно получающий по голове от художественного руководителя рыцарского клуба, приобретает одно полезное качество.

Он перестаёт удивляться ударам.

Драка получилась короткая, грязная и совсем не рыцарская.

Никаких поклонов.

Никакого судьи.

Никакого Авнера, который заранее определит победителя.

В конце мужчина лежал и ругался.

Я тоже лежал.

Мне опять дали по морде.

На этот раз бесплатно.

Я почему-то подумал:

«Ну вот. Наконец всё снова стало нормально».

— Ты живой? — спросил женский голос.

Я открыл глаза.

Надо мной стояла та женщина.

— Кажется.

— Встать можешь?

— Не уверен.

— Отличный спаситель.

— Я старался.

Она протянула руку.

— Снежана.

— Это настоящее имя?

— Для тебя сегодня — настоящее.

---

До её дома я дошёл наполовину сам.

Вторую половину она практически тащила меня.

Квартира была маленькая.

Чайник старый.

Чашки разные.

На подоконнике рос кактус, который, судя по виду, тоже многое пережил.

Снежана посадила меня за стол.

— Чай?

— Если бесплатно.

Она посмотрела на меня.

Я объяснил историю с дантистом.

К середине рассказа она смеялась.

К концу плакала от смеха.

— То есть тебя похитили, вылечили зубы и ограбили официальным чеком?

— Именно.

— Хорошо живёшь.

— Насыщенно.

Она поставила передо мной чай.

Мы разговаривали.

Долго.

Она рассказала про себя гораздо меньше, чем я ей.

Но я понял достаточно.

Снежана была именем для клиентов.

Настоящее имя она берегла.

Как некоторые берегут фамильное серебро.

Работа тоже была понятна без объяснений.

Она сказала об этом спокойно.

Без кокетства.

Без оправданий.

Как бухгалтер говорит о бухгалтерии.

Только глаза у неё становились другими.

Уставшими.

В какой-то момент она спросила:

— А зачем ты полез?

— Куда?

— Туда. На него.

— Он тебя бил.

— И что?

Я не нашёл ответа.

— Тебя могли убить.

— Могли.

— Ты идиот.

— Мне это уже говорили.

— Кто?

— Практически все женщины, которых я любил.

Она засмеялась.

Потом перестала.

И некоторое время просто смотрела на меня.

В ту ночь между нами произошло то, о чём утром оба предпочли говорить не сразу.

Не как сделка.

Не как услуга.

Не как рыцарская награда за спасение.

Просто два очень одиноких человека на несколько часов перестали быть одинокими.

Для неё это оказалось непривычно.

Для меня тоже.

---

Утром первым делом я полез за кошельком.

Снежана сидела на краю кровати.

— Что ты делаешь?

Я посмотрел внутрь.

Там лежала мелочь.

Чек стоматолога.

И всё.

— Кажется, у нас проблема.

— Какая?

— Мне нечем тебе заплатить.

Она долго смотрела на меня.

Потом взяла подушку и ударила меня.

— Дурак.

— За что?

— Ты правда решил, что я тебе счёт выставлю?

— Профессиональная привычка?

— Вчера ты ради меня получил по голове.

— Я привык.

— Это заметно.

Она встала и пошла ставить чайник.

Потом вдруг сказала:

— Только есть другая проблема.

— Какая?

Снежана стала серьёзной.

— Тот человек вернётся. Если не он, придёт другой.

Я молчал.

— Здесь пустых мест не бывает, — продолжила она. — Если ты решил изображать героя, тебе придётся либо исчезнуть, либо стать частью этой системы.

— Какой частью?

Она посмотрела прямо на меня.

— Моим новым хозяином.

Я почувствовал, как что-то внутри меня холодеет.

— Нет.

— Тогда тебя могут избить.

— Уже.

— В следующий раз хуже.

— Нет.

— Что «нет»?

— Я не буду твоим хозяином.

Она усмехнулась.

— Тогда кто ты?

Я подумал.

Рыцарь?

Уже нет.

Клиент?

Денег нет.

Спаситель?

Слишком громко.

И вдруг сказал:

— Муж.

Снежана замерла.

— Что?

— Сам удивился.

— Ты совсем сумасшедший?

— Скорее всего.

— Мы знакомы одну ночь.

— У меня раньше были отношения гораздо дольше. Ничем хорошим это не закончилось.

Она села.

— Ты сейчас делаешь мне предложение?

— Видимо.

— Без кольца?

— Все деньги у стоматолога.

Снежана закрыла лицо руками.

Я решил, что она плачет.

Она смеялась.

---

Мы поженились не на следующий день.

Даже не через неделю.

Сказки любят сокращать расстояние между решением и последствиями.

Жизнь заставляет заполнять документы.

Снежана ушла из прежней жизни не мгновенно.

Были страх.

Срывы.

Звонки.

Люди из прошлого.

Долги.

Угрозы.

Несколько раз она говорила:

— Не получится.

Я отвечал:

— Тогда попробуем ещё раз.

Возможно, это и было самым рыцарским поступком в моей жизни.

Не драка.

Не палка.

Не доспех.

А возвращение домой после каждого её «не получится».

Мы всё-таки поженились.

Когда очередной идиот потом пытался унизить её прошлым, я иногда забывал все достижения цивилизации и вспоминал Дэна.

Это обычно заканчивалось плохо.

Главным образом для меня.

Полиция узнала меня достаточно быстро.

— Опять вы?

— Опять я.

— Из-за жены?

— Из-за языка одного гражданина.

— Вы понимаете, что людей нельзя бить за слова?

— Теперь понимаю.

— В прошлый раз тоже понимали.

— Тогда слабее.

За некоторые мои подвиги приходилось отвечать по закону.

Я возвращался домой.

Снежана ругалась.

Говорила:

— Ещё раз полезешь драться — сама тебя убью.

Я обещал.

Иногда даже держал слово.

Но самое важное было не это.

Она больше никому не принадлежала.

И мне тоже.

Мы принадлежали не друг другу, а выбранной нами жизни.

Она выбрала меня.

Я выбрал её.

Для человека, слишком долго мечтавшего о даме сердца, это оказалось удивительно новым открытием.

Любимая женщина не обязана стоять на пьедестале.

Иногда она сидит утром напротив тебя в старой футболке, пьёт чай и говорит:

— Почисти зубы.

И ты идёшь чистить.

Каждое утро.

Потому что теперь было с кем целоваться.

А звание моё тоже изменилось.

Рыцарь Кувшинки закончился в тот вечер.

Потом появился другой.

Рыцарь Проститутки.

Грубое имя.

Некрасивое.

Зато честное.

Хотя через несколько лет я понял, что и оно было неправильным.

Она уже давно не была проституткой.

А я впервые в жизни действительно стал рыцарем.

Не потому, что защищал её от прошлого.

А потому, что наконец научился не требовать от любимой женщины быть моей сказкой.


Глава 8. Полочки Дэна

Худена была дамой сердца Дэна.

Или женой.

В нашем клубе эти понятия иногда различались, а иногда — нет. Всё зависело от того, кто рассказывал историю и сколько времени прошло с момента свадьбы.

Сам Дэн предпочитал выражение «дама сердца».

Оно звучало лучше.

У жены бывают счета, мигрень, плохое настроение, претензии к немытой посуде и привычка спрашивать, куда исчезли деньги.

У дамы сердца бывает только сердце.

Это значительно удобнее.

Когда я впервые увидел Худену, она сидела возле турнирной площадки и штопала что-то красное.

— Что это? — спросил я.

— Знамя.

— Порвали?

— Дэн порвал.

— В бою?

Она посмотрела на меня.

— Машиной зацепил.

Так я понял, что передо мной женщина, способная вернуть Средневековье на землю одним предложением.

Она была с Дэном давно.

Настолько давно, что никто уже не помнил, когда именно она появилась.

На старых фотографиях клуба она была молодой.

Сначала стояла рядом с ним.

Потом немного позади.

Потом возле стола.

Потом возле бухгалтерских папок.

Так время иногда фотографирует семейную жизнь точнее любого психолога.

Дэн любил её.

Я в этом почти не сомневался.

Просто любовь Дэна всегда проходила через устав.

Если он покупал ей цветы — выбирал те, которые соответствовали символике верности.

Если приглашал на ужин — вставал, когда она подходила.

Если они ругались — он никогда не повышал голос.

Он только становился ужасающе вежливым.

— Дорогая, я услышал твою позицию.

После такой фразы, насколько я понимал, Худене хотелось ударить его сковородой.

Но она не била.

Она была женой рыцаря.

А потом прошло несколько лет.

И произошло то, чего никакой рыцарский кодекс предусмотреть не сумел.

Худена постарела.

Не трагически.

Не внезапно.

Не так, как стареют в сказках, где утром красавица смотрит в зеркало и видит ведьму.

Просто возле глаз появились линии.

Волосы изменились.

Фигура стала другой.

Она быстрее уставала.

Иногда жаловалась на спину.

Жизнь сделала с ней то, что делает со всеми, кто имеет наглость прожить достаточно долго.

Дэн тоже постарел.

Но про мужчин в таких случаях говорят иначе.

«Стал солиднее».

«Возмужал».

«Приобрёл харизму».

Удивительная вещь язык.

Он способен превратить один и тот же биологический процесс в две разные социальные судьбы.

Новая женщина появилась в клубе весной.

Моложе Худены.

Намного.

Совершеннолетняя, разумеется, красивая, живая, смеющаяся.

Она смотрела на Дэна так, как Худена смотрела на него когда-то на старых фотографиях.

Это было самое неприятное.

Дэн заметил.

Дэн вообще прекрасно замечал всё, кроме очевидного.

Сначала он стал чаще объяснять новой женщине технику боя.

Потом историю ордена.

Потом устройство рыцарской этики.

Потом оказалось, что рыцарская этика требует очень много вечерних разговоров наедине.

— Это просто обучение, — сказал он мне.

— Конечно.

— Я художественный руководитель.

— Несомненно.

— У неё способности.

— Огромные.

Дэн подозрительно посмотрел на меня.

— Ты издеваешься?

— Никогда.

Он ушёл.

Митяй стоял рядом и сказал:

— Через полгода женится.

— Дэн?

— Дэн.

— Он же верный.

— Поэтому и женится.

Я тогда не понял.

Через полгода понял.

Главная проблема Дэна состояла в том, что он никогда не нарушал собственных правил.

Он их редактировал.

Это гораздо более высокий уровень нравственного мастерства.

Обычный мужчина говорит:

«Я полюбил другую».

Рыцарь Дэн говорил:

— Наступил новый этап моего духовного пути.

Обычный мужчина разводится.

Дэн проводил реорганизацию.

Обычный мужчина оставляет бывшую жену разбираться со своей жизнью.

Дэн так поступить не мог.

Это было бы неблагородно.

Поэтому Худене нашли новое предназначение.

Касса.

— Она будет работать у нас, — сообщил Дэн.

— Кем?

— Кассиром.

Я посмотрел на него.

— Это ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно.

— Бывшая жена?

Он нахмурился.

— Не называй её так.

— А как?

— Худена остаётся близким клубу человеком.

Вот это мне особенно понравилось.

Близкий клубу человек.

Существует огромное количество способов сообщить женщине, что она больше не любима.

Но только настоящий рыцарь способен сделать это языком административного циркуляра.

— Значит, ты её не бросил?

— Разумеется, нет.

— Ты женишься на другой.

— Это не имеет отношения к ответственности перед Худеной.

— А к чему имеет?

Дэн задумался.

— К любви.

— А Худена?

— К уважению.

Я замолчал.

Это была прекрасная система.

Любовь — новой.

Уважение — старой.

Касса — Худене.

Спальня — жене.

Мораль — Дэну.

Все обеспечены.

Худена сидела за кассой спокойно.

Перед ней лежала тетрадь.

Калькулятор.

Пластиковая коробка с мелочью.

Она принимала взносы за занятия.

Те самые занятия, за которые когда-то, по словам Дэна, настоящий рыцарь вообще не должен был брать деньги.

— Триста двадцать, — говорила она.

Человек платил.

Она выписывала квитанцию.

— Следующий.

Я подошёл однажды просто поздороваться.

— Как ты?

— Работаю.

— Нравится?

Она посмотрела на меня.

— Кувшинка, ты иногда задаёшь вопросы, достойные своего имени.

— Это какой сейчас был ответ?

— Водяной.

Она улыбнулась.

Я тоже.

Потом спросил:

— Дэн счастлив?

Она перестала улыбаться.

— Очень.

— А ты?

Худена взяла пачку купюр и начала пересчитывать.

Раз.

Два.

Три.

Четыре.

— Здесь недостаёт двадцати шекелей.

— Я не про кассу.

— А я теперь про кассу.

Вот так она стала кассиршей.

Не бывшей дамой сердца.

Не женщиной, которая прожила с Дэном годы.

Не свидетелем его молодости.

Кассиршей.

Это была её новая профессия.

И, наверное, новая броня.

Дэн женился красиво.

Конечно.

По-другому он не умел.

Были флаги.

Мечи.

Арка.

Свечи.

Клятвы.

Музыка.

Дэн стоял в парадном облачении.

Рядом — новая жена.

Молодая.

Счастливая.

Единственная дама сердца.

Особенно последнее было важно.

У рыцаря может быть только одна.

Дэн соблюдал правило буквально.

В данный момент — одна.

Худена на свадьбе тоже была.

Сидела за столом клуба.

Следила за расходами.

Иногда люди обладают таким чувством юмора, что Богу остаётся только записывать.

Через некоторое время у Дэна родился ребёнок.

И вот тогда он стал действительно счастлив.

Он ходил по клубу с фотографиями.

Показывал всем.

— Смотри.

Я смотрел.

Маленькое красное лицо.

Крошечные руки.

— Красивый.

— На мать похож.

— Повезло.

Дэн не понял.

Он сиял.

Тренировался.

Работал.

Возвращался домой.

Рассказывал о ребёнке.

И выглядел человеком, который наконец построил идеальную крепость.

В одной башне — семья.

В другой — рыцарский клуб.

В третьей — прошлое.

А в подвале сидела совесть и не мешала жить.

Мне иногда казалось, что Дэн действительно не понимал, что сделал.

Это важно.

Потому что негодяй знает, когда поступает плохо.

А праведник способен причинить человеку гораздо больше боли, если уверен, что всё устроил справедливо.

Дэн дал Худене работу.

Не выгнал из клуба.

Не унижал публично.

Не называл старой.

Не лишил круга знакомых.

Наверное, в собственной системе координат он поступил почти идеально.

Сохранил прошлому место.

Только не спросил прошлое, хочет ли оно сидеть за кассой.

Как-то вечером я увидел их вдвоём.

Дэн пришёл платить за что-то клубное.

Худена сидела за столом.

— Добрый вечер, — сказал он.

— Добрый.

Она назвала сумму.

Он дал деньги.

Она пересчитала.

Выдала квитанцию.

— Как ребёнок? — спросила она.

Дэн сразу улыбнулся.

— Отлично. Уже пытается вставать.

— Хорошо.

— Я покажу.

Он достал телефон.

Худена посмотрела фотографию.

— Красивый.

— Да.

Они помолчали.

Когда-то эти двое делили постель.

Планы.

Страхи.

Вероятно, мечты о старости.

Теперь между ними лежал кассовый аппарат.

Я подумал:

возможно, это и есть самая точная метафора нашего клуба.

Всё, что когда-то было чувством, рано или поздно оказывалось возле кассы.

Дэн вышел.

Я догнал его на улице.

— Ты счастлив?

Он удивился.

— Да.

— Совсем?

— Что значит «совсем»?

— Не знаю.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Кувшинка, ты опять пытаешься найти трагедию там, где её нет.

— Возможно.

— Худена устроена.

— Устроена?

— У неё работа. Друзья. Клуб. Она не брошена.

— А новая жена?

— Любима.

— Ребёнок?

Дэн улыбнулся.

— Это вообще другое.

Я кивнул.

Получалось великолепно.

Каждому своё.

Худене — стабильность.

Жене — любовь.

Ребёнку — отец.

Клубу — художественный руководитель.

Дэну — всё сразу.

Его желания были разложены по полочкам.

Каждая полочка имела название.

Каждая была морально обоснована.

Каждая, по его мнению, должна была быть счастлива.

Я посмотрел на него и подумал, что Дэн наконец достиг абсолютного рыцарства.

Он не изменил принципам.

Он просто научился размещать людей так, чтобы принципы не мешали желаниям.

А потом я вспомнил Худену.

Её пальцы на калькуляторе.

Её фразу:

«А я теперь про кассу».

И понял ещё одну вещь.

Когда человек раскладывает свою жизнь по полочкам, он редко спрашивает у полочек, удобно ли им лежать.

Дэн пошёл домой.

К своей единственной даме сердца.

Я остался возле клуба.

За стеклянной дверью сидела Худена.

Считала деньги.

А над ней висел наш герб.

На нём золотыми буквами было написано:

Честь. Верность. Милосердие.

Худена подняла голову.

Увидела меня через стекло.

И показала на табличку:

КАССА ЗАКРЫТА.

Я рассмеялся.

Она тоже.

Наверное, именно в тот момент я понял:

из нас двоих рыцарем была она.


Глава 9. Васса Турецкая

Васса Турецкая была ведьмой.

По крайней мере, так она сама говорила.

В нашем клубе вообще было принято верить людям на слово, если их заявление звучало достаточно нелепо.

Дэн называл себя рыцарем.

Авнер — журналистом.

Ося — хранителем морали.

Поэтому, когда Васса сообщила:

— Я ведьма, —

никто даже не переспросил.

— Понятно, — сказал Митяй.

И продолжил чистить меч.

Васса обиделась.

Она не любила, когда к её сверхъестественным способностям относились буднично.

— Настоящая ведьма.

Митяй поднял голову.

— А бывают ненастоящие?

— Полно.

— Тогда поздравляю.

Васса ушла недовольная.

Через неделю у Митяя появилась кукла.

---

Куклы были главным ремеслом Вассы.

Она делала их из ткани, ниток, кожи, бусин, проволоки и каких-то трав, происхождение которых никто не хотел выяснять.

Каждая изображала конкретного человека.

Причём удивительно похоже.

Кукла Дэна была худая, с маленьким деревянным мечом и совершенно прямой спиной.

Кукла Оси имела крошечный блокнот, куда, по словам Вассы, записывала грехи остальных кукол.

Авнер был лысым.

Особенно тщательно лысым.

Васса отполировала ему голову лаком так, что она сияла даже ярче оригинала.

— Великолепно, — сказал я.

Авнер посмотрел на меня.

— Что именно?

— Сходство.

Он ничего не ответил.

Я понял, что скоро появится кукла Кувшинки.

Но она почему-то не появилась.

---

Васса не просто шила кукол.

Она их наказывала.

Если мужчина говорил что-нибудь неприятное — куклу ставили лицом к стене.

Если смеялся над ней — подвешивали вверх ногами.

Если забывал поздороваться — завязывали рот чёрной ниткой.

Самое серьёзное наказание полагалось тем, кто отвергал её ухаживания.

Тогда Васса проводила особый обряд.

Она называла его вуду.

Что именно этот обряд имел общего с настоящими религиозными традициями, никто в клубе не знал, включая Вассу.

Но слово звучало убедительно.

Ритуал происходил ночью.

Свечи.

Кукла.

Красные нитки.

Шёпот.

Колокольчик.

Какой-то старый медный таз.

Иногда соль.

Иногда перец.

Однажды Дэн спросил:

— Почему перец?

Васса ответила:

— Не вмешивайся в магию.

Дэн перестал.

Рыцарский кодекс не предусматривал порядок действий при встрече с раздражённой ведьмой.

---

По версии Вассы, мужчина, отказавшийся разделить с ней романтическую близость, после обряда терял мужскую силу.

— Это восстановление справедливости, — объясняла она.

— Какой именно? — спросил я.

— Если мужчина не умеет правильно пользоваться даром, дар надо забрать.

— А кто определяет, правильно он пользуется или нет?

Она посмотрела на меня.

— Я.

Вот в этот момент я понял, что Васса прекрасно вписалась в клуб.

Здесь вообще очень любили правила, которые составлял человек, освобождённый от необходимости подчиняться им самому.

Очень скоро среди рыцарей началась эпидемия.

Не медицинская.

Идеологическая.

Один стал жаловаться, что устал.

Другой говорил:

— Возраст.

Третий ссылался на стресс.

Четвёртый уверял, что просто сосредоточился на духовном.

Васса ходила между ними, сияя.

— Я же предупреждала.

— Это совпадение, — сказал Дэн.

— Конечно.

— Магии не существует.

— Конечно.

— Человеческая физиология значительно сложнее.

— Разумеется.

Она улыбалась.

После этого Дэн три недели избегал оставаться с ней в одной комнате.

На всякий случай.

---

Так получилось удивительное общество.

Чем меньше у рыцарей оставалось земных возможностей, тем больше становилось принципов.

Люди, которым уже почти нечего было нарушать, превращались в фанатичных защитников нравственности.

— Настоящий рыцарь должен владеть собой! — говорил один.

— Абсолютно, — соглашался другой.

— Плотские желания унижают мужчину!

— Несомненно!

Васса сидела в углу и вязала очередную куклу.

Иногда мне казалось, что нравственный климат клуба целиком держится на её рукоделии.

---

На фестивалях Васса устраивала выставку.

Это был отдельный стол.

Красная ткань.

Свечи.

Карточки.

И десятки маленьких человеческих фигур.

Посетители останавливались.

— Какие красивые.

— Это кто?

Васса с гордостью отвечала:

— Мужчины, наказанные за грехи.

Люди смеялись.

Она — нет.

Показывала:

— Вот этот солгал.

Следующая кукла.

— Этот оказался развратником.

Следующая.

— Этот возомнил себя слишком важным.

Ещё одна.

— А этот отказался признать мою силу.

— И что с ним произошло?

Васса загадочно улыбалась.

— Всё, что должно было.

К концу рассказа некоторые мужчины отходили от её стола значительно быстрее, чем подходили.

Особенно женатые.

---

Мне нравилось смотреть на куклу Авнера.

Она была шедевром.

Маленький лысый Авнер сидел на крошечном диване перед крошечной камерой.

В руках у него был свёрнутый кусочек бумаги.

— Что там? — спросил я.

— Секретная информация, — сказала Васса.

— О чём?

— Он сам не знает.

Я рассмеялся.

— Васса, а ты опасная женщина.

Она внимательно посмотрела на меня.

— Боишься?

— Нет.

— Почему?

— Не знаю.

И это была правда.

Другие её побаивались.

Я — нет.

Может быть, потому что к тому времени жизнь уже успела испробовать на мне слишком много способов наказания.

Несчастная любовь.

Рыцарский клуб.

Дэн.

Ося.

Стоматология.

Пустой кошелёк.

Если после всего этого женщина показывает тебе тряпичную куклу и говорит, что ночью будет шептать над ней страшные слова, появляется некоторое высокомерие.

— Сделаешь мою? — спросил я.

Васса задумалась.

— Пока нет.

— Почему?

— Ты меня не обидел.

— Могу попробовать.

— Не сможешь.

Это прозвучало почти как вызов.

---

Я действительно не смог.

Не потому, что был таким хорошим.

Просто с Вассой существовало одно простое правило.

Она была смешной только до тех пор, пока ты смотрел на неё со стороны.

Если сесть рядом и поговорить, становилось уже не смешно.

Васса много лет собирала обиды.

Настоящие.

Воображаемые.

Маленькие.

Огромные.

Она помнила мужчину, который не пришёл на свидание двадцать лет назад.

Помнила человека, высмеявшего её платье.

Помнила того, кто сказал:

— Ты слишком странная.

Особенно эту фразу.

— Странная — это плохо? — спросила она меня.

— В нашем клубе?

Я оглянулся.

Дэн тренировался, избивая Митяя деревянным мечом.

Ося объяснял взрослому человеку, как правильно жить.

Авнер записывал политический прогноз, сидя возле средневекового щита.

— По-моему, здесь это требование для вступления.

Васса засмеялась.

Первый раз я видел, как она смеётся без злобы.

---

Потом она спросила:

— А ты никогда не хотел меня?

Вот тут стало сложно.

Рыцарь должен говорить правду.

Но желательно так, чтобы после правды не понадобился экзорцист.

— Ты красивая женщина, — сказал я.

— Это не ответ.

— Знаю.

— Тогда отвечай.

Я подумал.

— Я не хочу пользоваться человеком только потому, что боюсь его обидеть отказом.

Она долго молчала.

Я уже приготовился увидеть свою куклу с воткнутой в неё вилкой.

Но Васса сказала:

— Нормальный ответ.

— Правда?

— Не радуйся.

И всё же улыбнулась.

---

Через несколько дней на её столе появилась новая кукла.

Моя.

Я сразу узнал.

Тёмные волосы.

Маленькие усы.

Чёрный сюртук.

А на груди — зелёный лист и белый цветок.

Кувшинка.

— Так всё-таки сделал что-то плохое?

— Нет.

— Тогда зачем?

— Не все куклы для наказания.

Я взял её осторожно.

— А эта?

Васса пожала плечами.

— Для памяти.

— О чём?

— О мужчине, который сумел со мной разговаривать и ничего не потребовал.

Я поставил куклу обратно.

Рядом стояли Дэн.

Ося.

Митяй.

Авнер.

Целый маленький клуб.

Все важные.

Все принципиальные.

Все в её власти — по крайней мере в той версии мира, которую построила сама Васса.

Моя кукла стояла отдельно.

Без булавок.

Без ниток.

Без наказания.

— Значит, на меня твоя магия не действует?

Она посмотрела на меня почти ласково.

— Кувшинка, самая сильная магия всегда действует на тех, кто в неё верит.

— А если не верить?

— Тогда приходится жить с последствиями собственных поступков.

Я задумался.

— Это гораздо страшнее.

— Конечно.

Васса взяла куклу Авнера и повернула её лицом к стене.

— За что его?

— Сегодня опять соврал в эфире.

— А вдруг он не соврал?

— Тогда завтра разверну.

Вот такая она была.

Васса Турецкая.

Ведьма Иерусалимского рыцарского клуба.

Хранительница кукол.

Проклятие самоуверенных мужчин.

Великая блюстительница справедливости собственного производства.

И единственный человек в клубе, который никогда не скрывал, что его правила придуманы им самим.

По сравнению с остальными это делало её почти честной.

А я впервые увидел свою фигурку среди всех этих маленьких рыцарей и неожиданно подумал:

может быть, человеку не обязательно быть проклятым, чтобы превратиться в куклу.

Иногда достаточно вступить в правильный клуб.

Глава 10. Матильда, дочь раввина
Матильда была дочерью раввина.
Это обстоятельство она считала одновременно семейной тайной, знаком качества и оправданием почти всего.
— У меня духовное воспитание, — говорила она.
После чего поправляла платье так, что половина клуба забывала, зачем вообще пришла на турнир.
Матильда считала себя красивой.
Не «симпатичной».
Не «интересной».
И даже не той разновидностью красивой женщины, которая скромно отвечает:
— Ой, да бросьте.
Нет.
Матильда знала.
Зеркало существовало исключительно для подтверждения уже установленного факта.
Если зеркало показывало что-нибудь другое, виновато было освещение.
Если освещение было хорошим — зеркало.
Если и зеркало было дорогое — возраст зеркала.
Сама Матильда оставалась безупречной.
---
На турниры она приходила в средневековых платьях.
Каждое новое платье было событием.
Иногда событием историческим.
Иногда — анатомическим.
Матильда очень уважала реконструкцию Средневековья, но относилась к историческим источникам творчески.
— В четырнадцатом веке так носили, — утверждала она.
Дэн однажды посмотрел на особенно смелый разрез и спросил:
— Где?
— Во Франции.
— В какой части Франции?
Матильда подумала.
— В прогрессивной.
После этого исторический спор был закрыт.
Разрезы на её платьях появлялись в таких местах, что портные, вероятно, просили расписку об отсутствии претензий.
Один шёл слишком высоко по бедру.
Другой почему-то находился сбоку талии.
Третий начинался там, где одежда обычно, наоборот, стремится объединиться и больше никогда не расходиться.
На одном турнире Матильда прошла вдоль арены.
Два оруженосца повернули головы.
Один врезался в столб.
Второй — в первого.
Митяй посмотрел и сказал:
— Хороший костюм.
Дэн сурово поправил:
— Исторически спорный.
— Зато убедительный.
---
Особенно страдали судьи.
Авнер однажды объявлял результат боя именно в тот момент, когда Матильда поднялась по лестнице на трибуну.
— Победителем становится… становится…
Все ждали.
Авнер молчал.
— Кто? — крикнули снизу.
Он моргнул.
— Я сейчас уточню.
Это был единственный известный мне случай, когда Авнер публично признал нехватку информации.
Матильда уселась.
Авнер пришёл в себя.
Рыцари на поле переглянулись.
Один сказал другому:
— Ты видел?
— Я ничего не видел.
— Врёшь.
— Я женат.
Вот так в нашем клубе работала честь.
---
Матильда тоже была замужем.
Мужа она любила.
По-своему.
Очень по-своему.
Настолько по-своему, что иногда казалось: муж в этой любви участвует лишь административно.
— Я ценю семью, — говорила Матильда.
— А мужа?
— Конечно.
— Тогда почему ты ищешь другого?
Она смотрела на меня с удивлением.
— Одно другому не мешает.
— Как?
— Кувшинка, ты слишком линейно мыслишь.
Это мне говорили часто.
Матильда мечтала выйти замуж ещё раз.
Но без неприятной формальности под названием «развод».
То есть существующего мужа желательно было сохранить.
Нового — приобрести.
А юридическую часть как-нибудь решить потом.
— Это невозможно, — сказал Дэн.
— Для тебя.
— Закон…
— Дэн, пожалуйста. Не разрушай романтику законодательством.
Дэн замолчал.
Он сам к тому времени обладал весьма гибким пониманием единственной дамы сердца и поэтому спорить особенно не любил.
Матильда продолжила поиски.
Она присматривалась к мужчинам внимательно, как покупательница к мебели.
Этот красивый, но скучный.
Этот умный, но бедный.
Этот богатый, но слишком низкий.
Этот высокий, но разговаривает о себе.
Этот вообще прекрасен, но почему-то не хочет жениться на женщине, которая уже замужем.
— Люди стали совершенно не романтичные, — жаловалась Матильда.
---
Одевалась она почти всегда в белое.
Белые платья.
Белые накидки.
Белые сапоги.
Белые перчатки.
Даже сумка у неё была белая.
— Почему всегда белое? — спросил я.
Матильда ответила:
— Чтобы было видно, насколько всё вокруг чёрное.
Я посмотрел на клуб.
Авнер что-то шептал спонсору.
Ося объяснял взрослому человеку, почему тот не имеет права курить.
Дэн рассуждал о верности.
Васса Турецкая продавала куклу Авнера как «энергетически очищенную».
— В этом что-то есть, — признал я.
Белое действительно ей шло.
Особенно на фоне нас.
---
По профессии Матильда была косметологом.
Но говорила:
— Я художник женской красоты.
Женщины приходили к ней на ногти, кожу, брови и ещё на десяток процедур, о существовании которых нормальный мужчина узнаёт только после свадьбы и обычно слишком поздно.
Матильда работала уверенно.
Кисточки.
Флакончики.
Лампы.
Пилочки.
Кремы.
Маски.
Щипчики.
Некоторые приборы выглядели так, будто ими можно либо сделать женщину моложе, либо допросить шпиона.
Клиентки выходили от Матильды прекрасными.
Особенно ногти.
Длинные.
Острые.
Идеальные.
— Это миндаль, — объясняла она.
— По-моему, это оружие.
— Ты ничего не понимаешь.
Я действительно не понимал.
Потом среди мужчин клуба появилась новая разновидность травм.
Очень деликатная.
О них говорили вполголоса.
— Что случилось?
— Ничего.
— Почему ты так странно ходишь?
— Тренировка.
— С Дэном?
— Нет.
— Тогда что?
— Ногти.
После этого обычно наступала тишина.
Оказалось, изделия Матильды были настолько художественными, что в моменты особой нежности могли превращать романтику в медицинский случай.
Несколько отношений закончились примерно одинаково.
— Ты меня больше не любишь?
— Люблю.
— Тогда почему отодвигаешься?
— Инстинкт самосохранения.
Женщины приходили к Матильде жаловаться.
— Он стал холодный.
— Мужчины такие, — говорила Матильда.
— А ногти?
— Великолепные.
— Может, сделать покороче?
Матильда оскорблялась.
— И испортить композицию?
Композиция всегда была важнее человеческого счастья.
---
Собственные ногти Матильда делала иначе.
Не короткими.
Нет.
Но идеально гладкими.
Закруглёнными.
Безопасными.
Почти терапевтическими.
— Почему у тебя не такие, как у клиенток? — однажды спросила Васса.
Матильда улыбнулась.
— Я знаю свои задачи.
Вот тут Васса признала в ней серьёзного специалиста.
Своих поклонников Матильда умела гладить так, что мужчина начинал вспоминать всё хорошее, что с ним произошло с рождения.
По плечу.
По волосам.
По руке.
Совершенно невинно.
Почти матерински.
И через десять минут этот человек был готов таскать ей стулья, мечи, коробки, костюмы, манекены и, если понадобится, самого мужа.
— Она тебя просто погладила, — говорил я одному из рыцарей.
— Ты не понимаешь.
— Что?
Он смотрел вдаль.
— В этом было принятие.
Матильда прошла мимо.
— Миша, перенесёшь мне четыре ящика?
Миша вскочил.
— Конечно!
Я проводил его взглядом.
Вот так рушились империи.
---
Постепенно весь клуб был в неё немного влюблён.
Даже те, кто утверждал обратное.
Особенно они.
— Мне она вообще не нравится, — говорил Ося.
— Конечно.
— Я серьёзно.
— Разумеется.
— И платье это нелепое.
— Естественно.
Матильда проходила мимо.
Ося поворачивал голову.
— Ты же сказал…
— Я смотрю, соблюдает ли она дресс-код.
У нас не было дресс-кода.
Но у Оси всегда находилось правило, когда требовалось оправдать человеческую слабость.
Дэн держался дольше всех.
Он был принципиальный.
Верный.
Дисциплинированный.
Матильда однажды поправила ему воротник.
— У тебя здесь загнулось.
— Спасибо.
Она провела ладонью по ткани.
— Вот теперь настоящий рыцарь.
Дэн ушёл тренироваться на час дольше обычного.
В тот вечер особенно пострадал Митяй.
---
Только я держался спокойно.
Не потому, что Матильда была мне безразлична.
Я уже просто знал механизм.
После Кувшинки.
После Тони.
После Снежаны.
После всего нашего клуба.
Если женщина улыбается тебе — это ещё не судьба.
Если касается руки — ещё не любовь.
Если говорит «ты настоящий мужчина» — особенно не любовь.
Иногда ей просто нужен человек, который перенесёт четыре ящика.
Матильда заметила мою устойчивость.
— Кувшинка.
— Да?
— Ты меня избегаешь?
— Нет.
— Тогда почему на меня не смотришь?
— Смотрю.
— Не так.
— А как надо?
Она встала передо мной.
В белом платье.
Разрез был очередным достижением прикладной геометрии.
— Как мужчина.
Я подумал.
— Матильда, я женат.
— И я.
— Вот поэтому мы прекрасно понимаем друг друга.
Она рассмеялась.
— Какой ты скучный стал.
— Семейная жизнь.
— Снежана тебя испортила.
— Наоборот. Отремонтировала.
Матильда покачала головой.
— Раньше ты был романтичнее.
— Раньше у меня и зубы были хуже.
Она снова засмеялась.
И погладила меня по плечу.
Я ничего не почувствовал.
Точнее, почувствовал.
Тёплую ладонь.
И всё.
Это оказалось прекрасным ощущением.
Не любовь.
Не судьба.
Не предложение начать новую жизнь.
Просто ладонь.
Я окончательно выздоравливал.
---
На следующем турнире Матильда представила новое платье.
Белое.
Огромное.
С серебряной вышивкой.
И таким количеством стратегически расположенных разрезов, что Дэн попросил принести исторический справочник.
Авнер перестал вести репортаж.
Митяй промахнулся мимо стойки с оружием.
Ося забыл, кого собирался оштрафовать.
Васса Турецкая посмотрела на платье и сказала:
— Сильная магия.
— Спасибо, — ответила Матильда.
Она медленно прошла вдоль арены.
За ней поворачивались головы.
Один рыцарь действительно споткнулся.
Матильда даже не обернулась.
Она знала.
Настоящая власть не нуждается в подтверждении.
Я смотрел на неё и думал, что дочь раввина удивительным образом поняла главный закон нашего клуба лучше любого из нас.
Рыцари носили доспехи, чтобы производить впечатление.
Авнер носил уверенность.
Ося — правила.
Дэн — принципы.
Васса — магию.
Матильда носила белое платье.
И этого почему-то хватало.
А потом она подошла к своему мужу, поцеловала его в щёку и сказала:
— Подержи сумку.
Он взял.
В другой руке у него уже были её плащ, коробка с косметикой и два пакета.
Она довольно улыбнулась.
Наверное, всё-таки любила.
Просто у Матильды любовь никогда не мешала поиску новых возможностей.
В нашем клубе это называлось не неверностью.
Это называлось широким кругозором.


Глава 11. Хома и Чёрный Монах


На рыцарском фестивале детям полагалось духовное воспитание.

Почему — никто не знал.

Вероятно, организаторы решили, что после турниров, мечей, копий, жареного мяса и Матильдиных платьев ребёнку требуется немедленно задуматься о вечности.

Поэтому за палаткой оружейников находилась **Аллея духовных практик**.

Слева сидел Хома.

Справа стоял Чёрный Монах Вася.

Между ними проходила дорога.

И вот эта дорога, как мне казалось, наиболее точно изображала историю человечества.

---

Хома в молодости был гопником.

Не философским.

Обычным.

Сидел на корточках.

Носил спортивные штаны.

Уважал семечки.

Понимал устройство мира примерно так:

если человек идёт через твой двор и выглядит слишком счастливым — надо выяснить почему.

Потом Хома узнал, что он еврей.

Это известие полностью изменило его жизнь.

— Как узнал? — спросил я.

— Бабушка сказала.

— И что?

— Я приехал в Израиль.

— Логично.

— А потом стал буддистом.

Я посмотрел на него.

— А вот этот поворот требует пояснений.

Хома пожал плечами.

— Духовный поиск.

У Хомы любой сюжетный провал назывался духовным поиском.

Из России он приехал как еврей.

В Израиле заинтересовался буддизмом.

Потом встретил человека, который рассказал ему про индуистскую богиню Кали.

После этого, по словам самого Хомы, Кали лично увела его в Иудейские горы.

— Лично? — переспросил я.

— Через знаки.

— Какие?

— Автобус отменили.

— Понятно.

— Пришлось идти пешком.

Так он достиг Просветления.

Если верить Хоме.

Если верить водителю автобуса — просто неправильно прочитал расписание.

Истина, как обычно, находилась где-то между мистикой и общественным транспортом.

---

Хома был огромный.

Не высокий.

Именно огромный.

Когда он садился в позу лотоса, лотос, вероятно, чувствовал ответственность.

У него был живот, борода, круглое доброе лицо и удивительно маленькие глаза, которые почти исчезали, когда он улыбался.

На фестиваль Хома наряжался раджой.

Почему буддист, ведомый богиней Кали, приехавший в Израиль по еврейской линии, должен был изображать раджу, я не спрашивал.

К тому времени я уже понял:

если человеку хорошо — не трогай систему.

На Хоме были яркие шаровары.

Жилет.

Тюрбан с пластмассовым камнем.

Золотистая ткань.

Браслеты.

Колокольчики.

И огромные бусы.

— Аутентичные? — спросил Дэн.

— Конечно.

— Откуда?

— Рынок в Лоде.

Дэн ушёл.

Ему было физически больно разговаривать с Хомой об исторической достоверности.

---

Жилья у Хомы не было.

То есть юридически.

Философски жильём ему служила Вселенная.

Практически — заброшенные здания.

Он мог поселиться в разрушенном доме, на недостроенном этаже, в какой-нибудь бетонной коробке без окон и через два дня говорить:

— Хорошее место. Энергия правильная.

— Хома, здесь нет воды.

— Вода привязывает.

— Электричества тоже.

— Электричество отвлекает.

— А туалет?

Тут он обычно замолкал.

Даже Просветление имеет границы.

В тех местах он дружил с местной бедуинской молодёжью.

Иногда дружба начиналась не очень дружелюбно.

— Они тебя не трогают? — спросил я.

— Уже нет.

— Почему?

— Будда.

— Будда?

— И немного мой предыдущий жизненный опыт.

Я вспомнил гопника.

Всё встало на место.

Хома прекрасно умел объяснять человеку принцип ненасилия после того, как человек убеждался, что альтернативный вариант ему не понравится.

— Главное, Кувшинка, — говорил Хома, — мир внутри.

— А снаружи?

— Снаружи желательно тоже. Но это как получится.

---

На фестивале дети Хому обожали.

Он показывал им дыхательные упражнения.

Учил сидеть спокойно.

Рассказывал про внутреннюю гармонию.

Иногда давал ударить в маленький гонг.

Через десять минут возле Хомы сидело двадцать детей.

Через пятнадцать десять из них медитировали.

Пять били в гонг.

Трое ползали под его ковриком.

Один пытался снять с него тюрбан.

Ещё один спрашивал:

— А ты джинн?

Хома отвечал:

— Почти.

Родители фотографировали.

Хома сиял.

Мне казалось, именно в эти минуты он действительно был счастлив.

---

По другую сторону дороги находился Чёрный Монах Вася.

Чёрным монахом его назвал Авнер.

Почему — никто не помнил.

Сам Вася говорил, что чёрный цвет символизирует смерть старого человека и рождение нового.

Митяй утверждал:

— Просто он стирать не любит.

Оба объяснения выглядели убедительно.

Вася был полной противоположностью Хомы.

Хома занимал пространство.

Вася в пространстве почти отсутствовал.

Худой.

Длинный.

Бледный.

Если поставить его боком, оставалась одна борода.

Он носил чёрную одежду и принадлежал к небольшой общине мессианских евреев.

При этом обладал квартирой.

Машиной.

Работой.

Стабильным доходом.

И прекрасной Машей.

Этого Хома не мог простить ему философски.

— Видишь, — говорил я. — Вася тоже духовный человек, а квартира есть.

Хома качал головой.

— Это привязанность.

— Машина?

— Привязанность.

— Работа?

— Страшная привязанность.

— Маша?

Тут Хома становился задумчивым.

— Некоторые испытания Вселенная посылает особенно красивыми.

---

Главным инструментом Васиной миссионерской деятельности были камешки.

Обычные небольшие камни, на которых он рисовал маленькие кресты.

— Зачем? — спросил я.

— Это знак.

— Для кого?

— Для человека.

— А крест?

— Чтобы Господь увидел.

Я посмотрел на небо.

Потом на камешек.

— Ты думаешь, без крестика Он человека не заметит?

Вася посмотрел на меня с жалостью.

— Ты слишком буквально понимаешь.

Это была любимая фраза всех мистиков нашего клуба.

Как только ты находил в системе дыру, выяснялось, что ты слишком буквально понимаешь.

Вася раздавал камешки посетителям.

— Возьми.

— Зачем?

— Чтобы помнить, что ты отмечен.

Человек брал.

— Кем?

— Любовью.

После такого выбросить камень было уже как-то неловко.

Поэтому к концу фестиваля половина посетителей ходила с дополнительными двести граммами духовности в карманах.

---

Вася объяснял счастье как колесо.

— Представь, — говорил он, рисуя круг пальцем в воздухе. — Ты приходишь к вере. Получаешь любовь. Потом снова приходишь. Снова получаешь любовь.

— А потом?

— Снова.

— И дальше?

— Снова.

— Вася, это не колесо счастья. Это абонемент.

Он не обиделся.

Вася вообще почти не обижался.

У него была удивительная способность любую насмешку воспринимать как просьбу о духовной помощи.

— Кувшинка, ты шутишь, потому что тебе больно.

— Нет. Иногда я шучу, потому что смешно.

— Это тебе кажется.

— Вот именно поэтому с тобой невозможно победить.

---

В общине гостей встречала Маша.

Маша улыбалась.

Маша наливала чай.

Маша ставила пироги.

Маша знала, кто впервые пришёл, кто сомневается, кто одинок, кто развёлся, кто ищет смысл жизни, а кто просто увидел бесплатную еду.

Она никого не прогоняла.

— Ешьте.

Люди ели.

— Ещё?

Брали ещё.

И пока человек жевал третий кусок пирога, Вася уже сидел рядом и спрашивал:

— А чего тебе не хватает в жизни?

Отвечать с полным ртом было неудобно.

Так начинались многие духовные беседы.

Маша была очень сердечной женщиной.

Настолько сердечной, что вокруг неё всегда существовало несколько особенно преданных взрослых последователей и последовательниц.

Про их частную жизнь ходили истории.

В клубе вообще про всех ходили истории.

Я давно научился делить услышанное на три.

Иногда на десять.

Но было очевидно одно: за воротами фестиваля возвышенные разговоры о чистоте сталкивались с обычной человеческой природой.

И человеческая природа часто выигрывала.

Так происходило во всех религиях, клубах, партиях, армиях и семьях.

Особенно если человек предварительно объявлял себя абсолютно непорочным.

---

Однажды Хома и Вася поставили свои палатки друг напротив друга.

Это было ошибкой организаторов.

И подарком для публики.

Слева:

Хома.

Огромный.

Цветной.

Тюрбан.

Гонг.

Благовония.

Медитация.

Справа:

**Вася.**

Тонкий.

Чёрный.

Крестики.

Камни.

Брошюры.

Маша с пирогами.

Между ними шёл народ.

— Освободи сознание! — говорил Хома.

— Открой сердце! — отвечал Вася.

— Откажись от привязанностей!

— Найди истинную любовь!

— Желание рождает страдание!

— Любовь побеждает страдание!

Я сел между ними на складной стул.

Митяй подошёл.

— Что делаешь?

— Наблюдаю рынок.

— Какой?

— Духовный.

---

Люди действительно расходились направо и налево.

Налево шли те, кому нравились благовония, медитация и Хомин живот.

Направо — те, кому нравились пироги, Маша и перспективы вечного счастья.

Дети бегали в обе стороны.

Получали от Хомы урок дыхания.

От Васи — камень.

От Маши — печенье.

Через полчаса возвращались к родителям полностью духовно экипированными.

Один мальчик подошёл ко мне.

В одной руке гонг.

В другой камешек с крестиком.

Во рту печенье.

— Дядя, а кто из них прав?

Я посмотрел на Хому.

Посмотрел на Васю.

На Машу.

На палатки.

На взрослых, которые с невероятной серьёзностью искали ответы на вопросы, придуманные ещё до их рождения.

— Не знаю.

— А ты рыцарь?

— Был.

— Рыцари тоже не знают?

— Особенно рыцари.

Мальчик подумал.

— Тогда я пойду ещё печенье возьму.

— Это самое разумное решение, которое я сегодня слышал.

---

Хома говорил, что собственность делает человека несвободным.

Вася говорил, что Господь благословляет человека достатком.

У Хомы не было квартиры.

У Васи была.

У Хомы не было машины.

У Васи была.

У Хомы не было Маши.

У Васи была Маша.

Зато у Хомы было Просветление.

По крайней мере, он утверждал.

— Кто счастливее? — спросил я Дэна.

Он посмотрел на них.

Хома в этот момент пытался научить девочку медитации, а девочка надевала ему на голову бумажную корону.

Вася говорил с посетителями, пока Маша раздавала пироги.

— Счастье нельзя измерить, — сказал Дэн.

— Это потому что единицу ещё не придумали.

— Кувшинка.

— Что?

— Ты становишься циником.

— Я был в рыцарском клубе. Это производственная травма.

---

Под вечер Хома подошёл к Васе.

Я ожидал богословского спора.

Возможно, нового раскола.

Минимум взаимного проклятия.

Хома сказал:

— Пирог остался?

Вася посмотрел на Машу.

Маша вынесла тарелку.

— С яблоками.

Хома взял кусок.

Откусил.

Закрыл глаза.

— Очень хорошо.

Вася улыбнулся.

— Благословение.

— Масло.

— И благословение.

— Главное масло.

Они сели рядом.

Хома ел.

Вася пил чай.

Два противоположных духовных пути наконец встретились там, где встречаются почти все человеческие пути.

На кухне.

Я подошёл.

— Ну что, примирились?

Хома пожал плечами.

— Мы и не ссорились.

— А как же колесо перерождений?

Вася сказал:

— Заблуждение.

Хома ответил:

— Привязанность.

— А кто прав?

Они посмотрели друг на друга.

Потом оба — на пирог.

— Маша, — сказал Хома.

— Маша, — согласился Вася.

Вот тут я впервые увидел настоящий межконфессиональный диалог.

---

Машина религии работала хорошо.

Одни шли направо.

Другие налево.

Кто-то получал медитацию.

Кто-то камешек.

Кто-то пирог.

Кто-то новый смысл жизни.

А некоторые просто хотели, чтобы их кто-нибудь выслушал.

И вот здесь, пожалуй, начиналось самое интересное.

Потому что Хома, при всей своей совершенно безумной смеси Будды, Кали, еврейских корней и гопнического прошлого, действительно умел слушать.

И Вася тоже.

Иногда.

Когда не пытался немедленно спасти человека.

Может быть, поэтому к ним и шли.

Не из-за богословия.

Не из-за Просветления.

Не из-за крестиков на камешках.

Человеку ужасно трудно жить, когда никто не интересуется его душой.

И он готов идти к любому, кто скажет:

— Садись. Расскажи.

Даже если один сидит в тюрбане возле гонга.

А второй выглядит так, будто только что вышел из пустыни с последним откровением.

Я посмотрел на них и подумал:

Авнер торговал информацией.

Ося — правилами.

Васса — возмездием.

Матильда — красотой.

Рыцарский клуб — романтикой.

А Хома с Васей торговали надеждой.

Только Хома раздавал её бесплатно, потому что всё равно не умел обращаться с деньгами.

А у Васи была организация.

Поэтому у Васи была квартира.

---

Перед закрытием фестиваля Вася подарил Хоме камень с крестиком.

Хома долго его рассматривал.

— Что мне с ним делать?

— Носи.

— Зачем?

— На память.

Хома положил камень в карман.

Потом снял с руки деревянную бусину и протянул Васе.

— А это тебе.

— Что означает?

Хома задумался.

— Ничего.

— Как ничего?

— Просто бусина.

Вася посмотрел на неё.

— Хорошо.

И взял.

Наверное, настоящая духовность иногда начинается именно там, где предмет перестаёт что-либо означать.

Маша принесла им остатки пирога.

Мы ели молча.

Солнце садилось над фестивалем.

Рыцари снимали доспехи.

Торговцы складывали палатки.

Дети уносили камушки, амулеты и деревянные мечи.

Хома собирался ночевать в каком-то очередном заброшенном доме.

Вася садился в свою машину и ехал в квартиру.

Каждый получил свою версию счастья.

И каждый был совершенно уверен, что другой выбрал чрезвычайно странный путь.

Я усмехнулся.

В этом смысле они ничем не отличались от нас, рыцарей.

Только вместо мечей носили символы.

А по морде жизнь всё равно давала одинаково.



 Глава 12. Адвокат для курицы


Хома и Вася встретились в Иудейской пустыне случайно.

Разумеется, оба потом отрицали случайность.

— Провидение, — сказал Вася.

— Карма, — сказал Хома.

— Господь привёл.

— Причинно-следственная связь.

— Ты опять уходишь от истины.

— А ты опять присваиваешь маршрут.

На этом они решили пока не спорить.

Пустыня вообще плохо приспособлена для богословских дискуссий.

Там слишком много неба.

Когда над человеком висит такое количество пространства, любые его убеждения становятся немного меньше.

Хома сидел на камне.

На нём были старые спортивные штаны, сандалии и яркая индийская накидка, которую он почему-то называл монашеской.

Вася был в чёрном.

Он всегда был в чёрном.

Даже в пустыне.

Даже в полдень.

Даже при сорока градусах.

— Тебе не жарко? — спросил Хома.

— Плоть должна смиряться.

— Плоть у тебя уже сдалась.

Вася посмотрел на огромный Хомин живот.

— Твоя, вижу, продолжает сопротивление.

Хома погладил живот.

— Здесь запас духовной энергии.

Они сели рядом.

Перед ними лежали холмы.

Серые.

Жёлтые.

Розоватые.

Тишина была такая, что слышно становилось даже собственные глупые мысли.

Хома сказал:

— Я помедитирую.

Вася ответил:

— А я помолюсь.

— Только не громко.

— Ты тоже не храпи.

— Я не храплю в медитации.

— В прошлый раз птицы улетели.

— Это они достигли освобождения.

---

Хома закрыл глаза.

Вася сложил руки.

Некоторое время всё было прекрасно.

Потом мимо прошёл бедуин.

За ним двигалась отара овец.

Медленно.

Спокойно.

С тем философским достоинством, которым обладают животные, понятия не имеющие, что люди придумали о них сотни религиозных метафор.

Одна овца остановилась возле Хомы.

Посмотрела на него.

Хома открыл один глаз.

Овца продолжала смотреть.

— Что? — спросил он.

Овца ничего не ответила.

— Я тоже ищу смысл.

Овца пожевала что-то и пошла дальше.

Вася не открывал глаз.

— Не разговаривай с овцами.

— Почему?

— Ты медитируешь.

— Она первая начала.

---

Через несколько минут по дороге показался грузовик.

Из кузова доносилось беспокойное кудахтанье.

Хома открыл глаза.

Вася тоже.

Машина медленно проехала мимо.

— Куры, — сказал Хома.

— Я вижу.

— Куда?

Вася пожал плечами.

В преддверии Йом-Кипура оба сразу подумали об обряде капарот, который некоторые люди проводят с птицей, хотя другие обходятся символической заменой или пожертвованием.

— Странная страна, — сказал Хома.

— Почему?

— Слева овцы. Справа куры. В центре два еврея, один буддист, другой христианин.

— Мессианский еврей.

— Я специально сокращаю, чтобы солнце не село.

Они снова закрыли глаза.

И вот тогда произошло невозможное.

Или возможное.

С нашим клубом разница между этими словами давно стала условной.

---

Позже Хома утверждал, что вошёл в глубокое медитативное состояние.

Вася говорил, что получил откровение во время молитвы.

Я спросил:

— Одно и то же?

— Одно, — ответили они одновременно.

Вот это и было неприятно.

Потому что если видение получает один человек — это мистика.

Если двое видят одно и то же — либо чудо, либо надо проверять воду.

В их общем видении пустыня исчезла.

Вместо неё возникло огромное колесо.

Оно вращалось над землёй.

Не буддийское.

Не христианское.

Не еврейское.

Не мусульманское.

Просто колесо.

На одной стороне стояли люди в вязаных кипах.

На другой — люди в арабских одеждах.

Между ними бродили овцы и куры.

И вдруг Хома увидел, как человеческие души после смерти начинают переселяться.

Не по заслугам.

Не по вероисповеданию.

Не по таблице, составленной ангелами.

А как будто кто-то в небесной канцелярии перепутал документы.

Одна душа попадала в курицу.

Другая — в овцу.

Третья уже почти направлялась куда-то ещё, но возвращалась, потому что не хватало печати.

— Что происходит? — спросил Хома в видении.

Голос откуда-то сверху ответил:

— Реинкарнация.

Вася возмутился:

— Это не по моему вероучению!

— Жалобу подавайте в окно номер семь.

Перед ними возникло окно.

Закрытое.

С табличкой:

**ПЕРЕРЫВ.**

---

Куры в видении говорили.

Это было хуже всего.

Одна курица посмотрела на Васю и сказала:

— Ты адвокат?

— Нет.

— Жаль.

Овца подошла к Хоме.

— А ты?

— Тоже нет.

— Тогда чего сидите?

— Просветляемся.

Овца вздохнула.

— У людей вечная проблема. Пока вы просветляетесь, кто-то другой составляет правила.

Хома потом говорил, что эта овца была бодхисаттвой.

Вася утверждал, что это просто метафора.

Я думаю, ему не хотелось признавать, что богословски его переиграла овца.

Колесо продолжало вращаться.

Люди внизу спорили.

Кто прав.

Чей обычай древнее.

Чья молитва правильнее.

Чьё толкование авторитетнее.

А животные просто стояли между ними.

Без книг.

Без адвокатов.

Без денег.

Без возможности сказать:

«Я не согласен участвовать в вашей символике».

---

Хома увидел курицу с глазами Авнера.

— Вот теперь мне страшно, — сказал он.

Вася увидел овцу, похожую на Осю.

Овца сурово говорила другим овцам:

— По загону ходим только по часовой стрелке!

— Почему?

— Порядок!

Третья овца курила за камнем.

Ося-овца увидел её.

— Кто разрешил?

— Ты сам вчера курил.

— Это другое!

Тут Хома понял, что видение явно связано с рыцарским клубом.

Потом появилась курица Дэна.

Она стояла на одной ноге и объясняла:

— Настоящая курица должна иметь только одного петуха.

Рядом проходила другая.

Дэн-курица отвернулась.

— Я духовно дисциплинирована.

Хома захохотал прямо в медитации.

Вася открыл глаза в реальном мире.

— Чего ты?

— Дэн.

— Тоже видел?

— Курицей.

— Я овцой.

Они снова закрыли глаза.

Вот теперь стало совсем тревожно.

---

Но потом видение перестало быть смешным.

Колесо ускорилось.

Куры.

Овцы.

Люди.

Праздники.

Молитвы.

Страх.

Надежда.

И всё это смешалось.

Хома вдруг увидел не обряды и не религии.

Он увидел простую вещь.

Человек всегда умеет объяснить, почему именно его действие необходимо.

Он может назвать это традицией.

Верой.

Порядком.

Культурой.

Историей.

Законом.

Но животное языка человеческих оправданий не знает.

Оно знает только страх или спокойствие.

Боль или её отсутствие.

Вася увидел то же самое.

И оба одновременно открыли глаза.

---

Отара уже ушла далеко.

Грузовика с курами тоже не было.

Пустыня снова стала пустыней.

Хома дышал тяжело.

Вася был совсем бледный.

— Ты видел?

— Да.

— Всё?

— Даже Дэна.

— Курица?

— Овца.

— У меня курица.

Они помолчали.

Потом Хома спросил:

— А Авнер?

— Петух.

— Логично.

И тут оба рассмеялись.

Долго.

До слёз.

Наверное, нервно.

Потом снова замолчали.

Вася сказал:

— Есть же законы о защите животных.

Хома кивнул.

— Законы есть почти на всё.

— Тогда почему всё равно столько жестокости?

— Потому что закон — это бумага.

— А что нужно?

Хома подумал.

— Кто-то, кто скажет: хватит.

— И суд.

— И контроль.

— И люди.

— И деньги.

Вася усмехнулся.

— Вот деньги обязательно.

— Без денег у людей даже сострадание почему-то плохо организовано.

---

Хома поднял камень.

Посмотрел на него.

— Знаешь, что самое обидное?

— Что?

— Если человеку плохо, он может нанять адвоката.

— Не каждый.

— Хорошо. Может хотя бы попытаться.

Хома указал вслед ушедшей отаре.

— А у этого барана адвоката нет.

Вася посмотрел на дорогу, по которой проехал грузовик.

— И у курицы тоже.

— Денег нет.

— Связей нет.

— Квартиры нет.

— Машины нет.

Хома посмотрел на Васю.

— У тебя всё это есть.

— Ты опять начинаешь?

— Я просто сравниваю стартовые условия.

Вася засмеялся.

---

Потом они обнялись.

Это выглядело странно.

Огромный Хома в цветной накидке и тонкий Вася в чёрном.

Если бы их увидел посторонний человек, решил бы, что раджа поймал очень грустного пророка.

— Брат, — сказал Вася.

— Брат.

— Мы слишком много спорим.

— Это потому что тебе надо быть правым.

— Тебе тоже.

— Мне не надо. Я уже просветлённый.

— Вот именно.

Они снова рассмеялись.

---

По дороге обратно Хома сказал:

— Надо организовать на фестивале стенд защиты животных.

Вася задумался.

— Хорошая идея.

— Без религии.

— Почему без религии?

— Потому что через пять минут ты нарисуешь крест.

— А ты поставишь Будду.

— Я могу не ставить.

— А Кали?

— Кали сама придёт.

Вася вздохнул.

— Тогда просто вода для животных.

— И тень.

— И информация.

— И сбор пожертвований.

Хома остановился.

— Кто будет хранить деньги?

Они посмотрели друг на друга.

Одновременно сказали:

— Только не Авнер.

---

Когда они вернулись, я сидел возле клуба.

Хома рассказал мне всю историю.

Вася подтверждал каждую деталь.

Я спросил:

— То есть вы оба увидели души людей в курах и овцах?

— Да.

— И считаете это откровением?

Вася сказал:

— Возможно.

Хома:

— Несомненно.

— А может, вам просто было жарко?

Они оскорбились оба.

Я поднял руки.

— Хорошо. Откровение.

Хома сел рядом.

— Кувшинка, человек придумал тысячи способов объяснить, почему имеет право распоряжаться тем, кто слабее.

— Верно.

— Но у слабого редко есть адвокат.

Я посмотрел на него.

Это была неожиданно умная фраза.

От Хомы я такого не ожидал.

Он заметил.

— Чего смотришь?

— Ничего.

— Думаешь, толстый — значит, глупый?

— Нет.

— Правильно.

Пауза.

— Толстый значит просветлённый.

Вася закатил глаза.

---

На следующем фестивале между их палатками появился маленький стол.

На нём стояли миски с водой.

Рядом лежали листовки о гуманном обращении с животными.

Хома сидел слева.

Вася справа.

Маша принесла пироги.

Дети наливали воду собакам.

Рыцари проходили мимо.

Авнер спросил:

— Кто финансирует?

Хома ответил:

— Карма.

Вася:

— Господь.

Маша:

— Я купила миски.

Вот так, как обычно, выяснилось, кто действительно обеспечивает работу духовных систем.

Я смотрел на них и думал:

может быть, Просветление и откровение существуют.

Просто происходят они не тогда, когда человек видит небеса.

А тогда, когда после всех видений он возвращается домой и делает хоть что-нибудь, чтобы кому-то стало немного легче.

Даже если этот кто-то —

курица.

И адвоката у неё действительно нет.


Глава 13. Человек-Солнце

Андрон Макарский был человеком-солнцем.

Не в астрономическом смысле.

Если бы он действительно состоял из раскалённой плазмы, советская эстрада восьмидесятых получила бы несколько дополнительных проблем с пожарной инспекцией.

Он был солнцем иначе.

Когда Андрон выходил на сцену, люди поворачивались к нему лицами.

Когда начинал петь — замолкали.

Когда заканчивал — долго не расходились.

А когда становился старше, выяснилось, что настоящая рок-звезда отличается от обычного человека прежде всего тем, что старость у неё называется «поздний период творчества».


---

В восьмидесятые Андрон сиял повсюду.

Москва.

Подмосковье.

Ленинград.

Минск.

Киев.

Тбилиси.

Дома культуры.

Спортивные дворцы.

Какие-то полулегальные фестивали.

Какие-то вполне легальные концерты, после которых всё равно кого-нибудь вызывали «на беседу».

Его ансамбль несколько раз распадался.

Потом собирался.

Потом снова распадался.

Музыканты женились.

Разводились.

Уезжали.

Возвращались.

Ссорились из-за денег.

Мирились из-за концертов.

Некоторые умерли.

Некоторые просто исчезли из музыки.

А Андрон остался.

Он вообще обладал редким талантом переживать собственные эпохи.

Пережил Советский Союз.

Пережил рок-клубы.

Пережил магнитофонные кассеты.

Пережил компакт-диски.

Пережил пиратство.

Пережил эпоху, когда песню покупали.

Потом эпоху, когда песню скачивали.

Потом эпоху, когда никто ничего уже не скачивал, потому что всё зачем-то лежало в телефоне.

Даже собственный ансамбль он пережил.

И вот однажды, когда Андрону было восемьдесят два, он репатриировался в Израиль.

Так, по крайней мере, рассказывали.


---

Мне нравилась эта история.

Не потому, что в ней было что-нибудь невероятное.

В Израиле человек восьмидесяти двух лет вполне способен приехать, открыть бизнес, найти бухгалтера, получить три письма из муниципалитета, поругаться с банком и через полгода жаловаться, что молодёжь совершенно ничего не умеет.

Но у Андрона всё получалось как-то солнечно.

Слава осталась там.

Здесь осталось имя.

Деньги тоже были.

Он устроился.

Организовал дела.

Выступал иногда.

Разговаривал на камеру.

Рассуждал о музыке.

О возрасте.

О красоте.

О времени.

О том, как человек должен сохранять любопытство.

На YouTube он выглядел как мудрый старый рокер, который наконец понял, что главный смысл бунта заключается в возможности спокойно пить хороший кофе там, где тебе нравится.

У него была молодая жена.

Моложе примерно на сорок лет.

Мне рассказывали это с тем особым выражением лица, которым мужчины сообщают о чужом счастье.

— На сорок лет.

— Ну и что?

— На сорок!

— Я услышал.

— Молодец старик.

В нашем клубе вообще мужская нравственность обладала чрезвычайно точной шкалой.

Если старый мужчина женился на молодой женщине — герой.

Если старая женщина находила молодого мужчину — подозрительно.

Если Дэн находил женщину моложе — духовный этап.

Если женщина меняла мужчину — распущенность.

Такая вот математика Средневековья в стране стартапов.

У Андрона с женой был маленький ребёнок.

И Андрон, судя по всему, считал это естественным продолжением собственной биографии.

Почему бы и нет?

Если человек всю жизнь был солнцем, ему трудно представить момент, когда планеты вдруг перестанут вращаться.


---

На рыцарский фестиваль он приехал именно из-за ребёнка.

Там было всё, что положено ребёнку для правильного формирования психики:

мечи,

щиты,

люди, избивающие друг друга палками,

Хома в тюрбане,

Вася с камешками,

Матильда в очередном исторически невозможном платье,

Васса с куклами,

Авнер с микрофоном,

и сладкая вата.

Сладкая вата, как мне кажется, спасала всю концепцию.

Андрон ходил по фестивалю спокойно.

На нём был хороший пиджак.

Светлая рубашка.

Тёмные очки лежали в кармане.

Рядом молодая жена.

Ребёнок тянул родителей то к одному шатру, то к другому.

Никто особенно не приставал.

Люди узнавали Андрона.

Шептали.

— Это он?

— Он.

— Точно?

— Точно.

— Постарел.

Это замечание всегда поражало меня своей глубиной.

Человек дожил до восьмидесяти двух.

И публика обнаружила:

постарел.

Какая наблюдательность.


---

Я увидел его уже у выхода.

Он направлялся к машине.

Жена держала ребёнка за руку.

Я замер.

Вот он.

Человек, песни которого я слушал ещё тогда, когда не был ни рыцарем, ни Кувшинкой, ни Рыцарем Проститутки, ни вообще кем-либо, заслуживающим отдельного литературного определения.

Я был просто человеком с магнитофоном.

Некоторые песни остаются с тобой дольше женщин.

Это несправедливо, но удобно.

Песня не говорит:

«Мне нужно пространство».

Не пишет через неделю:

«Давай останемся друзьями».

Не сообщает:

«Я встретила другого».

Песня просто ждёт, пока ты снова нажмёшь кнопку.

Поэтому Андрон для меня был не знаменитостью.

Он был частью моей собственной памяти.

Я пошёл к нему.


---

— Андрон Макарский!

Он остановился.

Вот тут я совершил первую ошибку.

Вторая заключалась в том, что говорил по-русски.

Третья — что выглядел взволнованным.

Возможно, четвёртая — мой длинный чёрный сюртук с золотой отделкой.

Человек с таким видом может оказаться поклонником.

А может — представителем тайной организации.

Особенно в Израиле.

Особенно на рыцарском фестивале.

Андрон посмотрел на меня.

Я улыбнулся.

— Я хотел сказать…

Он почему-то оглянулся.

Потом посмотрел на жену.

Потом снова на меня.

— Я очень люблю ваши песни.

Он молчал.

— Ещё с восьмидесятых.

Вот здесь, думаю, всё стало совсем плохо.

Потому что фраза «я слежу за вами с восьмидесятых» даже в романтической форме звучит как начало оперативного дела.

Я хотел продолжить:

— Вы для меня…

Но Андрон уже начал трансформацию.


---

Это было прекрасно.

Настоящая рок-звезда умеет исчезать на глазах.

Сначала появились чёрные очки.

Потом кепка опустилась ниже.

Пиджак неожиданным движением поднялся к шее.

Плечи немного ссутулились.

За три секунды передо мной вместо легендарного Андрона Макарского стоял пожилой человек, который явно собирался просто купить помидоры и совершенно случайно оказался возле рыцарского турнира.

Я даже восхитился.

— Андрон…

Он улыбнулся.

И пошёл дальше.

Не быстро.

Это было важно.

Звезда никогда не убегает.

Звезда удаляется.


---

Жена осталась на секунду.

Она посмотрела на меня внимательно.

Не грубо.

Но профессионально.

Я сразу понял: эта женщина защищала своего мужа лучше любого рыцарского ордена.

— Простите, — сказала она. — Он сейчас с семьёй.

— Я только хотел поблагодарить.

— Я понимаю.

— Правда.

— Спасибо.

Она улыбнулась.

Вежливо.

Таким тоном говорят:

«Вы хороший человек. Пожалуйста, останьтесь хорошим человеком на расстоянии».

Я кивнул.

— Передайте ему, что я очень люблю его музыку.

— Передам.

И пошла за мужем.

Я остался у ворот.


---

Андрон сел в машину.

Перед тем как закрыть дверь, посмотрел в мою сторону.

Мне показалось, что улыбнулся.

Может быть, мне.

Может быть, жене.

Может быть, ребёнку.

Может быть, просто жизни.

Солнце вообще не обязано объяснять, кому именно оно светит.

Машина уехала.

Я стоял и чувствовал себя совершенно нелепо.

Дэн подошёл сзади.

— Кто это был?

Я посмотрел на него.

— Ты серьёзно?

— Да.

— Великий музыкант.

— А.

— «А»?

— Я другую музыку слушаю.

Это было последнее, что мне требовалось услышать.

— Иди тренируйся, Дэн.

— Я и иду.

Он ушёл.


---

Я сел на пластиковый стул возле выхода.

Мне вдруг стало очень грустно.

Не потому, что Андрон со мной не поговорил.

Человек имеет право не разговаривать с незнакомыми людьми.

Особенно если ему восемьдесят два.

Особенно если рядом жена и ребёнок.

Особенно если незнакомый мужчина в чёрном сюртуке идёт навстречу и громко произносит твоё полное имя.

Я сам бы насторожился.

Нет.

Мне стало грустно по другой причине.

Я посмотрел на жизнь Андрона.

Слава.

Музыка.

Женщины.

Деньги.

Израиль.

Молодая жена.

Ребёнок.

Свой бизнес.

Дом.

Поклонники.

Философские беседы на YouTube.

Спокойная старость.

Он как будто дошёл до самого конца длинного концерта и получил право на бис.

А я?

Меня бросила Кувшинка.

Потом я вступил в клуб, где мне давали по морде.

Потом начал платить за возможность получать по морде.

Потом меня выгнали из романтической мечты.

Потом лечили зубы.

Потом я женился на Снежане.

Это, конечно, было хорошей частью истории.

Но почему-то внутреннее ощущение проигрыша иногда всё равно возвращалось.

Очень неприятная человеческая особенность:

можно получить настоящее счастье и продолжать завидовать чужой биографии.


---

Хома сел рядом.

Откуда он появился — не знаю.

Такие люди материализуются возле чужой печали автоматически.

— Грустный?

— Немного.

— Почему?

Я рассказал.

Хома выслушал.

— И чего ты хотел?

— Просто сказать спасибо.

— Не сказал?

— Сказал почти.

— Значит, сказал.

— Он, наверное, решил, что я какой-то русский шпион.

Хома посмотрел на мой сюртук.

— Я бы тоже.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Он помолчал.

— Ты завидуешь ему.

— Может быть.

— Почему?

— Он счастливый.

— Откуда знаешь?

— Видно.

Хома фыркнул.

— Ты весь роман людей по внешнему виду определяешь и всё никак не научишься.

Я посмотрел на него.

— Ты теперь психотерапевт?

— Нет. Просветлённый.

— Ещё хуже.


---

Он был прав.

Я ничего не знал про счастье Андрона.

Может быть, он действительно был абсолютно счастлив.

Почему нет?

Иногда человеку везёт.

Иногда он талантлив.

Иногда много работает.

Иногда вовремя принимает правильные решения.

Иногда всё это происходит одновременно.

Такое тоже разрешено.

Мы почему-то подозрительно относимся к счастливой старости.

Будто человек обязан расплачиваться за долгую жизнь одиночеством, болезнями и плохим телевизором.

А если у него молодая жена, маленький ребёнок, деньги и поклонники — значит, где-то спрятан подвох.

Возможно, никакого подвоха не было.

Возможно, Андрон Макарский действительно получил хорошую судьбу.

И самое неприятное заключалось в том, что его счастье ничего у меня не отнимало.

Вообще.

Ни копейки.

Ни женщины.

Ни песни.

Ни одного дня.

Я просто увидел счастливого человека и решил использовать его как доказательство собственного несчастья.

Это было глупо.

Но очень по-человечески.


---

Я встал.

Хома тоже.

— Куда?

— Домой.

— К Снежане?

— Да.

— Она тебя любит?

— Да.

— Ты её?

— Очень.

Хома развёл руками.

— Тогда чего тебе ещё?

Я задумался.

— Хочу быть человеком-солнцем.

— Зачем?

— Чтобы всем было тепло.

— Кувшинка.

— Что?

— Ты сначала дома лампочку в ванной поменяй. Снежана третий раз просила.

Я посмотрел на него.

— Откуда ты знаешь?

— Духовные практики.

— Она тебе сказала?

— Да.

Мы пошли к парковке.


---

Вечером я включил старую песню Андрона.

Ту самую.

Снежана была на кухне.

— Громко! — крикнула она.

Я сделал тише.

— Что слушаешь?

— Молодость.

Она появилась в дверях.

— Чью?

Я подумал.

— Уже не знаю.

Снежана подошла.

Положила голову мне на плечо.

Андрон пел.

Где-то, возможно, он в этот момент сидел у себя дома.

Рядом была его молодая жена.

Где-то спал ребёнок.

Может быть, он пил чай.

Может быть, записывал очередное видео о красоте.

Может быть, вообще не думал ни о музыке, ни о поклонниках, ни о странном мужчине в рыцарском сюртуке.

И это было нормально.

Солнце не знает имён всех людей, которых согревает.

Ему это не требуется.

Я так и не поговорил с Андроном Макарским.

Не пожал ему руку.

Не рассказал, сколько его музыка для меня значила.

Не получил фотографию.

Не получил автограф.

Зато песня осталась.

И, как ни странно, этого оказалось достаточно.

Снежана спросила:

— Чего улыбаешься?

— Ничего.

— Опять философствуешь?

— Немного.

— Тогда иди лампочку менять.

Я пошёл.

Потому что человек-солнце может философствовать о красоте на YouTube.

А Рыцарь Кувшинки должен был заменить лампочку в ванной.

У каждого своя форма бессмертия.

 Глава 14. Сакральное место

В Израиле у каждой тусовки есть сакральное место.

Это не обязательно храм.

Не обязательно пещера.

Не обязательно древний камень, на котором три тысячи лет назад кто-то услышал голос Бога.

Иногда сакральное место — это подвал.

Иногда склад.

Иногда задняя комната ресторана.

Иногда квартира человека, которого никто особенно не любит, но у которого большая гостиная и соседи давно перестали жаловаться.

У наших рыцарей сакральное место тоже было.

Официально его не существовало.

Неофициально о нём знали все.

Я узнал последним.

Это вообще было характерно для моей рыцарской карьеры.

Сначала меня били.

Потом брали деньги.

Потом объясняли правила.

А тайны сообщали уже тогда, когда тайной оставалось только то, почему я до сих пор не ушёл.

---

Место называли просто:

**Замок.**

Замком оно, разумеется, не было.

Настоящий замок обладает башнями, стенами, рвом и хотя бы одним приличным привидением.

У нашего были железная дверь, сломанный кондиционер и туалет, в котором ручку надо было поднимать вверх, а не вниз.

Но человек способен превратить в святыню всё, что достаточно долго называет святыней.

Замок находился в старом здании, куда с улицы попадали через неприметный двор.

Никакой вывески.

Только ржавая калитка.

Пыльный проход.

Три ступеньки вниз.

И дверь.

На двери висела металлическая голова льва.

— Зачем лев? — спросил я.

Дэн ответил:

— Символ стража.

— А звонок нельзя было поставить?

Он посмотрел на меня с жалостью.

Я тогда ещё не понимал сакральности.

---

На фестивалях всё было красиво.

Там Дэн говорил о чести.

Авнер — об истории.

Ося — о дисциплине.

Матильда ходила в белом.

Васса продавала мистику.

Хома медитировал.

Вася спасал души.

Дети ели сладкую вату.

Родители фотографировали.

Рыцари били друг друга ровно настолько, чтобы это выглядело опасно, но не портило страховую документацию.

А в Замке всё было иначе.

Здесь никто ничего не показывал.

По крайней мере, публике.

Шлемы снимали.

Мечи ставили к стене.

Телефоны складывали в коробку.

И начиналась настоящая жизнь клуба.

---

Первым делом — мистические практики.

Разумеется.

Без них любой секретный клуб превращается просто в компанию взрослых людей, которые почему-то собрались ночью в подвале.

А так — орден.

Свечи расставляли кругом.

Васса приносила травы.

Хома — благовония.

Вася — свои камешки.

Дэн следил за порядком.

Ося следил за Дэном.

Авнер следил за всеми.

Митяй приносил вино.

— Это часть ритуала? — спросил я.

— Пока нет.

— А потом?

— Потом станет.

На полу рисовали круг.

В центре клали старый меч.

По кругу — свечи.

Каждый должен был снять обувь.

Почему — я так и не понял.

Наверное, древние силы особенно чувствительны к подошвам.

---

Дэн произносил вступительную речь.

— Мы здесь вне времени.

Из туалета доносился шум бачка.

— Вне государства.

У кого-то звонил запасной телефон.

— Вне социальных ролей.

Матильда спрашивала:

— Кто взял мою сумку?

— Вне суеты мира.

Авнер отвечал:

— Под стулом.

Вот так начиналось соприкосновение с вечностью.

Потом каждый говорил о том, что хочет оставить за дверью.

Один — страх.

Другой — злость.

Третий — деньги.

Авнер обычно говорил:

— Иллюзии.

Но деньги оставлял в кармане.

Я однажды сказал:

— Хочу оставить глупость.

Хома посмотрел на меня.

— Не получится.

— Почему?

— Тогда от тебя слишком мало останется.

Мы оба засмеялись.

Дэн попросил уважать ритуал.

---

Иногда происходили вещи, которые нельзя было объяснить.

Свеча гасла без ветра.

Кто-то слышал шаги в пустом коридоре.

Васса утверждала, что видит тени.

Хома говорил, что это энергии.

Вася — что это духовный мир.

Авнер однажды заявил:

— Здесь раньше была древняя молитвенная комната.

— Откуда знаешь?

— Источники.

— Какие?

— Надёжные.

Через месяц Митяй нашёл старые документы.

Оказалось, раньше там был склад сантехники.

Авнер не смутился.

— До склада.

С этим человеком невозможно было спорить даже археологически.

---

После мистической части начиналась человеческая.

Вот она была намного убедительнее.

Вино открывали полностью.

Кто-то приносил еду.

Кто-то музыку.

Кто-то снимал пояс.

Кто-то уже не помнил, где оставил пояс.

Разговоры становились громче.

Философия — проще.

Рыцарский кодекс — гибче.

Те, кто на фестивале обращались друг к другу:

— Благородный сэр,

через час говорили:

— Ты куда мою колбасу дел?

И именно в этот момент я впервые начал их любить.

Не как рыцарей.

Как людей.

Потому что человеку действительно ничто человеческое не чуждо.

Особенно после второй бутылки.

---

За закрытой дверью исчезала вся показательная нравственность.

Не совсем.

Дэн по-прежнему оставался Дэном.

Ося — Осей.

Но границы почему-то становились философскими.

Мужчины флиртовали.

Женщины флиртовали.

Некоторые взрослые люди уходили поговорить наедине и возвращались значительно спокойнее.

Матильда могла сидеть рядом с мужем и одновременно обсуждать с другим мужчиной устройство его души.

Васса выбирала, кого сегодня не проклинать.

Хома ел.

Он вообще был самым последовательным человеком в клубе.

На фестивале ел.

В Замке ел.

В пустыне ел.

При Просветлении тоже, думаю, нашёл бы минуту.

— Хома, ты сюда за духовными практиками пришёл?

— Да.

— Почему третий час возле стола?

— Это практика присутствия.

---

Я однажды спросил Митяя:

— А зачем вообще нужны фестивали?

— Чтобы люди увидели нас красивыми.

— А Замок?

— Чтобы мы увидели друг друга настоящими.

Хороший был ответ.

Даже слишком хороший для Митяя.

— Сам придумал?

— Нет.

— Кто?

— Не помню.

Так честнее.

---

В Замке я впервые увидел Авнера без роли.

Он сидел один в углу.

Без камеры.

Без аудитории.

Без «моих источников».

Просто старый лысый мужчина с чашкой чая.

Я сел рядом.

— Устал?

— Нет.

— Врёшь.

Он посмотрел на меня.

— А ты научился.

— Чему?

— Не верить.

— Это плохо?

Авнер подумал.

— Иногда хуже, чем верить.

— А ты сам во что-нибудь веришь?

Он посмотрел на свечи.

На рыцарей.

На людей, которые смеялись, ели, спорили, обнимались.

— В то, что человеку нужна стая.

— Даже если стая врёт?

— Особенно тогда.

Я не понял.

Авнер объяснил:

— Один человек врёт себе. В стае ему помогают.

Вот это был настоящий Авнер.

Без YouTube он иногда говорил правду.

---

Васса проводила свои обряды в маленькой комнате за занавеской.

Туда никто не входил без приглашения.

Хома называл её:

— Кабинет кармического воздействия.

Митяй:

— Швейная.

Васса:

— Святилище.

На двери висела кукла Оси.

— Почему именно он?

— Охраняет.

— Он знает?

— Нет.

— Тогда хорошо охраняет.

---

Дэн в Замке особенно страдал.

Потому что именно здесь его система сталкивалась с жизнью.

На фестивале всё просто.

Есть правила.

Есть образ.

Есть зритель.

А здесь взрослые люди начинали быть собой.

И вдруг выяснялось, что человек может быть верным и смотреть.

Может быть добрым и злиться.

Может быть благородным и завидовать.

Может медитировать, а потом ругаться из-за последнего куска торта.

Дэн ходил между нами и пытался восстановить структуру.

— Господа, прошу соблюдать достоинство.

— Дэн, сними доспех.

— Я без доспеха.

— Тогда сними достоинство.

Он обижался.

Но ненадолго.

Потом садился.

Ел.

Смеялся.

И на несколько минут становился совершенно нормальным человеком.

---

Мне нравился Замок.

Хотя именно там я окончательно понял, что рыцарского клуба не существует.

Есть люди.

А клуб — это декорация.

Фестиваль — декорация.

Гербы.

Мечи.

Клятвы.

Плащи.

Дамы сердца.

Все красивые слова.

А за ними те же вещи, которые существуют в любом офисе, семье, театре, религиозной общине и компании друзей.

Ревность.

Любовь.

Секс.

Страх.

Деньги.

Обида.

Еда.

Потребность нравиться.

Потребность командовать.

Потребность хоть кому-нибудь сказать:

— Мне плохо.

И услышать:

— Садись.

---

Однажды ночью мы закончили ритуал позже обычного.

Свечи почти догорели.

Митяй спал на диване.

Хома спал сидя.

Вася читал.

Васса собирала кукол.

Матильда красила кому-то ногти.

Дэн убирал мечи.

Авнер смотрел в потолок.

Я вышел во двор.

Было тихо.

Над зданием висела луна.

Не золотой Фаллос Луны.

Обычная.

Настоящая.

Я сел на ступеньку.

Через некоторое время рядом сел Авнер.

— Хорошее место, — сказал я.

— Сакральное.

— Почему?

— Потому что здесь никто не обязан быть тем, кем его считают.

Я посмотрел на него.

— Ты это сейчас сам придумал?

— Нет.

— Кто?

Авнер пожал плечами.

— Источники.

Я рассмеялся.

Изнутри донёсся крик Оси:

— Кто опять поставил пустую бутылку в холодильник?!

Потом голос Хомы:

— Не привязывайся к содержимому!

Потом Дэна:

— Господа!

Потом смех.

Я посмотрел на луну.

Наверное, сакральные места действительно существуют.

Не потому, что там живут духи.

А потому, что там человек хотя бы иногда перестаёт играть самого себя.

И вот это уже было настоящей мистикой.


 Глава 15. Святой кот Люцик

Однажды ночью в Замке действительно произошло нечто необъяснимое.

То есть сначала всё было объяснимо.

Хома ел.

Вася молился.

Матильда поправляла платье.

Васса переставляла кукол.

Дэн объяснял, почему настоящий рыцарь должен контролировать желания.

Ося контролировал, как Дэн объясняет контроль желаний.

Авнер сидел в углу и говорил кому-то по телефону:

— Я не могу назвать источник.

После чего называл источник.

Я к этому времени уже понял, что чудеса начинаются не с грома.

Они начинаются тогда, когда привычный идиотизм вдруг ненадолго прекращается.

Именно это и произошло.

Все замолчали.

Одновременно.

Даже Хома перестал жевать.

Это было первым доказательством присутствия сверхъестественного.

---

Из коридора послышалось:

— Мяу.

Мы посмотрели друг на друга.

— Кот, — сказал Митяй.

— Спасибо, — ответил я. — А я думал, архангел.

Из темноты вышел кот.

Самый обыкновенный.

Рыжий.

Худой.

С порванным ухом.

Хвост трубой.

Так выглядят коты, которые не принадлежат никому и поэтому считают своей собственностью весь район.

Он остановился на пороге.

Посмотрел на нас.

А потом сел.

Все продолжали молчать.

— Ну? — спросил я.

Никто не ответил.

— Что «ну»? — наконец сказал Дэн.

— Зачем мы смотрим на кота?

Авнер медленно поднялся.

— Не трогай его.

— Почему?

— Это Люцик.

Я посмотрел на кота.

Потом на Авнера.

Потом снова на кота.

— Люцик?

Кот облизал лапу.

— Святой кот Люцик, — уточнила Васса.

— Разумеется.

В нашем клубе обыкновенный Люцик был бы совершенно неуместен.

---

Историю Люцика мне рассказали той же ночью.

Причём все одновременно.

Это было тяжело.

Хома рассказывал космологическую часть.

Васса — мистическую.

Авнер — секретную.

Вася пытался придать всему богословский смысл.

Дэн систематизировал.

Ося запрещал перебивать.

Митяй пил вино.

В результате я понял примерно следующее.

Люцик вообще не был котом.

Он был паскатом.

— Кем?

— Паскатом.

— Это что, порода?

Хома оскорбился.

— Цивилизация.

Паскаты, по его словам, были древней львино-кошачьей расой из другой части галактики.

Когда-то у них существовали города.

Храмы.

Летающие корабли.

Системы связи.

Высокие духовные технологии.

И, судя по дальнейшему рассказу, очень плохая система обороны.

Потому что потом пришли камни Антимира.

— Какие ещё камни?

— Антимировые.

— Хома, это ничего не объясняет.

— Ты слушай.

За камнями пришли цивилизации Антимира.

Низкие энергии.

Разрушение.

Хаос.

Паскаты приняли первый удар.

Героически.

Но героизм, как выяснилось, плохо защищает от межгалактического вторжения.

Цивилизация развалилась.

Паскаты разбежались по галактике.

Некоторые добрались до Земли на летающих тарелках.

— И где тарелки? — спросил я.

Авнер сказал:

— Засекречены.

Конечно.

Если Авнер не знал, где что-то находится, оно автоматически становилось засекреченным.

---

На Земле паскаты столкнулись с проблемой.

В истинном облике показываться было нельзя.

Почему — существовало девять объяснений.

Ни одно мне не понравилось.

Поэтому паскаты стали использовать котов.

Не превращаться в котов.

Это важно.

А входить в них.

Временно.

Как водитель садится в машину.

Только машина пушистая и иногда царапается.

— То есть этот кот сейчас не кот? — спросил я.

— Кот, — сказал Дэн.

— И Люцик?

— И Люцик.

— Одновременно?

— Да.

— А кот согласен?

Все замолчали.

Хома посмотрел на Авнера.

Авнер — на Вассу.

Васса — на кота.

Кот продолжал мыться.

— По-моему, коту всё равно, — сказал Митяй.

Это было самое убедительное объяснение.

---

Люцик обладал сверхспособностями.

Точнее, обладал ими сам и мог выдавать маленькие порции другим.

Как банк.

Только проценты платили послушанием.

Дэн получил способность иногда заранее чувствовать движение противника.

Поэтому на тренировках бил ещё эффективнее.

— Так вот почему! — сказал я.

— Нет, — возмутился Дэн. — Это многолетняя практика.

Кот посмотрел на него.

Дэн добавил:

— И помощь Люцика.

Ося обладал способностью замечать нарушение правил ещё до того, как человек понял, что правило существует.

Авнер иногда угадывал события, о которых потом рассказывал так, будто знал заранее.

Теперь многое становилось понятнее.

Васса утверждала, что Люцик усилил её кукол.

Хома говорил, что после встречи с Люциком научился медитировать в любом месте.

— Ты и раньше мог спать где угодно, — заметил Митяй.

— Это другое.

Матильда получила дар притягивать взгляды.

Я сказал:

— Здесь Люцик явно перестарался.

Матильда улыбнулась.

---

Но была цена.

Люцик требовал послушания.

— Какого?

— Когда какого, — сказал Авнер.

Это мне не понравилось.

Божества, духи, руководители и банковские менеджеры особенно опасны, когда условия договора произносятся после подписания.

— Например?

Дэн стал перечислять:

— Иногда он требует привести нового человека.

— Иногда оставить молоко, — добавила Васса.

— Иногда не проводить турнир в определённый день, — сказал Авнер.

— Иногда ехать в пустыню, — сказал Хома.

— Иногда просто молчать, — произнёс Вася.

Я посмотрел на кота.

— И что будет, если отказаться?

— Заберёт дар.

— Всё?

— Не всегда.

Все почему-то отвели глаза.

Я понял, что есть продолжение.

Но получать его сегодня не захотел.

---

Ритуал общения с Люциком оказался удивительно простым.

Нужен был кот.

Любой.

Вот это мне особенно понравилось.

В клубе существовала древняя галактическая цивилизация, а носитель выбирался по принципу:

какой кот первым пришёл во двор.

Кота приносили в Замок.

Кормили.

Ставили миску воды.

Зажигали семь свечей.

В центре круга оставляли пустую подушку.

Потом все садились вокруг.

Хома звонил в колокольчик.

Васса шептала обращение.

Вася читал что-то своё.

Дэн следил, чтобы кот не убежал.

И ждали.

— Сколько?

— По-разному.

— А если Люцик не приходит?

— Кот съедает корм и уходит.

— Разумно.

---

В ту ночь рыжий кот сам вошёл в круг.

Сел на подушку.

Посмотрел на свечи.

Потом на каждого из нас.

Когда его глаза остановились на мне, я почувствовал странную вещь.

Не страх.

Скорее ощущение, что меня читают.

Не мысли.

Всё сразу.

Мои неудачи.

Кувшинку.

Тоню.

Снежану.

Клуб.

Все мои попытки быть кем-то, кем я никогда не был.

Кот моргнул.

И голос прозвучал не в комнате.

В голове.

— Кувшинка.

Я вздрогнул.

— Вы слышали?

— Что? — спросил Митяй.

Никто ничего не слышал.

Только я.

Кот продолжал смотреть.

— Ты хочешь дар?

Я мысленно ответил:

— Какой?

— Какой попросишь.

Вот так и начинаются все неприятности.

---

Я мог попросить силу.

Чтобы больше никто не бил меня по морде.

Предвидение.

Чтобы женщины перестали удивлять.

Богатство.

Чтобы стоматологический счёт никогда больше не разрушал личную жизнь.

Бессмертие.

Хотя, глядя на Авнера, я уже сомневался, что долгая жизнь сама по себе является наградой.

И тогда я спросил:

— А что ты потребуешь взамен?

Люцик долго молчал.

Потом:

— Послушание.

— Тогда нет.

Кот моргнул.

— Почему?

— Я уже был в одном клубе, где мне объясняли, что делать.

— Ты сейчас в нём.

— Тем более.

Мне показалось, кот усмехнулся.

Я знаю.

Коты не усмехаются.

Но этот усмехнулся.

---

Свечи одновременно погасли.

Хома вскрикнул:

— Пришёл!

— Кто? — спросил я.

— Люцик.

— Он и так здесь.

— Теперь полностью.

Кот поднялся.

Прошёл мимо Дэна.

Тот внезапно дёрнулся.

— Что?

— Ничего.

— Точно?

Дэн посмотрел на меч у стены.

Бросил ему Митяй деревянный клинок.

Дэн поймал.

Митяй сделал внезапный выпад.

Дэн не успел.

Получил мечом по плечу.

В комнате стало тихо.

— Он забрал, — прошептала Васса.

— Что?

— Предчувствие.

Дэн побледнел.

Кот посмотрел на него.

Потом отвернулся.

— За что? — спросил Дэн.

Авнер сказал:

— Наверное, ты нарушил что-то.

— Что?

Кот подошёл к миске.

Начал есть.

Вот так высшие цивилизации отвечают на неудобные вопросы.

---

После ритуала я нашёл Снежану возле двери.

Да.

В ту ночь я впервые привёл её в Замок.

Она стояла, скрестив руки.

— Это и есть ваша тайна?

— Какая именно?

— Вы собираетесь ночью в подвале и поклоняетесь коту.

Я подумал.

— Если сказать так, звучит не очень.

— А как звучит хорошо?

— Мы вступаем в контакт с беженцем из уничтоженной межгалактической львиной цивилизации.

Снежана посмотрела на меня.

— Лучше бы сказал про кота.

Рыжий Люцик вышел следом.

Подошёл к ней.

Потёрся об ногу.

Снежана присела.

Погладила его.

— Хороший.

Кот замурлыкал.

Все в комнате замерли.

Авнер прошептал:

— Он никогда не мурлычет.

Снежана посмотрела на нас.

— Может, вы его просто неправильно гладите?

Вот тогда Люцик лёг ей на колени.

И уснул.

---

Никто не знал, что делать.

Дэн выглядел потрясённым.

Васса — ревнивой.

Хома — просветлённым сильнее обычного.

Вася перекрестился.

Авнер попытался что-то записать.

Ося сказал:

— Вообще-то животным на мебель нельзя.

Кот открыл один глаз.

Ося замолчал.

Впервые в жизни добровольно.

---

Я сидел рядом со Снежаной и смотрел на Люцика.

Возможно, перед нами действительно находилось древнее существо с погибшей планеты.

Возможно, обычный уличный кот поел, нашёл тёплые колени и решил, что люди слишком глупы, чтобы мешать им верить во что угодно.

Но потом Люцик открыл глаза.

Посмотрел на меня.

И я снова услышал:

— Ты отказался от дара.

— Да.

— Почему?

Я посмотрел на Снежану.

— У меня уже есть.

Кот перевёл взгляд на неё.

Потом обратно на меня.

— Это не дар.

— А что?

Ответ пришёл не сразу.

— Выбор.

И в этот момент я почему-то поверил ему.

Не в паскатов.

Не в Антимир.

Не в летающие тарелки.

Не в кошачью галактическую империю.

Я поверил только в одно.

Некоторые вещи действительно сильнее любой сверхспособности.

Потому что сверхспособность тебе дают.

А человека рядом с собой приходится выбирать каждый день.

---

Под утро Люцик ушёл.

Просто подошёл к двери.

Митяй открыл.

Кот вышел во двор.

Повернулся.

Мяукнул.

И исчез за мусорным контейнером.

Хома сказал:

— Он вернулся в энергетический поток.

Снежана выглянула наружу.

— Он пошёл к соседней кошке.

Хома обиделся.

— Одно другому не мешает.

И вот это, пожалуй, было самым точным определением всей нашей мистики.

В Замке действительно жил святой кот Люцик.

Межгалактический паскат.

Последний представитель великой львиной цивилизации.

Повелитель маленьких сверхспособностей.

Хозяин рыцарских тайн.

И одновременно обычный рыжий кот, который приходил туда, где его кормили.

А если подумать —

чем это хуже большинства богов, которых люди придумывали до него?

Глава 15. Бизнес Кувшинки

Про Кувшинку говорили многое.

Большая часть была неправдой.

Оставшаяся часть была значительно хуже.

Когда я её любил, я не задавал вопросов. Влюблённый мужчина вообще плохо приспособлен для следственной работы. Он видит перед собой женщину и принимает все противоречия за загадочность характера.

Если она исчезает на три дня — значит, сложная душа.

Если не отвечает на телефон — ей нужно пространство.

Если одновременно пишет четырём мужчинам — общительная.

Если просит денег — попала в трудную ситуацию.

Если трудная ситуация продолжается семь лет, мужчина начинает подозревать, что ситуация, возможно, является профессией.

У Кувшинки была профессия.

Неофициальная.

В налоговой декларации такой графы не существовало.

Она занималась надеждой.

---

Основными клиентами были состоятельные пенсионеры.

Почему пенсионеры?

Потому что у молодых мужчин обычно мало денег.

У богатых молодых мужчин мало времени.

А у богатого пенсионера есть сразу всё необходимое для трагедии:

деньги,

время,

страх одиночества

и огромное желание доказать самому себе, что жизнь ещё не закончилась.

Кувшинка давала им доказательство.

Она приходила красивая.

Очень красивая.

Я это могу подтвердить.

Иначе половины этого романа не существовало бы.

Она слушала.

Вот это было её главным оружием.

Не ноги.

Не грудь.

Не улыбка.

Умение слушать.

Пенсионер рассказывал ей о бизнесе.

О первой жене.

О второй.

О детях, которые звонят только перед праздниками.

О квартире.

О войне.

О молодости.

О том, как однажды в семьдесят третьем он сделал что-то невероятно героическое или невероятно глупое, а теперь уже сам не помнит разницы.

Кувшинка смотрела ему в глаза.

И говорила:

— Я тебя понимаю.

Три слова.

Очень дорогие.

---

Потом начинались отношения.

Насколько близкие — зависело от человека, обстоятельств и щедрости.

Кувшинка никогда не говорила:

— Дай денег.

Это было бы грубо.

Она говорила иначе:

— Не знаю, как заплатить за квартиру.

Или:

— Машина опять сломалась.

Или:

— Мне ужасно неудобно тебя просить.

Вот последняя фраза особенно хорошо работала.

Если человеку ужасно неудобно просить, порядочный мужчина немедленно хочет избавить его от неудобства.

— Сколько?

— Нет-нет, я не могу.

— Сколько?

— Правда, забудь.

— Назови сумму.

После чего сумма называлась.

И мужчина чувствовал себя спасителем.

Это важно.

Если просто взять деньги, человек беднеет.

Если дать ему возможность спасти прекрасную женщину, он покупает себе роль.

За роль люди платят охотнее.

---

Потом Кувшинка исчезала.

Не навсегда.

Это тоже важно.

Навсегда — слишком жестоко и экономически неэффективно.

Она просто становилась холоднее.

Реже отвечала.

Переносила встречи.

Заболевала.

Уставала.

И вдруг мужчина, который вчера давал деньги за любовь, начинал давать деньги за возвращение любви.

Вот тут начиналась настоящая прибыль.

— Тебе что-нибудь нужно?

— Ничего.

— Я могу помочь.

— Не надо.

— Ты на меня обиделась?

— Нет.

— Я что-то сделал?

— Всё нормально.

Фраза «всё нормально» разоряла мужчин успешнее карточной игры.

Через несколько дней пенсионер покупал украшение.

Потом оплачивал поездку.

Потом помогал ещё с чем-нибудь.

Не ради близости.

Ради надежды.

Надежда вообще самый дорогой товар на рынке.

Себестоимость почти нулевая.

---

Кто научил Кувшинку?

Мать.

Разумеется.

У каждой семейной катастрофы есть человек, который однажды сказал:

— Я тебя жизни научу.

Мать Кувшинки в молодости тоже была красавицей.

По старым фотографиям — даже необыкновенной.

Та красота, из-за которой мужчины начинали говорить глупее, чем обычно.

Она знала это.

Пользовалась.

Умела очаровать.

Умела попросить.

Умела исчезнуть.

Умела вернуться именно тогда, когда мужчина уже почти решал начать новую жизнь.

— Никогда не проси сразу много, — учила она дочь.

— Почему?

— Потому что мужчина должен думать, что сам предложил.

— А если не предлагает?

— Значит, плохо слушала.

Вот такое было семейное образование.

Без диплома.

Но с практикой.

---

Потом с матерью произошло что-то страшное.

В клубе говорили просто:

— Сошла с ума.

Люди любят короткие объяснения.

Особенно когда настоящее слишком сложное.

Говорили, что она не смогла смириться с возрастом.

Что красота уходила.

Что мужчины стали смотреть реже.

Что привычный способ получать внимание перестал работать.

Возможно.

Но я не врач.

И если человек начинает выбегать на улицу, раздеваться перед прохожими и кричать, что все обязаны смотреть, это, вероятно, не объясняется одной только старостью.

Там было что-то ещё.

Боль.

Разрушение.

Одиночество.

Может быть, болезнь.

Может быть, всё вместе.

Полиция приезжала.

Её забирали.

Потом отпускали.

Потом всё повторялось.

Соседи звонили снова.

Люди жаловались.

Кто-то смеялся.

Кто-то снимал на телефон.

Самые добрые отворачивались.

Кувшинка почти не говорила о матери.

Однажды только сказала:

— Я не хочу стать такой.

Я тогда ответил:

— Не станешь.

Какая прекрасная мужская привычка — обещать женщине будущее, которого не контролируешь.

---

Но мать оставила ей главное наследство.

Не деньги.

Метод.

Кувшинка была умнее.

Она не ждала, пока один мужчина оплатит всю жизнь.

Она распределяла риски.

Один помогал с квартирой.

Другой — с машиной.

Третий дарил.

Четвёртый обещал.

Пятый ждал.

Шестой был уверен, что она наконец встретила именно его.

Каждый считал себя единственным.

Это был удивительный бизнес, потому что товар одновременно принадлежал всем и никому.

— Сколько у неё мужчин? — спросил я однажды человека, который знал её давно.

Он задумался.

— Что считать мужчиной?

— Мужчину.

— Нет, так не получится.

— Почему?

— Есть действующие. Есть бывшие. Есть ожидающие. Есть те, кто думает, что бывшие, но Кувшинка ещё не решила.

— А я?

Он посмотрел на меня с жалостью.

— Ты литературный.

Вот это было обидно.

---

Самое смешное: Кувшинка умела любить.

Наверное.

Я до сих пор в это верю.

Просто любовь и деньги у неё жили в соседних комнатах, а дверь между ними никогда до конца не закрывалась.

Она могла искренне нежиться рядом с мужчиной вечером.

И утром искренне считать, сколько он способен дать.

Одно другому не мешало.

Для неё.

Для мужчин — очень мешало.

Один пенсионер продал какую-то коллекцию.

Другой снял деньги со счёта.

Третий поссорился с детьми.

Четвёртый говорил:

— Это мои деньги, кому хочу, тому и отдаю.

И был прав.

Взрослый человек имеет право даже на плохие решения.

Особенно если называет их любовью.

---

Я узнал всё это уже после того, как перестал быть её рыцарем.

Это спасло мне остатки самоуважения.

Если бы узнал раньше, обязательно решил бы:

со мной всё было иначе.

Каждый мужчина Кувшинки так думал.

В этом и заключался секрет.

Со мной она настоящая.

Меня она действительно любит.

От остальных ей что-то нужно.

От меня — только я.

Человечество держится на этой фразе гораздо прочнее, чем на гравитации.

---

Снежана однажды спросила:

— Ты всё ещё её любишь?

Я ответил честно:

— Иногда.

Она не обиделась.

Снежана вообще обладала удивительным свойством не требовать от прошлого немедленной смерти.

— А если она придёт?

— Кто?

— Кувшинка.

— Не знаю.

— И попросит денег?

Я посмотрел на неё.

— Денег у меня нет.

— Очень удобно.

— Стоматолог всё забрал.

Она засмеялась.

Потом сказала:

— Может, поэтому ты и спасся.

Возможно.

Бедность иногда защищает мужчину надёжнее здравого смысла.

---

Я долго сердился на Кувшинку.

Потом перестал.

Не простил.

Это разные вещи.

Просто понял: она жила в системе, которую получила в наследство.

Мать научила её, что красота — капитал.

Мужчина — ресурс.

Любовь — переговоры.

Старость — банкротство.

А внимание надо накопить заранее, потому что однажды оно кончится.

Страшная система.

Но логичная.

Если вырос внутри неё.

Наверное, поэтому Кувшинка так боялась времени.

Она смотрела в зеркало не как женщина.

Как предприниматель на падающий рынок.

---

А пенсионеры продолжали звонить.

Некоторые годами.

— Как ты?

— Хорошо.

— Может, увидимся?

— Сейчас сложно.

— Я помогу.

— Не надо.

— Я могу перевести.

Пауза.

— Если хочешь.

И переводили.

Не за тело.

Не за свидание.

Даже не за обещание.

За возможность ещё несколько дней верить.

Я подумал тогда:

может быть, Кувшинка вовсе не торговала любовью.

Она продавала отсрочку от одиночества.

А это продукт, на который спрос никогда не закончится.

Особенно в стране, где у каждого есть война, бывшая жена, дети за границей, ипотека, воспоминания и телефон, который вечером почему-то молчит.

Таких Кувшинок, говорили, был целый Израиль.

Конечно, это преувеличение.

Но человеку, потерявшему одну, всегда кажется, что они теперь повсюду.

Я посмотрел на Снежану.

Она сидела рядом и чистила яблоко.

— Что? — спросила она.

— Ничего.

— Опять про Кувшинку думаешь?

— Откуда знаешь?

— Лицо становится глупое.

Я улыбнулся.

— Я тебя люблю.

— Знаю.

— Денег не дам.

— У тебя их нет.

— Тем более.

Она протянула мне кусок яблока.

И я вдруг подумал:

вот, наверное, чем любовь отличается от бизнеса.

В бизнесе тебе дают что-то, чтобы получить больше.

А любовь иногда просто режет яблоко пополам.

И не выставляет счёт.



 Глава 17. Теология воздержания

Кувшинка работала не одна.

Это было бы даже обидно.

Человек столько лет изобретает способ превращать мужское одиночество в денежный перевод, а потом выясняется, что рынок давно освоен конкурентами.

Васса и Матильда тоже имели дополнительную работу.

Именно дополнительную.

Днём Васса занималась куклами, проклятиями и вопросами вселенской справедливости.

Матильда — косметологией, платьями, ногтями и разрушением внимания мужчин в радиусе двадцати метров.

А вечером обе иногда переходили в сферу религиозного обслуживания.

Так это называла Матильда.

Васса говорила:

— Работа с подавленными энергиями.

Я однажды спросил:

— А нельзя сказать проще?

Обе посмотрели на меня.

— Нельзя, — ответила Матильда.

---

Их клиентура была специфической.

Не «все ортодоксальные евреи», конечно. Даже в нашем абсурдном мире такие обобщения считались признаком плохого воспитания.

Речь шла о довольно узком круге взрослых мужчин из нескольких закрытых религиозных компаний: учащихся ешив, бывших учащихся ешив, будущих учащихся ешив, друзей учащихся ешив и людей, которые всю жизнь собирались начать учиться с понедельника.

Они носили чёрное.

Много чёрного.

Шляпы.

Пиджаки.

Белые рубашки.

При израильской жаре это само по себе доказывало существование веры.

Я в чёрном сюртуке выдерживал минут сорок.

Они — всю жизнь.

---

Большинство были неженатыми.

Некоторые женатыми.

У женатых всё было сложнее.

— Жена делает проблемы, — объяснял один Матильде.

— Какие?

— Не понимает меня.

Это была самая универсальная мужская проблема на Земле.

Вторая:

— Очень понимает.

С ней было ещё хуже.

Васса слушала клиентов значительно мрачнее.

— Почему пришёл?

— Трудно.

— Что трудно?

— Всё.

— Конкретнее.

— Нельзя конкретнее.

— Тогда плати за час абстракции.

И он платил.

Потому что мужчина, которому всю жизнь объясняли, что о некоторых вещах даже думать нельзя, был готов заплатить уже за возможность произнести:

— Мне тяжело.

А если его ещё и не перебивали — это вообще считалось элитным обслуживанием.

---

«Мир не без добрых женщин», — говорила Матильда.

Формулировала она обычно грубее.

Но поскольку иногда рядом находился Дэн, слово «женщины» оставляли.

Дэн вообще ничего не знал.

То есть Дэн знал всё.

Но не это.

Он был убеждён, что Васса по вечерам занимается эзотерическими консультациями, а Матильда — индивидуальной эстетической терапией.

По существу он был почти прав.

Только эстетика иногда снимала брюки.

---

Проблема началась тогда, когда клиентура стала слишком преданной.

До определённого момента раввин говорит молодому человеку:

— Надо.

И молодой человек отвечает:

— Хорошо.

А потом в его жизни появляется Матильда и говорит:

— Сегодня не надо.

И внезапно выясняется, что у богословия появился конкурент.

Причём с белым платьем.

С Вассой ситуация была ещё хуже.

Она вообще умела говорить так, будто решение человек принял сам.

— Я ничего тебе не советую, — говорила она.

— Да?

— Конечно.

— Тогда что мне делать?

— Делай что хочешь.

Пауза.

— А ты бы что сделала?

Васса вздыхала.

Вот в этом вздохе иногда решалась судьба целого квартала.

---

Через несколько лет вокруг двух женщин сформировалась удивительная социальная сеть.

Без приложения.

Без регистрации.

Без паролей.

Но работала быстрее интернета.

Матильда знала одного.

Один знал троих.

Трое учились с двадцатью.

Двадцать имели братьев, свояков, соседей, родственников, знакомых.

Васса знала вторую половину.

А Кувшинка знала мужчин постарше.

Если соединить эти три адресные книги, получался небольшой теневой муниципалитет.

Вот тогда ими заинтересовались люди, которые занимаются политикой.

Не обязательно министры.

Политика начинается гораздо ниже.

Иногда с заместителя помощника человека, который знаком с человеком, способным позвонить человеку.

Так безопаснее.

---

Первый пришёл очень приличный мужчина.

Серый костюм.

Хорошие часы.

Никакого имени.

— Есть просьба.

Матильда улыбнулась.

— У всех есть.

— Нам нужно, чтобы в четверг некоторые молодые люди были свободны.

— От чего?

— От вас.

Матильда перестала улыбаться.

— Это уже дорого.

Мужчина объяснил.

В городе намечалась акция, которую его работодатели хотели сорвать встречной мобилизацией.

Матильда выслушала.

— То есть вы хотите, чтобы я закрыла приём?

— На один вечер.

— Чтобы они пошли на улицу?

— Они сами решат, куда пойти.

Васса, сидевшая рядом, сказала:

— Конечно сами.

Мужчина сделал вид, что не услышал сарказма.

---

Так они впервые поняли свою силу.

Не магическую.

Настоящую.

Если две женщины говорили:

— Сегодня мы заняты, —

несколько десятков очень напряжённых мужчин внезапно начинали искать смысл жизни в другом месте.

А если кто-то заранее подсказывал, где именно его искать, то смысл находился удивительно быстро.

Однажды — возле демонстрации.

Другой раз — возле стройки.

Третий — у муниципального здания.

Четвёртый — перед офисом какого-то начальника, чьё увольнение было очень выгодно кому-то ещё.

Я спросил Матильду:

— Это законно?

Она пожала плечами.

— Я им ничего не приказываю.

— А что говоришь?

— Что сегодня не принимаю.

— И всё?

— Иногда добавляю: «Можете заняться общественной жизнью».

Я посмотрел на неё.

— Ты страшный человек.

— В белом платье?

— Особенно.

---

С Вассой всё было тоньше.

Она не просто закрывала дверь.

Она могла открыть.

Это важнее.

Представьте человека, который неделю считает дни.

Потом получает сообщение:

«Возможно, в воскресенье».

Он становится счастливым.

В субботу приходит второе:

«Если будешь хорошо себя вести».

Вот здесь начиналась политология.

— А что значит хорошо? — спрашивал он.

— Не знаю, — отвечала Васса. — Например, поддерживать хорошие дела.

— Какие?

— Тебе виднее.

Если после этого кто-нибудь случайно присылал ему адрес собрания, он воспринимал его почти как знак свыше.

Люцик гордился.

---

Да.

Люцик.

Без кота ничего серьёзного в нашем клубе уже не происходило.

Когда Васса и Матильда впервые рассказали ему о своей новой власти, носителем Люцика был огромный полосатый кот с мордой районного криминального авторитета.

Кот сидел на столе.

Васса рассказывала.

Матильда добавляла подробности.

Кот слушал.

Потом зевнул.

— Что он сказал? — спросила Матильда.

Хома закрыл глаза.

Он иногда выполнял роль переводчика космических мыслей.

— Говорит, примитивно.

— Что примитивно?

— Ваши методы.

Матильда оскорбилась.

— У него есть лучше?

Кот поднял хвост.

Прошёл между чашками.

Сбросил одну на пол.

Посмотрел на мужчин в комнате.

Все немедленно бросились поднимать.

Хома открыл глаза.

— Вот.

— Что «вот»?

— Люцик говорит: настоящий контроль — это когда ты ничего не просишь, а они сами делают.

Мы посмотрели на кота.

Кот облизывался.

Чёрт.

В любовных интригах кошачья цивилизация действительно ушла далеко вперёд.

---

Люцик начал консультировать.

Не словами.

Поведением.

Если Матильда слишком прямо требовала чего-то от мужчины, кот уходил.

Если намекала — оставался.

Если Васса угрожала — кот отворачивался.

Если заставляла человека самого придумать, чем он может быть полезен, Люцик мурлыкал.

— Это манипуляция, — сказал я.

Хома покачал головой.

— Межзвёздная поведенческая технология.

— Манипуляция.

— Низкочастотное социальное управление.

— Хома.

— Хорошо. Манипуляция.

---

Самое удивительное — мужчины продолжали считать, что власть принадлежит им.

Они заседали.

Спорили.

Принимали решения.

Цитировали тексты.

Объясняли женщинам их место.

Произносили:

— Таков порядок.

А потом в кармане вибрировал телефон.

Сообщение от Матильды.

И порядок внезапно требовал срочно выйти.

Я однажды сидел возле Замка и наблюдал, как из собрания вышли сразу трое.

— Куда?

Первый:

— Дела.

Второй:

— Важная встреча.

Третий:

— Семейный вопрос.

Все пошли в одну сторону.

Я подумал:

наверное, именно так выглядит свобода воли.

---

Кувшинка работала иначе.

Её интересовали мужчины, которые уже достигли возраста, когда человеческое желание начинает дружить с инвестиционным портфелем.

Матильда и Васса работали с теми, у кого денег было меньше.

Зато энергии — гораздо больше.

Поэтому первая группа финансировала.

Вторая двигалась.

Получилась почти идеальная модель общества.

Сверху — деньги.

Снизу — страсть.

Посередине — женщины с телефонами.

А над всем этим сидит кот.

---

Я спросил Люцика:

— Тебе не стыдно?

В тот день он находился в маленькой серой кошке.

Кошка посмотрела на меня.

В голове прозвучало:

— За что?

— Ты ими управляешь.

— Я?

— Ну да.

— Я всего лишь кот.

Это был нечестный ответ.

— Ты инопланетянин.

— Они этого не знают.

— Мы знаем.

— Тогда вам сложнее.

Кошка начала мыть лапу.

Я уже понял: когда Люцик начинал мыться, дискуссия окончена.

---

Однажды Матильда сказала:

— Кувшинка, ты всё ещё думаешь, что власть — это деньги?

— Иногда.

— Нет.

Она подняла телефон.

— Власть — это когда человек ждёт твоего сообщения.

Васса добавила:

— А настоящая власть — когда сообщения нет.

Я посмотрел на них.

— А любовь?

Они обе замолчали.

Это был редкий момент.

Потом Матильда сказала:

— Любовь — это когда можешь воспользоваться властью и не пользуешься.

Даже Васса посмотрела на неё с уважением.

Я запомнил.

Потому что среди всей нашей грязи иногда возникали фразы, которые почему-то оставались чистыми.

---

Конечно, система не могла работать вечно.

Ни одна система, построенная на человеческом желании, не работает вечно.

Человек либо получает желаемое.

Либо перестаёт хотеть.

Либо начинает понимать, что им управляют.

И вот третьего Матильда боялась больше всего.

Не полиции.

Не мужей.

Не раввинов.

Не политиков.

Прозрения.

— Что будет, если они поймут? — спросил я.

— Что именно?

— Что вы ими управляете.

Она улыбнулась.

— Мужчина может простить женщине почти всё.

— Кроме?

— Того, что она оказалась умнее.

Васса поправила:

— Нет. Самое страшное — если он поймёт, что сам хотел делать всё то, на что его якобы заставили.

Это была уже ведьминская философия.

---

Вечером я рассказал всё Снежане.

Она слушала.

Чистила яблоко.

Как всегда.

— Значит, эти женщины управляют половиной города?

— Не половиной.

— Третью?

— Может быть.

— И политики им звонят?

— Иногда.

— И мужчины думают, что управляют сами?

— Да.

Снежана протянула мне кусок яблока.

— Обычная жизнь.

— Тебя ничего не удивляет?

— Кувшинка, я слишком долго работала с мужчинами.

— И?

Она пожала плечами.

— Мужчина чаще всего хочет три вещи: чтобы его уважали, чтобы его хотели и чтобы ему казалось, что решение принял он.

Я задумался.

— А женщины?

— То же самое.

— Тогда в чём разница?

— Женщины реже называют это религиозной доктриной.

Я подавился яблоком.

---

Так и жил Иерусалим.

Раввины считали, что руководят паствой.

Политики считали, что руководят раввинами.

Мужчины считали, что руководят женщинами.

Женщины считали, что руководят мужчинами.

Люцик считал, что руководит всеми.

А Люциком, скорее всего, руководила миска с тунцом.

Вот это и была настоящая вертикаль власти.

От парламента до консервной банки.

И если кто-нибудь спросит меня, кто держал город за самые чувствительные места, я отвечу дипломатично:

никто.

Люди держали друг друга.

И каждый был совершенно уверен, что его собственные руки свободны.


Глава 19. Дуня Рыбина и подвиг, которого никто не просил

Дуня Рыбина была писательницей.
Не просто писательницей.
Опасной писательницей.
У обычного человека оружие хранится в сейфе.
У Дуни — в ноутбуке.
Если кто-нибудь её обижал, не соглашался, спорил, плохо отзывался о новом романе, занимал её место на парковке или просто обладал лицом, которое Дуне по каким-то причинам не нравилось, она прищуривалась и говорила:
— Я про тебя, зараза, напишу.
После этой фразы наиболее впечатлительные люди начинали немедленно исправляться.
— Дунечка, ты неправильно поняла.
— Уже поняла.
— Я совсем не это имел в виду.
— Теперь поздно.
— Может, кофе?
— Пиши завещание.
Писательская месть значительно страшнее обычной.
Обычный человек может дать тебе по морде.
Это проходит.
У меня большой опыт.
А писатель способен дать по морде литературой.
И через двадцать лет совершенно незнакомый читатель будет сидеть в кресле, листать книгу и говорить жене:
— Ну и мерзавец этот персонаж!
А ты в другом городе внезапно икнёшь и даже не поймёшь почему.
---
Дуня писала про всех.
Про первого мужа.
Про второго.
Про соседа.
Про редактора.
Про человека, который однажды не уступил ей дорогу.
Про женщину, которая сказала, что Дуне не идёт зелёное.
После выхода рассказа женщина навсегда перешла на синий.
Случались и более серьёзные последствия.
Один знакомый Дуни однажды сказал:
— По-моему, здесь сюжет немного затянут.
Через полгода он обнаружил себя в романе.
Там он был лысым, жадным, глупым, трусливым и почему-то разводил декоративных крыс.
— Но у меня волосы! — возмущался он.
Дуня пожала плечами:
— Художественный вымысел.
— И крыс у меня нет!
— Тем более художественный.
— Но почему герой так похож на меня?
— Совпадение.
Писатель всегда побеждает.
Особенно если у него издатель.
---
Я о Дуне слышал давно.
И меня мучила одна проблема.
Она обо мне не писала.
Вообще.
Это задевало.
Авнер попадал в разговоры.
Дэн был известен.
Матильду невозможно было не заметить физически.
Вассу — метафизически.
Хома занимал слишком много пространства.
Вася раздавал камни.
Даже Люцик, который большую часть времени являлся обыкновенным котом, производил впечатление.
А я?
Рыцарь Кувшинки.
Человек трагической судьбы.
Несчастная любовь.
Доспехи.
Тоня.
Стоматолог.
Снежана.
По морде неоднократно.
Инопланетный кот.
Согласитесь, материал богатый.
Но Дуня проходила мимо.
Однажды я специально встал возле неё на фестивале.
Она не заметила.
В другой раз громко сказал:
— Как интересно устроена современная литература!
Не помогло.
Она разговаривала с редактором.
Тогда во мне проснулось тщеславие.
Самое опасное чувство после любви.
Я решил совершить рыцарский подвиг.
---
Подвиг подвернулся вечером.
Дуня сидела в припаркованной машине.
Окно было открыто.
Рядом стоял мужчина лет пятидесяти и говорил без остановки.
Существуют люди, которые подходят к известному писателю не потому, что любят литературу.
У них есть идея.
Всегда.
— Вот представьте, Дуня, — говорил мужчина, — роман. Но одновременно сценарий. И социальный проект. А потом сериал. Международный.
Дуня смотрела перед собой.
— Очень интересно.
Это означало:
«Господи, забери меня».
Но мужчина литературного языка не понимал.
— Главный герой — предприниматель.
— Угу.
— Но духовный.
— Угу.
— Он открывает ресторан в пустыне.
— Прекрасно.
— И я подумал: вы пишете, я даю концепцию, доход пополам.
Дуня медленно повернула голову.
Вот сейчас, понял я, родился новый отрицательный персонаж.
Я стоял неподалёку.
И вдруг подумал:
**сейчас или никогда.**
Раз уж женщина пишет обо всех, надо дать ей материал, который она физически не сможет забыть.
Это была идиотская мысль.
Следовательно, идеально подходила мне.
---
Я подошёл к машине.
Мужчина продолжал:
— Причём права на экранизацию отдельно…
— Дуня Рыбина? — спросил я.
Она посмотрела.
— Да?
Я расправил плечи.
На мне были элементы рыцарского костюма после фестиваля.
Сапоги.
Пояс.
Накидка.
То есть внешне я выглядел достаточно благородно, чтобы последующее произвело необходимый художественный контраст.
Я сказал голосом Карлсона:
— Ну давайте, давайте знакомиться!
И совершил поступок, который рыцарский устав совершенно точно не предусматривал.
Скажем деликатно:
я продемонстрировал Дуне ту часть рыцарского вооружения, которая обычно не проходит историческую реконструкцию.
Ту самую, которую впоследствии очевидцы называли:
**пропеллером.**
---
Наступила тишина.
Абсолютная.
Даже мужчина с международным сериалом замолчал.
Дуня смотрела на меня.
Я смотрел на Дуню.
Поклонник смотрел туда, куда смотреть ему совершенно не следовало.
Через секунду он сказал:
— Ого.
Это было лишнее.
— Не тебе показываю, — сказал я.
Он отступил.
Дуня наконец обрела голос.
— Вы…
— Рыцарь Кувшинки.
— Кто?!
— Рыцарь Кувшинки.
— Вы сумасшедший?
Я задумался.
После всего, что произошло в моей жизни, вопрос требовал серьёзного диагноза.
— Возможно.
— Я про вас напишу!
Вот ради этого всё и было.
Я улыбнулся.
— Наконец-то.
И привёл обмундирование в положенное уставом состояние.
---
Дуня сидела в полном молчании.
Мужчина рядом осторожно спросил:
— Так что насчёт сериала?
Она повернулась к нему.
Такого взгляда я не видел даже у Вассы перед изготовлением куклы.
— Уйдите.
— Но концепция…
— УЙДИТЕ.
Он ушёл.
Быстро.
Наверное, впервые в жизни понял реакцию читателя на свою концепцию.
А я поклонился.
Очень благородно.
— Был рад знакомству.
— Убирайтесь!
— Уже.
И пошёл домой.
Спокойный.
Удовлетворённый.
Человек, наконец совершивший бессмысленный поступок исключительно ради литературы.
---
По дороге я задумался.
Был ли я эксгибиционистом?
Нет.
Эксгибиционист получает удовольствие от самого показа.
Я же получил удовольствие от перспективы попасть в книгу.
Это принципиально другая психиатрическая категория.
Наверное.
Я решил не уточнять.
---
В тот вечер Дуня должна была ехать на встречу с писательницей Асей Жирной.
Ася уже сидела в зале.
Перед ней стояла вода.
Микрофон.
Стопка книг.
Человек сорок читателей.
На афише значилось нечто возвышенное:
«Литература, память и судьба человека».
Дуня опаздывала.
Пять минут.
Десять.
Пятнадцать.
Ася посмотрела на организатора.
— Где Дуня?
Организатор посмотрел в телефон.
— Пишет, что произошёл инцидент.
— Какой?
— Не уточняет.
Именно в эту минуту в зал вошёл мужчина, который десять минут назад предлагал Дуне международный сериал.
Он был перевозбуждён.
— Вы не поверите, что сейчас произошло!
Это была ошибка.
Литературная публика всегда верит самым плохим историям.
Через три минуты знали первые пять человек.
Через семь — двадцать.
Через пятнадцать — весь зал.
Причём история развивалась.
В первой версии я просто распахнул одежду.
Во второй был полностью голый.
В третьей приехал верхом.
В четвёртой угрожал Дуне мечом.
В пятой пропеллер действительно вращался.
---
Ася Жирная пыталась начать встречу.
— Дорогие друзья, сегодня мы хотели поговорить о природе литературной памяти…
Рука из зала.
— А рыцарь был настоящий?
Ася моргнула.
— Какой рыцарь?
— Который Дуне показал…
— Мы сейчас не об этом.
Другая рука:
— А почему он назывался Кувшинка?
— Не знаю.
— Это псевдоним?
— Возможно.
Третья:
— А Дуня правда сказала, что напишет?
Ася сняла очки.
— Мы можем поговорить о книгах?
Из заднего ряда:
— Так это и будет книга!
На этом литературная память победила литературу.
---
К середине вечера все обсуждали меня.
Ася сидела на сцене и выглядела человеком, у которого украли собственную встречу посредством одного пропеллера.
— Давайте вернёмся к теме, — просила она.
Но тема не возвращалась.
Тема гуляла по залу.
Тема обрастала деталями.
Тема получила доспехи, коня и психологическую мотивацию.
Одна женщина сказала:
— Мне кажется, это перформанс.
Вторая:
— Конечно. Протест против авторской власти.
Третья:
— Мужское тело как деконструкция литературного взгляда.
Вот тут я стал современным искусством.
Сам того не зная.
---
Утром мне позвонил Митяй.
— Ты совсем идиот?
— Почему?
— Дуня Рыбина.
Я понял, что слава пришла.
— Уже рассказали?
— Весь клуб знает.
— Быстро.
— Матильда утверждает, что композиционно ты всё сделал неправильно.
— Что именно?
— Не спрашивал.
Через минуту позвонил Хома.
— Брат, это был акт освобождения от телесной привязанности?
— Нет.
— Жаль. Я уже объяснил людям.
Потом Дэн.
— Кувшинка, это несовместимо с рыцарским достоинством.
— Дэн.
— Что?
— Зато теперь она про меня напишет.
Долгая пауза.
— Это самая идиотская причина, которую я слышал.
От Дэна это была высокая оценка.
---
Последним позвонил Авнер.
— Ты понимаешь, что на фестивале существует репутация клуба?
— Понимаю.
— Зачем сделал?
Я объяснил.
Авнер молчал.
Потом неожиданно засмеялся.
— Что?
— Ничего.
— Ты же должен меня ругать.
— Должен.
— Ну?
— Потом.
— Почему?
— Сначала хочу узнать, действительно ли она про тебя напишет.
Вот так работала журналистика.
---
А Дуня написала.
Конечно.
Не сразу.
Через год в одном её рассказе появился человек.
Невысокий.
С усами.
В странной средневековой одежде.
Одинокий.
Обидчивый.
Мечтающий, чтобы его заметили.
Он совершал невероятно глупый поступок перед писательницей, потому что больше всего на свете боялся исчезнуть, не оставив после себя даже смешной истории.
Мне прислали рассказ.
Я прочитал.
Несколько раз.
Сначала смеялся.
Потом перестал.
Потому что Дуня, зараза, поняла.
Она действительно написала про меня.
Не про пропеллер.
Про одиночество.
Вот за это я её и не простил.
Писатель имеет страшную власть.
Ты приходишь к нему с голой задницей,
а он всё равно умудряется разглядеть душу.


 Глава 19. Поцелуйчики


В тот вечер я собирался найти даму сердца.

Не вообще.

Конкретно.

Я заранее решил, что литературный вечер Аси Жирной — прекрасное место для такого предприятия. Во-первых, там собираются интеллигентные женщины. Во-вторых, интеллигентные женщины читают книги. В-третьих, человек, читающий книги, теоретически способен выдержать разговор со мной дольше пяти минут.

Логика казалась безупречной.

Как и большинство моих логических построений непосредственно перед катастрофой.

---

Ася Жирная сидела за столом.

Перед ней лежали книги.

Стакан воды.

Очки.

Ещё какие-то бумаги.

Вокруг разместилась публика.

Женщин было много.

Мужчин меньше.

Это вселяло надежду.

Я сел в третьем ряду и начал осматриваться.

Не нагло.

По-рыцарски.

То есть нагло, но с достоинством.

И увидел её.

Женщина сидела через несколько кресел от меня.

Она была старше.

Намного ли — не знаю.

Для влюбляющегося мужчины возраст женщины измеряется не годами, а расстоянием до знакомства.

Если женщина улыбается — молодая.

Если отворачивается — сразу становится значительно старше.

Эта пока не отворачивалась.

Я решил:

вот она.

Моя дама сердца.

---

Мы ещё не познакомились.

Она ещё ничего обо мне не знала.

Но это никогда не мешало мне планировать будущее.

Я уже представлял, как после вечера подойду.

Скажу что-нибудь умное.

Не слишком.

Потом предложу кофе.

Она удивится моей молодости.

Я скажу:

— Для любви возраст значения не имеет.

Она засмеётся.

Потом мы будем встречаться.

Потом…

Здесь мой внутренний рыцарь уже собирался покупать общую мебель, поэтому я приказал ему остановиться.

Надо было хотя бы сначала узнать имя женщины.

---

И тут вошёл он.

Целовальщик.

Никакого другого имени у меня для него нет.

Мужчина был тоже немолодой.

Обычный.

Ни плаща.

Ни меча.

Ни герба.

Ни даже выражения лица человека, который собирается совершить что-то историческое.

Он просто вошёл.

Осмотрел зал.

И начал целовать женщин.

По очереди.

Спокойно.

Методично.

Будто проводил санитарную обработку населения.

— Привет!

Поцелуй.

— Давно не виделись!

Поцелуй.

— Как ты?

Поцелуй.

— О, и ты здесь!

Поцелуй.

Он двигался вдоль рядов, как хорошо организованная эпидемия.

Я следил за ним с растущим беспокойством.

Первый ряд.

Второй.

Третий.

Мой.

---

Женщина, которую я уже почти назначил дамой сердца, увидела его.

Улыбнулась.

Он наклонился.

Чмок.

Всё.

Моя романтическая концепция получила первый артиллерийский удар.

Я сидел неподвижно.

Целовальщик пошёл дальше.

Чмок.

Чмок.

Чмок.

Такого количества человеческой близости я не видел даже на свадьбах.

— Кто это? — тихо спросил я соседку.

Она пожала плечами.

— Знакомый.

— Чей?

— Всех.

Это был исчерпывающий ответ.

---

Я ещё надеялся.

В конце концов, человек может поцеловать женщину в щёку.

Это ничего не значит.

У меня самого была богатая история попыток целовать женщин в щёку, после которой иногда звонил Ося.

Но проблема обнаружилась позже.

Женщина несколько раз посмотрела в мою сторону.

Мне показалось — заинтересованно.

Я хотел улыбнуться.

Она тоже вроде бы собиралась.

Но потом посмотрела на Целовальщика.

Тот сидел в другом конце зала.

И женщина немедленно отвернулась.

Я понял.

Она не хотела конфликта.

Какого именно — неизвестно.

Возможно, никакого.

Но женщины, прожившие достаточно долго, знают: если рядом есть двое мужчин и хотя бы один из них считает ситуацию своей, лучше сначала выяснить, что происходит.

А я ничего не мог объяснить.

Потому что сам не знал.

---

Тем временем Ася Жирная начала литературную часть вечера.

Сначала всё было хорошо.

Литература.

Язык.

Стихи.

Ритм.

А потом она зачем-то добралась до Васи Ебабысо.

Вот этого делать не следовало.

Вася Ебабысо был моим любимым лингвистом.

Не потому, что я соглашался с каждым его словом.

Это было бы скучно.

Я любил его за другое.

Он умел рассказывать, что стихотворение ещё до музыки уже содержит музыку.

Что строка дышит.

Что гласные могут вести мелодию.

Что ударение иногда создаёт почти готовый ритм.

Что песня рождается не тогда, когда композитор приклеивает ноты к словам, а раньше — где-то внутри самого языка.

Для меня это было волшебством.

Ася Жирная считала иначе.

Очень иначе.

Настолько иначе, что через десять минут я уже сидел, сжимая подлокотник.

— Да что же вы… — прошептал я.

Соседка повернулась:

— Что?

— Ничего.

Ася продолжала.

Я всё больше сердился.

Дама сердца уже была перецелована неизвестным мужчиной.

Любимого лингвиста публично разбирали на литературные запчасти.

Вечер переставал соответствовать моим ожиданиям.

---

Я посмотрел на выход.

Потом на женщину.

Потом на Асю.

Потом снова на выход.

Рыцарь должен уметь принимать решения.

Я принял.

Уйти.

До окончания.

Это был один из самых разумных поступков того периода моей жизни.

К сожалению, разумность закончилась сразу за дверью.

---

На парковке я увидел Дуню Рыбину.

Она сидела в машине.

Рядом стоял мужчина и пытался продать ей какую-то великую идею.

Я был раздражён.

Целовальщиком.

Асей.

Литературой.

Собственным одиночеством.

Жизнью.

И особенно тем обстоятельством, что женщина, которую я выбрал дамой сердца пятнадцать минут назад, даже не успела узнать о своём назначении.

Именно в таком состоянии человек обычно должен идти домой.

Я пошёл к Дуне.

Дальнейшее читатель уже знает.

— Ну давайте, давайте знакомиться!

И знаменитый литературный подвиг.

Пропеллер.

Шок.

Обещание:

— Я про вас напишу!

Впервые за вечер всё закончилось именно так, как я хотел.

---

После Дуни я пошёл пешком.

Мне требовался воздух.

Много.

Я шёл по вечернему городу и постепенно успокаивался.

И тут увидел ещё одну женщину.

Красивая.

Одна.

Идёт навстречу.

Я подумал:

может быть, судьба решила исправиться?

Я выпрямился.

Улыбнулся.

Сделал шаг.

И из-за угла появился мужчина.

— Леночка!

Чмок.

Я остановился.

Он ушёл вместе с ней.

— Понятно, — сказал я.

Через десять минут увидел другую.

Я даже не успел придумать имя нашим детям.

Из магазина вышел мужчина.

— Олечка!

Чмок.

— Да вы издеваетесь.

---

Третья сидела в кафе.

Одна.

Я подошёл ближе.

Она подняла глаза.

И в этот момент к столику подлетел кто-то:

— Привет!

Чмок.

Я начал подозревать заговор.

Возможно, Целовальщик был не человеком.

Возможно, это была должность.

Организация.

Секретная служба по предотвращению личной жизни Рыцаря Кувшинки.

Где бы я ни видел потенциальную даму сердца, откуда-то появлялся мужчина и целовал её.

Иногда в щёку.

Иногда в обе.

Один особенно опытный поцеловал три раза.

Я ушёл подавленный.

---

Дома Снежана спросила:

— Как литературный вечер?

— Женщин целуют.

— На литературных вечерах?

— Везде.

— Кто?

— Они.

— Кто «они»?

— Целовальщики.

Она посмотрела на меня.

— Ты пил?

— Нет.

— Жалко. Было бы объяснение.

Я рассказал.

Про Асю.

Про даму сердца.

Про неизвестного мужчину.

Про Васю Ебабысо.

Про Дуню.

Последнюю часть рассказывал осторожнее.

Снежана выслушала.

— Значит, ты выбрал себе женщину, не познакомился с ней, увидел, как знакомый поцеловал её в щёку, обиделся, ушёл, устроил скандал писательнице, потом гулял по городу и ревновал незнакомых женщин к их знакомым?

Я подумал.

— Если так рассказывать, получается некрасиво.

— А как надо?

— Рыцарь потерял даму сердца в результате внезапного нападения Целовальщика.

— Уже лучше.

---

На следующий день я рассказал Митяю.

Он сказал:

— Ты мог просто подойти познакомиться.

— После того, как её поцеловали?

— И что?

— Митяй, ты не понимаешь.

— Нет, это ты не понимаешь.

— Чего?

— Люди иногда целуют знакомых.

— Просто так?

— Просто так.

Я задумался.

Это разрушало значительную часть моей теории.

— А женщины почему не подходили ко мне?

— Какие женщины?

— Все.

— Может, потому что ты сидел с лицом человека, который собирается вызвать кого-нибудь на дуэль?

Я вспомнил своё лицо.

Возможно.

---

Хома дал более глубокое объяснение.

— Целовальщик — это твой внутренний страх.

— Он был настоящий.

— Тем более.

— Что значит «тем более»?

— Карма любит материальную форму.

Я ушёл от Хомы.

Вася сказал:

— Возможно, Господь тебя отводил.

Я ушёл от Васи.

Авнер сообщил:

— Я знаю, кто это был.

— Кто?

— Не могу сказать.

— Почему?

— Источник.

Я ушёл от Авнера.

Только Люцик ничего не сказал.

Кот сидел на подоконнике.

Я спросил:

— Ты знаешь?

Люцик зевнул.

Потом вылизал лапу.

Вот кому действительно было всё понятно про поцелуи.

---

Через несколько дней я снова встретил ту женщину с вечера Аси Жирной.

Одну.

Без Целовальщика.

Она узнала меня.

Улыбнулась.

Я подошёл.

— Добрый вечер.

— Добрый.

— Мы были на вечере Аси.

— Да, я помню.

Вот он.

Шанс.

Никто не появился.

Никакого мужчины.

Никакого «чмок».

Я уже собирался спросить её имя.

И вдруг понял:

я не хочу.

Не потому, что она была плохая.

Наоборот.

Просто я опять выбрал даму сердца до того, как увидел человека.

Как с Тоней.

Как когда-то с Кувшинкой.

Сначала построил замок.

Потом собирался узнать имя будущей хозяйки.

— Хороший был вечер? — спросила она.

Я улыбнулся.

— Очень поучительный.

— Ася вам понравилась?

Я подумал про Васю Ебабысо.

Про Дуню.

Про пропеллер.

Про Целовальщика.

— Незабываемый вечер.

Мы пожелали друг другу спокойной ночи.

И разошлись.

Без трагедии.

Без свадьбы.

Без звонка Оси.

Это был прогресс.

---

А Целовальщика я видел ещё несколько раз.

Всегда среди женщин.

Всегда весёлого.

Он здоровался.

Обнимал.

Целовал.

Однажды подошёл и ко мне.

Я напрягся.

Он протянул руку.

— Мы где-то виделись.

— Возможно.

— Я Боря.

Вот и всё.

Боря.

Никакой мистики.

Никакого тайного общества.

Никакого международного заговора.

Просто Боря.

Я пожал руку.

Он спросил:

— Ты же тот рыцарь?

— Какой?

Боря засмеялся.

— Который писательницу напугал.

Проклятая литературная слава.

— Я.

— Молодец.

— Почему?

— Теперь тебя все знают.

Он хлопнул меня по плечу и ушёл целовать очередную знакомую.

Я смотрел ему вслед.

Возможно, всё устройство человеческой жизни действительно сводилось к двум стратегиям.

Одни люди долго выбирают, боятся, фантазируют и придумывают судьбу.

Другие входят в комнату и говорят:

— Привет!

Чмок.

И, кажется, живут значительно спокойнее.

Глава называлась «Поцелуйчики».

Хотя мне в ней так никто и не поцеловал.

В этом, наверное, и заключалась вся литература.

Глава 20. Папарацци

Сначала я думал, что фотографируют красивых.

Потом — знаменитых.

Потом выяснилось, что фотографируют меня.

Это полностью разрушило обе теории.


---

Первая Фотографовша появилась на улице.

Именно так я потом стал их называть.

Не фотографы.

Не фотографини.

Фотографовши.

Потому что слово должно было звучать так же нелепо, как происходящее.

Я шёл по Иерусалиму по своим делам.

Кажется, искал аптеку.

Или любовь.

В моём возрасте эти маршруты иногда совпадали.

Навстречу шла девушка.

Посмотрела на меня.

Я посмотрел на неё.

Она улыбнулась.

Моё сердце немедленно совершило привычную ошибку.

Я подумал:

интересуется.

Она достала телефон.

Я решил:

сейчас попросит номер.

Она подняла телефон.

Я решил:

может, сразу сфотографируемся вместе?

Но вместе мы не сфотографировались.

Она просто прошла мимо меня, повернула телефон, щёлкнула камерой — и пошла дальше.

Я остановился.

— Простите?

Она уже удалялась.

— Девушка!

Никакой реакции.

Я посмотрел вслед.

Потом оглянулся.

Может, за мной стоял памятник?

Нет.

Мусорный бак.

Причём не особенно исторический.

Значит, фотографировали меня.


---

Я ещё несколько минут стоял около мусорного бака.

Человек всегда хочет объяснения.

Особенно если его только что сфотографировали без объяснения.

Первое объяснение:

я красивый.

Отпало быстро.

Второе:

я похож на знаменитость.

Тоже сомнительно.

Третье:

она ошиблась.

Вот это было реалистично.

Я успокоился.

Зря.


---

Через несколько дней я ехал в автобусе.

Рядом освободилось место.

Села девушка.

Молодая.

Симпатичная.

Нормальная.

По крайней мере первые сорок секунд.

Я решил познакомиться.

Тут надо объяснить: знакомиться в автобусе — это особое искусство.

Слишком быстро — маньяк.

Слишком медленно — она уже вышла.

Надо выбрать момент между остановками.

Я набрал воздуха.

— Простите…

Девушка повернулась.

— Да?

Голос хороший.

Я почувствовал надежду.

— Вы случайно не…

Я ещё не придумал, чем закончить предложение.

И тут она достала телефон.

— Можно?

— Что?

Щёлк.

Она меня сфотографировала.

Прямо сидящего.

— А…

Автобус остановился.

Девушка встала.

— Всего доброго.

И вышла.

Я остался сидеть с незаконченным:

— Вы случайно не…

Двери закрылись.

Автобус поехал дальше.


---

Мужчина напротив смотрел на меня.

— Знакомая? — спросил он.

— Уже нет.

— А была?

— Тоже нет.

Он кивнул.

Похоже, ему всё стало понятно.

Мне — ничего.


---

Так началась эпоха Фотографовш.

Одна снимала меня через стекло кафе.

Вторая на остановке.

Третья сделала вид, что фотографирует улицу.

Но я специально отошёл в сторону.

Телефон повернулся за мной.

Тут я уже насторожился.

Не испугался.

Именно насторожился.

У рыцаря существует профессиональное достоинство.

Если тебя преследует дракон — понятно.

Если убийца — почётно.

Если тайный орден — интересно.

Но если тебя преследуют девушки с телефонами и никто при этом не хочет с тобой познакомиться — это оскорбляет саму структуру приключения.


---

Я начал строить теории.

Самая простая:

мода.

Возможно, в Иерусалиме появилась новая игра.

«Сфотографируй Рыцаря Кувшинки».

Получаешь пять очков.

Если он в доспехах — десять.

Если с усами — бонус.

Если успел спросить «зачем?» — проиграл.

Но потом появилась рабочая Фотографовша.

И всё стало значительно серьёзнее.


---

Я тогда работал в организации, которую невозможно было нормально описать.

Полувоенная.

Полугражданская.

Наполовину секретная.

Наполовину никто сам не понимал, чем занимается.

Такие организации особенно любят строгих начальников.

Мой начальник был строгим.

Он умел смотреть на человека так, будто уже прочитал объяснительную, которую тот ещё не написал.

При нём люди садились ровнее.

Компьютеры работали быстрее.

Кофе остывал молча.

У начальника была секретарша.

То есть сотрудница.

Назовём её секретаршей исключительно ради простоты.

Вполне симпатичная женщина.

Мы почти не общались.

И вот однажды был праздник.

В коридоре все куда-то ходили.

Кто-то принёс сладкое.

Начальник стоял рядом.

И вдруг эта женщина подходит ко мне.

Прямо при нём.

— Можно с тобой сфотографироваться?

Я посмотрел на неё.

Потом на начальника.

Потом снова на неё.

Вот здесь мой внутренний детектив проснулся окончательно.

— Зачем?

Она засмеялась.

— Просто.

Никогда не верьте слову «просто».

Особенно в полувоенных организациях.

— Ну праздник же, — сказала она.

— Праздник, конечно.

Начальник наблюдал.

Я сказал:

— Нет.

Она удивилась.

— Почему?

— Не хочу.

— Да ладно тебе.

— Ты секретарша моего начальника. Зачем тебе фотография со мной?

Повисла тишина.

Начальник поднял бровь.

Секретарша тоже.

Кажется, впервые за много лет никто не знал, что ответить.

Я почувствовал себя победителем.

Победа была совершенно бессмысленной.

Следовательно — настоящей.


---

Вечером я начал думать.

Зачем им мои фотографии?

Романтическая версия отпадала.

Если женщина хочет мужчину, существуют более эффективные способы коммуникации.

Например:

— Привет.

Или:

— Выпьем кофе?

Или хотя бы:

— Как тебя зовут?

Но Фотографовши не спрашивали имени.

Им нужна была физиономия.

Моя.

И тогда я понял.

Разумеется.

В Иерусалиме сидит Дьявол.

Большой.

Старый.

Административный.

Не тот, который с рогами.

Рога — это для провинции.

Иерусалимский Дьявол сидит в кабинете.

У него кондиционер.

Два компьютера.

Три телефона.

Секретарь.

И огромная база данных.

На экране написано:

РЫЦАРЬ КУВШИНКИ.

А под ним:

Фотография № 486.

Фотография № 487.

Фотография № 488.


---

Дьявол платит девушкам за отчётность.

— Встречалась?

— Конечно.

— Доказательство?

Фотография.

На фотографии я сижу в автобусе.

— Хорошо. Оплата проведена.

Следующая.

— Встречалась?

— Да.

Фотография: я возле аптеки.

— Прекрасно.

Следующая.

— Были отношения?

— Очень глубокие.

Фотография: я покупаю шаурму.

Дьявол удовлетворён.

Бухгалтерия работает.


---

В моей теории существовала тарифная сетка.

Случайная фотография — сто шекелей.

Фотография рядом — двести.

Совместное селфи — триста.

Если я улыбаюсь — премия.

Если выгляжу влюблённым — повышение по службе.

Если девушка сумела заставить меня купить кофе — командировочные.

А если Рыцарь Кувшинки действительно в неё влюбился — квартальная надбавка.

Я представлял, как девушки спорят:

— У меня сегодня Кувшинка.

— Повезло.

— Только фото.

— Всё равно.

— Он хотел познакомиться.

— Не соглашайся. Это уже другая отчётность.


---

Самое обидное было даже не использование моего изображения.

Самое обидное — меня самого никто не хотел.

Вот моя физиономия — пожалуйста.

Её фотографировали.

Хранили.

Отправляли.

Возможно, увеличивали.

Может быть, где-то даже распечатывали.

А остальной Рыцарь Кувшинки никого особенно не интересовал.

Я хотел свидание.

Они хотели файл JPEG.

Я хотел роман.

Они хотели подтверждение выполнения задания.

Я хотел женщину.

Женщина хотела, чтобы я две секунды смотрел в объектив.

Вот она, цифровая эпоха.

Когда-то мужчина оставлял после себя детей.

Теперь — фотографию в чужом телефоне.


---

Я рассказал Хоме.

Он выслушал.

— Это привязанность к образу.

— Чья?

— Твоя.

— Меня фотографируют!

— Тем более.

— Хома, ты когда-нибудь можешь объяснить нормально?

— Нет.

Это мне в нём нравилось.


---

Васса сказала:

— Может, на тебя собирают материал.

— Кто?

— Не знаю.

— Зачем?

— Не знаю.

— Спасибо.

— Обращайся.

Авнер сказал:

— Я бы на твоём месте не переживал.

— Почему?

— Если бы тобой действительно интересовались, ты бы не заметил.

Вот это была самая неприятная версия.


---

Матильда предложила более простое объяснение.

— Может, ты смешной.

— Спасибо.

— Нет, в хорошем смысле.

— Спасибо ещё раз.

— У тебя лицо запоминающееся.

— Какое?

Она посмотрела.

— Такое.

Это было всё.


---

А потом я вспомнил Высоцкого.

Не конкретные строки — песню про козла.

Там была замечательная человеческая идея: существо может долго быть объектом насмешек, а потом обстоятельства каким-то образом превращают именно его морду в чрезвычайно значительную.

Так происходило и со мной.

Я ничего не сделал.

Не победил дракона.

Не спас королевство.

Не написал книгу.

Не получил Нобелевскую премию.

Просто ходил по улицам.

Но моя морда постепенно приобретала общественную функцию.

Её требовалось фотографировать.

Почему?

Не знаю.

Возможно, лицо адаптировалось раньше хозяина.


---

Я однажды долго смотрел в зеркало.

— Что в тебе такого?

Физиономия молчала.

Усы были обычными.

Нос присутствовал.

Глаза тоже.

Ничего исторического.

Но я вдруг понял:

лицо человека может принадлежать окружающим значительно больше, чем ему самому.

Ты не видишь собственного лица почти никогда.

Другие видят постоянно.

Ты носишь его всю жизнь, но пользуешься им меньше всех.

Несправедливо.


---

И всё же меня мучил главный вопрос.

Почему девушки предпочитали фотографию?

Почему не кофе?

Почему не прогулку?

Почему не роман?

Почему не хотя бы:

— Ты мне не нравишься, но расскажи, почему ты ходишь в этом идиотском сюртуке?

Нет.

Щёлк.

Готово.

До свидания.

Я начинал завидовать собственной фотографии.

У неё было больше отношений с женщинами, чем у меня.


---

Однажды Снежана увидела, как я разглядываю телефон.

— Что делаешь?

— Изучаю лицо.

— Чьё?

— Моё.

— Зачем?

— Женщины его фотографируют.

— Поздравляю.

— Но меня не хотят.

Она посмотрела на меня поверх чашки.

— Откуда знаешь?

— Потому что уходят.

— Может, ты слишком долго думаешь.

— О чём?

— Обо всём.

Это было несправедливо.

Но точно.


---

— Есть ещё теория, — сказал я.

— Конечно есть.

— Большой Иерусалимский Дьявол.

Снежана закрыла глаза.

— Уже боюсь.

Я рассказал.

Про фотографии.

Про отчёты.

Про выплаты.

Про карьеру.

Про девушек, которым платят за доказательство, будто они со мной встречались.

Она слушала молча.

Потом спросила:

— А зачем Дьяволу это?

Я остановился.

Вот до этого места теория не доходила.

— Он… собирает информацию.

— Зачем?

— Он Дьявол.

— И?

— Дьяволам положено.

Снежана вздохнула.

— Может, им просто хотелось фотографию?

— Всем?

— Ты же хотел со всеми роман.

Я замолчал.

Сильный аргумент.


---

Но рабочая секретарша всё равно не давала покоя.

Потому что рядом стоял начальник.

Это означало иерархию.

А где иерархия, там всегда появляется человеческое воображение.

Возможно, фото должно было показать:

смотрите, мы дружим.

Возможно:

смотрите, он со мной.

Возможно:

начальник велел.

Возможно:

никто ничего не велел, а я просто идиот.

Последний вариант обычно оказывался наиболее устойчивым.


---

Я сидел однажды с Митяем и рассказал ему всё.

Он слушал.

Потом сказал:

— Кувшинка, знаешь твою главную проблему?

— Какую?

— Ты думаешь, что всё связано.

— А разве нет?

— Нет.

— А Люцик?

— Что Люцик?

— Инопланетный кот.

Митяй задумался.

— Хорошо. Почти всё не связано.


---

И тут мне пришла последняя мысль.

Возможно, дело было вообще не в женщинах.

Не в Дьяволе.

Не в начальнике.

Не в деньгах.

Не в тайных отчётах.

Возможно, я просто очень хотел быть замеченным.

Поэтому любое направленное на меня устройство превращал в доказательство судьбы.

Камера смотрела на меня.

Значит, я существовал.

Щёлк.

Вот он.

Рыцарь Кувшинки.

Зафиксирован.

Дата.

Время.

Координаты.

Жив.

Иногда человеку достаточно даже этого.


---

Правда, одна вещь всё равно оставалась обидной.

Моя физиономия пользовалась гораздо большим спросом, чем моя мужская привлекательность.

Я жаловался Снежане:

— Получается, лицо всем нужно.

— Радуйся.

— А остальное?

— Что остальное?

— Мужское достоинство.

Она засмеялась.

— Вот в этом и твоя ошибка.

— Какая?

— Ты всё время думаешь, что главный член организации — ты.

Я обиделся.

Потом понял игру слов.

В нашей полувоенной фирме всё действительно было устроено иначе.

Главный член организации всегда был начальник.

Не анатомически.

Административно.

Хотя русский язык специально устроен так, чтобы человек всё равно засмеялся.


---

После этого я перестал бороться с Фотографовшами.

Хотите — фотографируйте.

Только предупреждайте.

Иногда я даже улыбался.

Пускай Иерусалимский Дьявол платит.

Пускай повышает в должности.

Пускай хранит мой портрет в секретной папке.

Когда-нибудь он откроет архив.

Увидит тысячи фотографий одного и того же человека:

на остановке,

в автобусе,

возле магазина,

на работе,

в рыцарском сюртуке,

с кофе,

без кофе,

молодого,

постаревшего.

И спросит:

— Кто это вообще?

Секретарь посмотрит в документы.

И скажет:

— Рыцарь Кувшинки.

— А чем знаменит?

Секретарь полистает бумаги.

— Ничем.

— Тогда почему у нас столько фотографий?

И вот тут весь ад зависнет.

Потому что иногда человеческая жизнь именно так и устроена:

свидетельств очень много,

а объяснения нет.

И, наверное, это лучшее, что может случиться с человеком.

Пока тебя фотографируют,
ты хотя бы ещё не стал памятником.

Глава 21. Изя Графоман

Изя Графоман был стар.

Не просто стар.

Он был так стар, что слово «пенсионер» рядом с ним звучало как характеристика юноши, который только начинает задумываться о будущем.

Когда Изя говорил:

— В мои годы…

люди не перебивали.

Не из уважения.

Они боялись, что перечисление годов займёт остаток вечера.


---

Фамилия Графоман, разумеется, была не настоящей.

Хотя все считали, что настоящей.

Слишком хорошо подходила.

Изя писал стихи.

Короткие.

Чёткие.

Четыре строки.

Рифма.

Ритм.

Мысль.

Всё остальное Изя считал литературным расточительством.

— Зачем двадцать страниц, — говорил он, — если человек всё равно умрёт?

Возразить было трудно.

Особенно ему.


---

Тем у Изи существовало много.

Точнее, одна.

Изя.

Всё остальное было её разновидностями.

Любовь — Изя.

Старость — Изя.

Мудрость — Изя.

Религия — Изя.

Женщины — особенно Изя.

Вселенная вообще представлялась ему довольно сложным способом организации пространства вокруг собственного кресла.


---

Главным открытием Изи была старость.

До него человечество почему-то считало старость периодом ослабления.

Изя доказал обратное.

Старость, согласно его учению, являлась вершиной человеческого развития.

Человек в восемнадцать лет — черновик.

В сорок — проба пера.

В шестьдесят — редактура.

В восемьдесят — первое приличное издание.

А Изя был уже подарочным собранием сочинений.

В кожаном переплёте.

С золотым тиснением.

И немного рассыпавшимся корешком.


---

Он писал:

> Седой мужчина — высший сорт,
В нём опыт, вера и комфорт.
Пока юнец любовь зубрит,
Старик уже давно мудрит.



Мы цитировали.

Не потому, что понимали последнее слово.

Просто хорошо звучало.

Дэн однажды спросил:

— Что значит «мудрит»?

Изя посмотрел на него с сожалением.

— Молодой ещё.

На этом литературоведческая дискуссия закончилась.


---

Особенно Изя любил писать о собственной привлекательности.

Он был уверен, что молодые девушки смотрят на стариков совсем иначе, чем принято думать.

— Молодому что женщина даст? — спрашивал он.

— Что? — спрашивал я.

— Шанс.

— А старому?

— Уважение.

— Это лучше?

— Конечно. Шанс может не сработать. Уважение уже есть.

Логика была железной.

Как поручень возле его кровати.


---

Однажды он прочитал:

> Девица любит седину,
В ней видит опыт, глубину.
А если юность выберет —
Потом поймёт и вытерпит.



— Последняя строка длинновата, — осторожно сказал я.

Изя посмотрел на меня.

— Это потому, что жизнь длинная.

— Но ритм…

— Ритм у тебя будет после семидесяти.

И я замолчал.


---

Сексуальная теория Изи была ещё смелее.

По его мнению, старый мужчина способен удовлетворить любую женщину уже одним фактом своего существования.

— Почему? — спрашивал Митяй.

— Потому что не спешит.

— А если совсем не может?

— Тем более не спешит.

Против такой аргументации не существовало оружия.

Даже у рыцарей.


---

Изя продолжал:

> Юнец горяч — и в этом грех:
Он хочет сразу и для всех.
Старик не движется почти —
Зато куда ему спешить?



Матильда услышала и сказала:

— Здесь что-то есть.

После этого Изя три недели рассказывал всем, что Матильда признала его эротическим гением.

Матильда пыталась уточнить, что имела в виду стихотворение.

Было поздно.

Легенда уже родилась.


---

Но старость Изи была превосходна не только в любви.

Она превосходила всё.

Веру.

Молодой религиозный человек, по Изе, верит потому, что его научили.

Старик верит профессионально.

Он уже столько раз ожидал смерти, что установил с вечностью деловые отношения.

— Ортодокс молится три раза в день, — говорил Изя. — А старик думает о Боге каждый раз, когда встаёт со стула.

Хома рассмеялся.

Чёрный Монах Вася задумался.

Авнер записал.

Я запомнил.

Вот поэтому Изя и был опасен.

Среди ста глупостей обязательно появлялась одна фраза, которую хотелось украсть.


---

Его знаменитое четверостишие о вере звучало так:

> Когда ты молод — Бог далёк,
Когда ты стар — уже порог.
И потому мой разговор
С Творцом становится короче.



— Здесь нет рифмы, — сказал Дэн.

— В моём возрасте можно.

— Почему?

— Я ближе к автору языка.

Даже Дэн сдался.


---

Изя вообще считал старого человека апогеем.

Не обязательно хорошего.

Вот это было важно.

— Старость не делает человека мудрым, — говорил он.

— Наконец-то! — обрадовался я.

— Она делает его максимальным.

— В каком смысле?

— Если умный — очень умный.

— А если дурак?

— Великий дурак.

— Если мерзавец?

— Исторический.

— Если добрый?

— Святой.

Он поднял палец.

— Старость — усилитель.

Вот это мне понравилось.

Изя продолжил:

— Молодой мудак ещё сомневается.

— А старый?

— Уже имеет систему взглядов.

Тут мы аплодировали.


---

Через неделю появилось стихотворение:

> Старик бывает мудр и тих,
Старик бывает псих и лих.
Но если старый человек —
Он в чём-то главный человек.



— В чём? — спросил Ося.

Изя пожал плечами.

— Найдётся.


---

Клуб рыцарей обожал Изю.

Потому что длинные стихи рыцари не запоминали.

А четверостишия — пожалуйста.

Перед боем Дэн мог сказать:

— Как писал Изя Графоман…

И все сразу становились серьёзными.

Хома цитировал Изю во время медитаций.

Чёрный Монах Вася однажды случайно процитировал его после религиозной беседы и только потом понял ошибку.

Авнер использовал строчку в своём ролике.

На следующий день Изя заявил:

— Миллион просмотров благодаря мне.

— Там было восемь тысяч, — сказал Авнер.

— Остальные испугались статистики.


---

Васса изготовила Изе куклу.

Маленький старик.

Седые волосы.

Крошечная книжечка.

Крошечная ручка.

И огромная корона.

— Почему корона? — спросил я.

— Он себя так видит.

— А почему такая огромная?

— Я стараюсь быть реалисткой.

Изя увидел куклу.

Долго рассматривал.

— Похож.

— Правда?

— Только корона маловата.


---

Главным литературным вечером года стал юбилей Изи.

Никто точно не знал, какой.

Сам Изя называл разные цифры.

В понедельник — восемьдесят семь.

Во вторник — девяносто один.

После двух бокалов вина — девяносто шесть.

Матильда предположила:

— Может, он считает духовный возраст?

Хома сказал:

— Тогда ему семь.


---

Изя сидел в центре Замка.

Перед ним поставили кресло.

Не трон.

Хотя Изя называл троном.

На столе пирог.

Вино.

Кофе.

Таблетки.

Очки.

Запасные очки.

Блокнот.

Ручка.

Вторая ручка на случай, если первая переживёт автора.

Мы собрались вокруг.

Даже Люцик пришёл.

В тот вечер он находился в толстом белом коте.

Кот запрыгнул на кресло рядом с Изей.

Изя посмотрел на него.

— Сколько лет?

Люцик молчал.

— Молодой ещё.

Кот зевнул.

— Вот видите, — сказал Изя. — Возразить нечего.


---

Потом начались чтения.

Изя поднялся.

Все хотели помочь.

— Не трогать!

Он выпрямился.

— Старый человек должен вставать сам.

Он постоял.

— Стул подвиньте.

Подвинули.

Он сел обратно.

— Я передумал.

Это тоже было частью мудрости.


---

Изя прочёл своё главное стихотворение:

> Я стар, а значит — я дошёл
Туда, куда юнец не шёл.
Я видел рай, я видел дно,
И мне уже почти всё равно.



Мы молчали.

Потом Митяй начал хлопать.

За ним остальные.

Даже Дэн.

Даже Ося.

Даже я.

Потому что это было смешно.

И почему-то немного страшно.


---

Я смотрел на Изю.

Маленького.

Седого.

Самодовольного.

Смешного.

Невыносимого.

Живого.

Возможно, он действительно боялся старости больше всех нас.

И поэтому объявил её победой.

Очень человеческий приём.

Если невозможно победить врага — назначь его своим достижением.

Седина?

Мудрость.

Медленно ходишь?

Достоинство.

Плохо слышишь?

Неинтересно говорят.

Забываешь имена?

Освободился от деталей.

Женщины не смотрят?

Смущаются перед мужской зрелостью.

Смерть приближается?

Наконец-то Бог согласился на личную встречу.

Изя умел превращать убыль в прибыль.

Хотя бы литературную.


---

После вечера я подошёл.

— Изя.

— Что?

— Ты правда считаешь старость лучшим временем жизни?

Он неожиданно перестал улыбаться.

— Нет.

Я удивился.

— Тогда зачем пишешь?

Он посмотрел на меня.

Очень старые люди иногда умеют вдруг становиться совершенно молодыми глазами.

— А что мне написать? Что мне страшно?

Я молчал.

— Это и без меня знают.

Он взял бокал.

— Пусть лучше смеются.

— Над тобой?

— Пока смеются со мной — я живой.

И тут Изя снова стал Изей.

Поднял бокал.

— А теперь запиши.

— Что?

Он продиктовал:

> Пока старик ещё ворчит,
В нём сердце, сволочь, всё стучит.
А если стих успел допеть —
То рано автору стареть.



— «Стучит — допеть» не рифмуется.

— Пошёл ты.

Вот теперь всё было правильно.


---

Через неделю это четверостишие знали все.

Правда, каждый цитировал по-своему.

Дэн исправил размер.

Васса поменяла два слова.

Хома добавил Будду.

Вася убрал ругательство.

Авнер заявил, что слышал раннюю версию лично.

Матильда сделала из него подпись к фотографии.

А Изя сказал:

— Украли.

— Но ты сам всем прочитал.

— Это не значит, что можно запоминать.


---

Я тоже цитировал Изю.

До сих пор цитирую.

Плохо.

Неточно.

Иногда придумываю половину.

Но, возможно, именно так поэт и становится народным.

Сначала он пишет стихи.

Потом люди забывают автора.

Потом забывают слова.

А потом уверенно цитируют то, чего он никогда не писал.

Высшая форма бессмертия.


---

Изя Графоман пережил собственную старость литературно.

Он превратил её в жанр.

Сделал из слабости титул.

Из морщин — ордена.

Из ворчания — философию.

Из страха — рифму.

И поэтому, когда он входил в Замок, кто-нибудь обязательно вставал и объявлял:

— Господа! Изя Графоман!

А мы кричали:

— Да здравствует Изя!

Изя поднимал руку.

— Тише. Сердце.

Мы становились тише.

Потому что можно сколько угодно смеяться над стариком, который объявил себя вершиной мироздания.

Но если человек дошёл почти до конца дороги и всё ещё способен сочинить четыре строки о том, какой он великолепный, —

возможно, в этом действительно есть какая-то мудрость.

Или графомания.

Что, в случае Изи, было почти одно и то же.

Глава 22. Гениальный дебил

Рыцарь Кувшинки был гениальным дебилом.

Это не диагноз.

Это было общественное соглашение.

Так считали в клубе.

Так считали женщины.

Так считал начальник.

Так временами считал даже он сам.

Особенно после того, как делал что-нибудь, а через пять минут спрашивал себя:

— Зачем?

Ответ обычно отсутствовал.

---

У нормального человека в голове мысли.

У умного — много мыслей.

У мудрого — немного, но хороших.

У Рыцаря Кувшинки большую часть времени там было просторно.

Очень.

Можно было проводить турниры.

Иногда ветер гулял.

Иногда перекатывался одинокий вопрос:

«А что, если?..»

После него обычно начинались неприятности.

---

Он мог забыть, зачем вошёл в комнату.

Мог три раза проверить, взял ли ключи, а потом оставить телефон.

Мог полчаса рассуждать о смысле жизни и обнаружить, что поставил чайник без воды.

Однажды Дэн спросил:

— Кувшинка, ты вообще думаешь перед тем, как что-то делать?

Он честно ответил:

— Иногда после.

— Это не то.

— Зато объективнее.

Дэн ушёл.

Потому что спорить с человеком, который признал отсутствие предварительного мышления, трудно.

---

Но иногда происходило странное.

Будто пустая голова Рыцаря Кувшинки являлась не недостатком, а свободным помещением.

Все ушли.

Мебели нет.

Шкафов нет.

Старые идеи не мешают.

И вдруг туда заходило что-то.

Не мысль.

Больше.

Он называл это энергией.

Матильда называла вдохновением.

Хома — потоком.

Васса — подселением.

Авнер говорил:

— Просто совпало.

Люцик вообще никак не комментировал.

Но иногда Рыцарь Кувшинки садился за стол глупым человеком,

а вставал через час с песней.

И все злились.

---

Потому что песня была хорошая.

Вот это раздражало больше всего.

Если бы он писал плохо — всё было бы понятно.

Дебил написал стихи.

Логично.

Но он приносил несколько строк, и становилось тихо.

Не сразу.

Сначала Дэн говорил:

— Опять?

Матильда закатывала глаза.

Васса спрашивала:

— Это про кого?

Авнер уточнял:

— Можно использовать?

А потом Кувшинка читал.

И возникала та редкая неприятная тишина, когда люди не знают, чем защититься.

Потому что смешной человек вдруг сказал что-то настоящее.

---

Он сам не понимал, откуда берутся песни.

Это особенно оскорбляло Изю Графомана.

Изя считал, что стихотворение должно быть результатом опыта, техники, старости и личного величия.

— Сколько ты над этим работал? — спросил он однажды.

— Минут двадцать.

Изя побледнел.

— Врёшь.

— Почему?

— Хорошее стихотворение двадцать минут не пишется.

— Значит, плохое.

Изя перечитал.

— К сожалению, нет.

Это был один из самых печальных дней его литературной жизни.

---

Кувшинка мог написать:

про дождь,

про эмиграцию,

про женщину,

которой уже нет,

про вокзал,

про чужую звезду,

про человека, который возвращается домой и не уверен, что это его дом.

Иногда он даже придумывал музыку.

Не сложную.

Несколько аккордов.

Но вдруг один переход оказывался таким точным, что Матильда переставала смотреть в телефон.

Это уже считалось серьёзным признанием.

---

— Ты учился музыке? — спрашивали его.

— Немного.

— В консерватории?

— Нет.

— Тогда где?

— Нигде.

— А гармонию знаешь?

— Какую?

После этого профессиональные музыканты предпочитали не спрашивать.

---

Однажды на клубном вечере он спел новую песню.

Никто не смеялся.

Даже Ося.

После последнего аккорда Хома сказал:

— В тебе открывается канал.

— Какой?

— Космический.

Авнер сказал:

— Не преувеличивай.

Васса:

— Я бы проверила.

Дэн:

— Там во втором куплете размер гуляет.

Изя:

— А кто автор слов?

— Я.

— Жалко.

— Почему?

— Я хотел украсть.

Это была высшая похвала.

---

Сам Рыцарь Кувшинки относился к своему дару подозрительно.

Он знал себя слишком хорошо.

Он знал, как способен потерять носок, сидя на кровати.

Как способен влюбиться за семь секунд.

Как способен придумать заговор из трёх фотографий.

Как способен выбрать даму сердца до знакомства.

Как способен выйти с литературного вечера и совершить поступок, который потом приходится объяснять целой главой.

И вот этот человек пишет песню?

Почему?

Несправедливо.

В мире существуют дисциплинированные люди.

Образованные.

Собранные.

Они читают теорию.

Изучают размеры.

Разбирают гармонию.

Работают над каждой строкой.

А потом приходит Рыцарь Кувшинки.

Садится.

Чешет голову.

Пишет.

И получается.

Иногда.

Вот это «иногда» спасало справедливость.

---

Потому что чаще не получалось.

Чаще он писал такое, что даже Изя говорил:

— Уничтожь.

— Совсем плохо?

— До того плохо, что мне нравится.

Бывали песни, где первая строка была прекрасна.

Вторая терпима.

Третья подозрительна.

А четвёртая словно была написана человеком, которого ударили табуреткой во время сочинения.

Кувшинка перечитывал.

— Что тут не так?

Дэн показывал.

— Всё.

— Кроме первой строки?

— Первая хорошая.

— Значит, уже не всё.

Логика опять побеждала искусство.

---

Однажды Снежана спросила:

— А почему ты вообще пишешь?

Он задумался.

Это был опасный процесс.

— Не знаю.

— Деньги получаешь?

— Нет.

— Славу?

— Нет.

— Женщины приходят?

Он посмотрел на неё.

— Ты же знаешь.

— Тогда зачем?

Долго молчал.

Потом сказал:

— Иногда внутри что-то начинает звучать. Если не записать, мешает жить.

Снежана кивнула.

— Вот это похоже на правду.

— А ты думала, что я великий поэт?

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты вчера положил пульт в холодильник.

— Это был эксперимент.

— Конечно.

---

В клубе появилась теория.

Будто талант Рыцаря Кувшинки напрямую связан с пустотой его головы.

Хома объяснял:

— Когда сосуд наполнен, туда невозможно налить новое.

Дэн отвечал:

— У него не сосуд. У него склад без охраны.

Васса считала, что пустота позволяет проходить через него чужим голосам.

Авнер спросил:

— Чьим?

— Не знаю.

— Тогда это не информация.

Люцик в тот вечер сидел в чёрном коте.

Он неожиданно посмотрел на Кувшинку.

И тот услышал:

— Пустота полезна.

— Для чего?

— Через неё видно дальше.

— Я гений?

Кот помолчал.

— Нет.

— А дебил?

Ещё одна пауза.

— Иногда.

Это было самое точное определение.

---

Рыцарь Кувшинки постепенно понял одну неприятную вещь.

Гениальность не отменяет глупость.

И глупость не отменяет гениальность.

Человек может написать прекрасную песню

и через час сделать совершенно идиотский поступок.

Может понимать чужую боль

и не замечать очевидного у себя под носом.

Может создать строку, которую будут повторять люди,

и одновременно не знать, что ответить женщине на простое:

— Ты меня вообще слышишь?

Талант не делает человека умнее.

Он просто даёт ему ещё один инструмент.

Молоток не превращает владельца в архитектора.

Иногда он просто позволяет красивее забить гвоздь.

Или попасть себе по пальцу.

---

Однажды Изя Графоман подвёл итог.

— Кувшинка, ты знаешь, чем настоящий талант отличается от умного человека?

— Чем?

— Умный понимает, что делает.

— А талант?

— Иногда делает и сам потом боится.

— Тогда я очень талантливый.

— Нет. Ты ещё и дурак. Не путай категории.

Изя был беспощаден.

Но прав.

---

В тот вечер Рыцарь Кувшинки вернулся домой.

Все спали.

Он сел на кухне.

За окном темнел город.

Никакой энергии не было.

Никаких космических голосов.

Никакого Люцика.

Пустая голова.

Он просидел минут двадцать.

Потом вдруг услышал внутри одну музыкальную фразу.

Очень тихую.

Записал.

Потом вторую.

Потом слова.

Он не понимал, хорошие они или плохие.

Неважно.

Пока человек пишет, он не обязан знать.

Это потом приходят критики.

Дэн.

Изя.

Женщины.

Редакторы.

Будущее.

А в первые несколько минут существует только пустота.

И что-то, что решило через неё пройти.

Рыцарь Кувшинки улыбнулся.

Наверное, он действительно был гениальным дебилом.

Гениальным — редко.

Дебилом — значительно чаще.

Но, к счастью, для одной хорошей песни иногда достаточно и редкости.


Глава 23. Изабелла Слесарь, или Все должны быть женаты

До Снежаны в жизни Рыцаря Кувшинки была Изабелла Слесарь.

Слесарь — не фамилия.

Это было состояние души.

Изабелла могла починить кран, мотоцикл, дверной замок, испорченный вечер и, как она сама считала, человеческую судьбу.

Последнее удавалось хуже всего.

Но именно этим она занималась охотнее.

Когда-то Изабелла была счастлива с Рыцарем Кувшинки.

По-настоящему.

Они ездили ночью по городу.

Смеялись.

Ссорились.

Мирились.

Внезапно уезжали к морю.

Могли в два часа ночи искать открытое кафе только потому, что Кувшинке захотелось пирожное.

Однажды они посреди дождя толкали её мотоцикл три километра.

Кувшинка сказал:

— Зато романтика.

Изабелла ответила:

— Романтика будет, если ты заткнёшься и толкнёшь сильнее.

Он любил её.

Она любила его.

Именно поэтому всё и закончилось.

Потому что Изабелла однажды спросила:

— Мы поженимся?

Рыцарь Кувшинки задумался.

Мужчина никогда не должен задумываться после такого вопроса слишком долго.

Три секунды — уже тревога.

Пять — кризис.

Десять — бывшие отношения.

Кувшинка думал минуту.

— Ну…

Вот это «ну» и разрушило любовь.

Изабелла не стала ждать.

Она вообще не любила неисправные механизмы.

Если стартер не работает — меняют стартер.

Если мужчина не женится — меняют мужчину.

Через некоторое время она встретила другого.

Хорошего.

Спокойного.

Надёжного.

У него была работа.

Планы.

Сбережения.

Он приходил вовремя.

Если говорил, что будет дома в семь, появлялся в семь.

Первое время Изабелла даже пугалась.

— Ты чего пришёл?

— Я здесь живу.

— А, точно.

У них появились дети.

Квартира.

Семейные фотографии.

Страховки.

Совместные покупки.

Хорошая жизнь.

Настолько хорошая, что рассказывать о ней было совершенно нечего.

Вот в этом и заключалась проблема.

С Кувшинкой можно было вечером выйти за хлебом и через четыре часа обнаружить себя на каком-нибудь рыцарском фестивале возле человека в латах, который утверждал, что является потомком тамплиеров.

С мужем Изабеллы выходили за хлебом.

И возвращались с хлебом.

Очень надёжно.

Очень правильно.

Ужасно скучно.

Изабелла мужа любила.

Это важно.

Она не собиралась разрушать семью.

Но Кувшинку забыть не могла.

Не самого человека даже.

А ту часть себя, которая существовала рядом с ним.

Смешную.

Глупую.

Непредсказуемую.

Ту Изабеллу, которая могла в полночь завести мотоцикл и сказать:

— Поехали.

— Куда?

— Потом узнаем.

С возрастом люди иногда тоскуют не по бывшим любимым.

Они тоскуют по себе рядом с ними.

Кувшинка тоже её помнил.

Конечно.

Рыцарь Кувшинки вообще помнил всех женщин.

Даже тех, с которыми не познакомился.

Особенно тех, с которыми не познакомился.

Но Изабелла была настоящей.

Поэтому воспоминание мешало сильнее.

И тогда Изабелла решила:

раз уж она сама семейно устроена, надо устроить остальных.

Всех.

Без исключения.

Она превратилась в моторизованную сваху.

По Иерусалиму носился мотоцикл.

На мотоцикле — Изабелла.

В телефоне — сотни контактов.

В голове — таблица совместимости.

Если бы ей дали ещё два года, она переженила бы городской муниципалитет, рыцарский клуб и половину пассажиров центральной автобусной станции.

Первым она взялась за Дэна.

Потом посмотрела внимательнее.

— Стоп. Ты уже женат.

— Да.

— И ребёнок есть.

— Да.

— И бывшая жена рядом с кассой.

Дэн нахмурился.

— Это сложнее.

— Нет, — сказала Изабелла. — Это уже сложнее некуда.

Дэна она вычеркнула.

Матильду выдать замуж было невозможно по противоположной причине.

Она уже была замужем.

Но считала это недостаточной подготовкой к следующему браку.

— Я ищу ещё одного мужа, — объяснила Матильда.

— После развода?

— Зачем такие крайности?

Изабелла закрыла блокнот.

— Ты не клиент. Ты отдельная юридическая отрасль.

Вассу женить никто не хотел.

Не потому, что Васса была плохая.

Просто мужчины боялись последствий отказа.

Один кандидат спросил:

— А если не получится?

— Что?

— Брак.

Васса пожала плечами:

— Ничего.

Кандидат посмотрел на её кукол.

— А точно ничего?

— Почти.

Он уехал из города.

Хоме Изабелла нашла прекрасную женщину.

Та спросила:

— Где ты живёшь?

Хома ответил:

— Вселенная — мой дом.

Женщина сказала:

— Хорошо. А адрес?

Хома задумался.

Свадьба не состоялась.

Чёрному Монаху Васе она предложила одну тихую религиозную женщину.

Вася ответил:

— У меня Маша.

— Вы женаты?

— Мы вместе идём к свету.

Изабелла вздохнула:

— Я спрашиваю про ЗАГС.

— Свет важнее формы.

— Следующий.

Авнер вообще отказался обсуждать личную жизнь.

— Это закрытая информация.

— Я тебе женщину предлагаю.

— Тем более.

— Почему?

— Источники не раскрываю.

— Какая связь?

— Прямая.

После этого Изабелла решила, что Авнер либо женат, либо разведён, либо одновременно и то и другое, причём сведения засекречены.

Осю было невозможно женить принципиально.

Он заранее хотел установить правила.

— Встречи два раза в неделю.

— Ося…

— Опоздание максимум пятнадцать минут.

— Ося.

— В перспективе совместное проживание, но с распределением обязанностей.

— Ося!

— Что?

— Ты жену ищешь или сотрудника?

Ося задумался.

— Хорошего сотрудника тоже трудно найти.

Изабелла уехала.

Митяй казался самым перспективным.

Взрослый.

Спокойный.

Солидный.

Изабелла уже нашла женщину.

Потом Мася где-то увидела фотографию Митяя и написала ему длинное романтическое сообщение.

Изабелла прочитала начало.

Закрыла телефон.

— Нет. Здесь слишком много литературы.

Тоню она вообще не стала сватать.

— У тебя кто-нибудь есть?

Тоня посмотрела на неё.

— Это вопрос или перепись населения?

— Для брака.

— Тогда нет.

— Почему?

— Потому что вы все сначала придумываете человеку роль, а потом удивляетесь, что он в неё не помещается.

Изабелла задумалась.

— Хорошая мысль.

— Запиши.

Записала.

Остался Рыцарь Кувшинки.

Главный проект.

Изабелла подъехала к нему на мотоцикле.

Сняла шлем.

— Я тебя женю.

— Нет.

— Почему?

— Я сам.

— Ты уже сам пятнадцать лет.

— И что?

— Результат где?

Он посмотрел вокруг.

Результата действительно не было.

Рыцарь Кувшинки хотел девушку молодую.

Красивую.

Романтичную.

Чтобы смотрела на луну.

Любила стихи.

Не задавала вопросов про зарплату.

Не знала, что у автомобиля существуют амортизаторы.

И желательно никогда не произносила:

— Нам надо поговорить о будущем.

Изабелла слушала требования.

— То есть тебе нужна женщина без жизненного опыта?

— Почему?

— Потому что опытная после третьего пункта убежит.

Тогда Изабелла пригласила подруг.

Женщины были взрослые.

Красивые каждая по-своему.

Умные.

Практичные.

У некоторых имелись мужья, которых они по разным причинам предпочитали не рекламировать в этом конкретном социальном кругу.

Изабелла задумала операцию:

«Соблазнение Кувшинки».

На практике операция больше напоминала собеседование.

Первая женщина спросила:

— Квартира своя?

Кувшинка насторожился.

— А любовь?

— Любовь потом. Квартира?

Вторая:

— Машина есть?

— Есть душа.

— Душа на техосмотр ездит?

Третья посмотрела на его рыцарский сюртук.

— Ты всегда так одеваешься?

— Это мой образ.

— А нормальные брюки есть?

Кувшинка обиделся.

Он ожидал нимф.

Пришли женщины.

Настоящие.

Одна обсуждала ремонт.

Вторая — детей.

Третья — давление.

Четвёртая рассказала, где дешевле покупать продукты.

Ни одна не собиралась смотреть вместе с ним на звёзды до рассвета.

Потому что утром надо было вставать.

Рыцарь Кувшинки был разочарован.

Он потом сказал Митяю:

— Эти женщины только для слесарей.

Митяй посмотрел на него.

— А ты кто?

— Рыцарь.

— Без квартиры?

— Да.

— Без стабильного дохода?

— Ну…

— С периодическими дуэлями, инопланетным котом и стихами ночью?

— Да.

— Тогда слесарь для них значительно перспективнее.

Это было обидно.

Потому что правда.

Тем временем подруги Изабеллы тоже обсуждали Кувшинку.

— Милый, — сказала одна.

— Странный, — сказала другая.

— Смешной.

— Непрактичный.

— Влюбляется заранее.

— Денег мало.

— Зато сюртук красивый.

Изабелла спросила:

— Ну?

Они посмотрели друг на друга.

— Для приключения — да.

— А для жизни?

Долгая пауза.

— Пусть лучше пишет песни.

Изабелла была возмущена.

— Вам никого не угодишь!

Одна подруга сказала:

— Ты сама за него не вышла.

— Он за меня не вышел!

— Тем более.

Это был удар.

Изабелла снова села на мотоцикл.

Поехала по городу.

Где-то люди влюблялись без её помощи.

Где-то разводились несмотря на её помощь.

Где-то женились совершенно неправильно.

Она начинала подозревать, что человеческие отношения невозможно починить гаечным ключом.

Очень неприятное открытие для слесаря.

Через несколько дней она встретила Кувшинку.

— Ну что?

— Что?

— Нашёл молодую романтичную красавицу?

— Пока нет.

— Может, требования уменьшишь?

— Никогда.

— Умрёшь один.

— Зато с принципами.

Изабелла рассмеялась.

Вот за этот ответ она когда-то его и любила.

И за этот же ответ не вышла за него замуж.

Она надела шлем.

Кувшинка спросил:

— Ты счастлива?

Изабелла долго не отвечала.

— Да.

— Совсем?

— Совсем счастливы только идиоты.

— Значит, мне повезло.

Она засмеялась.

— Вот видишь. С тобой всегда весело.

— А с ним?

Она подумала.

— С ним всегда спокойно.

— Что лучше?

Изабелла завела двигатель.

— Кувшинка, если бы я знала, я бы не ездила по городу и не женила чужих людей.

И уехала.

Рыцарь Кувшинки смотрел вслед.

Он понял одну вещь.

Молодость хочет человека, с которым невозможно уснуть.

Зрелость часто ищет человека, рядом с которым можно спокойно спать.

А счастье, наверное, находится где-то между этими двумя состояниями.

Только адрес Изабелла так и не нашла.

Хотя объездила весь город.

На мотоцикле.

С набором инструментов.

И списком холостых людей в телефоне.

Глава 24. Трамвайные целки

Название этой главы мне теперь не нравится.

Но менять его не буду.

Потому что иногда название должно свидетельствовать не о героях главы, а о степени идиотизма автора в момент происходящего.

Итак.

Трамвайные целки.


---

Я ехал в трамвае.

Это уже плохое начало для рыцарского приключения.

Рыцарь должен ехать верхом.

Допустим, на коне.

В крайнем случае — на мотоцикле Изабеллы Слесаря.

Но современный рыцарь едет по проездному.

Стоит возле двери.

Держится за поручень.

И внимательно следит, чтобы не пропустить остановку.


---

На одной остановке вошли два подростка.

Мальчишки лет шестнадцати.

Обычные.

Один худой.

Другой ещё худее, но старался выглядеть опаснее первого.

Оба изображали людей, которые совершенно самостоятельно распоряжаются собственной жизнью.

Это обязательное заболевание шестнадцати лет.

Через две остановки вошли две девочки примерно того же возраста.

И вот тут начался театр.

Они сразу увидели мальчиков.

Мальчики сразу увидели их.

Все четверо сделали вид, что никого не увидели.

Это древнейший брачный ритуал человечества.

Даже Люцик одобрил бы.


---

Девочки начали смеяться.

Громко.

Потом одна схватилась за поручень и изобразила что-то среднее между танцем, гимнастикой и попыткой свалиться на пассажира.

Вторая аплодировала.

Мальчики смотрели в телефоны так внимательно, словно именно сейчас решали судьбу мировой экономики.

— Эй! — крикнула первая.

Никакой реакции.

— Ты оглох?!

Мальчик поднял глаза.

— Чего?

Дальше последовал такой русский язык, которого не преподавал ни один известный мне филолог.

Даже Вася Ебабысо, при всём своём интересе к музыке речи, попросил бы нотную паузу.

Мат был виртуозный.

С переходами.

С внутренними рифмами.

С неожиданными синтаксическими конструкциями.

Изя Графоман позавидовал бы размеру.


---

Пассажиры начали отворачиваться.

Пожилая женщина вздохнула.

Мужчина с портфелем пересел.

Мать закрыла маленькому ребёнку одно ухо, потом поняла, что второе осталось открытым, и закрыла второе тоже.

А девочки расцветали.

Им было прекрасно.

Они висели на поручнях.

Смеялись.

Толкались.

Пародировали мальчиков.

Демонстративно обсуждали, кто из присутствующих «нормальный», а кто нет.

Мальчики постепенно оживали.

Один наконец сказал что-то в ответ.

Это было ошибкой.

Теперь ругань обрела диалогическую форму.

Трамвай превратился в филиал экспериментального театра.


---

Я смотрел на них и думал взрослую глупость.

Взрослые вообще очень любят смотреть на подростков и немедленно придумывать их будущее.

Вот эта станет такой.

А эта — другой.

Этот сопьётся.

Тот станет профессором.

Эта будет Матильдой.

Вторая — Вассой.

Как будто человек в шестнадцать лет уже является черновиком, который можно спокойно прочитать до последней страницы.

Я тоже начал.

Посмотрел на одну.

«Матильда».

На другую.

«Васса».

Первая громкая, артистичная, вся наружу.

Вторая внимательнее, злее и явно лучше запоминала обиды.

Ну конечно.

Готовые персонажи.

Оставалось только раздать им взрослые костюмы.


---

И тут во мне проснулся педагог.

Никогда не доверяйте внезапно проснувшемуся педагогу.

Особенно если до этого он спал сорок лет.

Я подошёл.

— Привет, целки.

Тишина.

Мгновенная.

Такая тишина бывает, когда человек бросает вилку в розетку и электричество ещё только думает, что с ним делать.

Обе девочки медленно повернулись.

— ЧЕГО?!

Я понял, что выбрал плохой термин.

Но было поздно.

— Я сказал…

— Мы слышали, что ты сказал!

И началось.


---

Если прежняя ругань была камерной музыкой, теперь заиграл симфонический оркестр.

Меня описали.

Моих предков описали.

Мои умственные способности подверглись литературному анализу.

Моя одежда была признана идиотской.

Мои усы получили отдельную рецензию.

Одна девочка предположила, что я сбежал из исторического музея.

Вторая — что из учреждения другого профиля.

Мальчики забыли изображать равнодушие и начали смеяться.

Даже мужчина с портфелем повернулся обратно.

Представление стало интересным.


---

Я хотел сказать:

— Девочки, вы ведёте себя неприлично.

Но вовремя понял, как будет звучать эта фраза после моего приветствия.

Поэтому сказал:

— Хорошо. Был неправ.

Это их остановило секунды на две.

— Чего?

— Нельзя было вас так называть.

Одна прищурилась.

— А зачем назвал?

Вот хороший вопрос.

Почему взрослый мужчина вообще решил, что имеет право определить двух незнакомых девчонок одним грубым словом?

Потому что они шумные?

Потому что матерятся?

Потому что хотят понравиться мальчикам?

Потому что ведут себя глупо?

Я в их возрасте тоже вёл себя глупо.

Разница была только в том, что тогда никто не носил камеру в каждом телефоне.

Слава Богу.


---

— Вы просто очень громкие, — сказал я.

— А ты очень старый.

Это было нечестно.

Но точно.

— Я не старый.

— А сколько тебе?

Я назвал.

Девочки переглянулись.

Одна сказала:

— Старый.

Мальчики снова заржали.

Вот так рухнул мой рыцарский авторитет.


---

Я отошёл.

И продолжил наблюдать.

Теперь уже молча.

Они снова начали смеяться.

Через минуту забыли обо мне.

Через две опять цеплялись к мальчикам.

Через три обсуждали какую-то музыку.

Через четыре одна вдруг серьёзно рассказывала второй про контрольную.

И вот это меня поразило.

Только что передо мной были две разнузданные героини моей будущей сатиры.

А теперь одна переживала, что получит двойку по математике.

Вот тебе и Матильда.

Вот тебе и Васса.

Обычная девочка.

Контрольная во вторник.


---

Взрослый мир очень любит торопить детей.

Одевайся взрослее.

Выгляди взрослее.

Будь привлекательнее.

Будь успешнее.

Определись.

Выбери профессию.

Пойми, кто ты.

Найди отношения.

Не будь ребёнком.

А потом тот же взрослый мир хватается за голову:

— Почему они так быстро выросли?

Потому что вы сами стояли с секундомером.


---

Но девочки никуда особенно не торопились.

Это мне так показалось.

Они просто играли во взрослых.

Мат использовали как взрослые сигареты прошлого века:

смотри, какая я большая.

Танцевали:

смотри, мне всё можно.

Поддевали мальчиков:

смотри, я тебя не боюсь.

Мальчики изображали:

а мне вообще всё равно.

Хотя им было совершенно не всё равно.

Весь трамвай состоял из людей, изображающих то, чем они не являлись.

То есть из обычного общества.


---

Я снова подумал о Матильде и Вассе.

Возможно, они когда-то тоже ехали вот так.

Смеялись.

Ругались.

Не знали, кем станут.

Никто в шестнадцать лет не садится в трамвай с мыслью:

«Через двадцать лет я превращусь в сложного второстепенного персонажа романа о Рыцаре Кувшинки».

Хотя было бы удобно.

Сразу можно подписывать согласие на публикацию.


---

Девочки собрались выходить.

Перед дверью одна посмотрела на меня.

Я ожидал ещё одного литературного выстрела.

Но она спросила:

— Ты реально рыцарь?

— Реально.

— А меч есть?

— Есть.

— Настоящий?

— Для реконструкции.

Она засмеялась.

— Прикольно.

Вторая сказала:

— Всё равно дебил.

— Это официально, — ответил я.

Они вышли.

Мальчики через секунду выскочили следом.

Разумеется, случайно.

Совершенно случайно четыре подростка пошли в одном направлении.


---

Трамвай поехал дальше.

Пожилая женщина напротив сказала:

— И зачем вы к ним полезли?

— Хотел воспитывать.

Она посмотрела на меня.

— Сначала себя.

Ненавижу мудрых пассажиров.

Они всегда появляются без предупреждения.


---

Я смотрел в окно.

Четверо шли по остановке.

Девочки впереди.

Мальчики позади.

Потом одна девочка обернулась и что-то крикнула.

Все засмеялись.

И никакой великой трагедии.

Никакой заранее написанной судьбы.

Никакой Матильды.

Никакой Вассы.

Пока просто дети, которые ужасно хотят казаться взрослыми.

А рядом взрослые, которые иногда ужасно хотят снова стать детьми.

Очень смешная система.


---

Я подумал, что общество действительно когда-нибудь попытается засунуть их в готовые роли.

Красивую.

Правильную.

Успешную.

Женственную.

Скромную.

Раскованную.

Жену.

Карьеристку.

Мать.

Соблазнительницу.

Что-нибудь обязательно предложат.

Система любит ярлыки.

Я сам только что предложил им один.

Грубый.

Дешёвый.

И получил обратно целую энциклопедию ненормативной лексики.

Возможно, заслуженно.


---

На своей остановке я вышел.

И впервые подумал:

может быть, задача взрослого человека не в том, чтобы заранее объяснить подростку, кем он станет.

Может быть, иногда достаточно оставить ему возможность не стать тем, кем его уже назначили.

Очень глубокая мысль.

Я даже хотел записать.

Но трамвай уехал вместе с моим блокнотом.

Я забыл его на сиденье.

Гениальный дебил.

Аксиома оставалась в силе.

Глава 25. Две обещанные

В том же трамвае ехал Муса.

Я его тогда не заметил.

Что неудивительно.

Я был занят воспитанием подростков, собственной глупостью и мысленным распределением незнакомых людей по будущим судьбам.

А Муса сидел в другом конце вагона и тоже распределял судьбы.

Только значительно хуже.


---

Муса был молодым арабом.

Это ничего не объясняет.

Молодых арабов миллионы, и абсолютное большинство занимается тем же, чем остальные молодые люди: работает, учится, ругается с родителями, ищет деньги, любовь, парковку и смысл жизни.

Но Мусе не повезло.

Ему попался человек, который очень уверенно знал ответы на все вопросы.

Это всегда опасно.

Особенно если ответы обещают рай после смерти и требуют сначала испортить жизнь всем вокруг.

Один фанатичный проповедник долго объяснял Мусе, что земная жизнь — пустяк.

Что смерть — дверь.

Что за дверью награда.

Что там его ждут прекрасные спутницы, чистота, вечность и всё то, чего в его настоящей жизни почему-то не наблюдалось.

Муса слушал.

Когда человеку двадцать с небольшим, денег нет, будущего не видно, любви нет, а какой-то бородатый человек сообщает, что Вселенная лично приготовила тебе премию, — предложение звучит подозрительно убедительно.

Особенно если никто раньше премий не предлагал.


---

В тот день Муса ехал в трамвае с ужасным намерением.

Подробностей не будет.

Они никому не нужны.

Достаточно сказать: он собирался сделать то, после чего никакая религия, никакая политика и никакая красивая фраза уже не вернула бы людей домой.

Он сидел напряжённый.

Смотрел в пол.

Повторял то, чему его научили.

Не думай.

Не сомневайся.

Не смотри людям в лица.

Это, кстати, важное правило для любого, кто хочет сделать чудовищную вещь.

Лица мешают.


---

А потом в вагон вошли те самые две девочки.

Громкие.

Невоспитанные.

С рюкзаками.

С матом такого качества, что даже Муса поднял голову.

Одна повисла на поручне.

Вторая засмеялась.

Два мальчика изображали безразличие.

Я через пару минут совершил свою педагогическую катастрофу.

Муса смотрел.

И впервые за долгое время перестал повторять чужие слова.


---

Он услышал, как одна девочка говорит:

— Ты вообще тупой?

Мальчик ответил:

— Сама такая.

— Нет, ты.

— Нет, ты.

Великий спор цивилизаций.

Без богословия.

Без геополитики.

Без мучеников.

Человечество в чистом виде.

Муса неожиданно улыбнулся.

Сам испугался.

Не положено.

Он снова опустил глаза.

Но теперь уже не получалось не смотреть.


---

Одна из девочек вдруг перестала смеяться и сказала подруге:

— Я контрольную завалила.

— По математике?

— Да.

— Мать убьёт.

— Меня раньше училка убьёт.

И обе опять засмеялись.

Муса подумал:

так вот она какая, земная жизнь.

Математика.

Мамы.

Дурацкие мальчики.

Шумный трамвай.

Контрольные.

Чужой мужик в рыцарском сюртуке, который зачем-то вмешивается и мгновенно получает словесно по голове.

Никакой возвышенности.

И почему-то именно поэтому всё вдруг стало ценным.


---

Потом произошла мысль, которой Муса впоследствии очень стыдился.

Проповедник обещал ему после смерти идеальную жизнь.

А перед ним находилась жизнь неидеальная.

Громкая.

Смешная.

Злая.

Нелепая.

Но настоящая.

Он вдруг подумал:

а если рай действительно существует, зачем туда так торопиться?

Особенно по чужому расписанию?


---

Потом я сказал девочкам то самое грубое слово.

Они взорвались.

Словесно.

К счастью, только словесно.

Муса смотрел на меня с таким изумлением, будто впервые встретил человека глупее себя.

Это тоже, возможно, спасло ему жизнь.

Он подумал:

«Вот этот человек явно не готов умирать».

И почему-то понял:

он тоже не готов.


---

На следующей остановке подростки вышли.

Муса тоже поднялся.

Не за ними.

Это важно.

Они были детьми.

Он был взрослым.

Любая другая трактовка сделала бы его отказ от одного зла дорогой к другому.

Он просто вышел.

На платформу.

Подальше от вагона.

Подальше от людей.

И впервые произнёс вслух:

— Я не хочу.

Никто не ответил.

Никакой гром.

Никакой ангел.

Никакая небесная канцелярия не аннулировала его членство.

Обычная остановка.

Кто-то ел булочку.

Кто-то говорил по телефону.

Город продолжал жить, совершенно не зная, что один человек только что отказался умереть и убивать.


---

Муса ушёл.

Позвонил человеку, которому доверял больше, чем фанатичному проповеднику.

Потом ещё одному.

Потом случилось много неприятного.

Страх.

Расследования.

Разговоры.

Признания.

Попытки понять, как он вообще дошёл до края.

Я узнал эту историю значительно позже.

Не от полиции.

Авнер, конечно, утверждал, что знал всё с самого начала.

Авнер всегда знал всё с самого начала после того, как всё закончилось.


---

Прошли годы.

Те девочки выросли.

Не превратились автоматически ни в Матильду, ни в Вассу.

Вот ведь разочарование для литературы.

Одна стала работать с детьми.

Другая пошла учиться на дизайнера.

Муса тоже изменился.

Много работал.

Учился.

Держался подальше от людей, которые разговаривают от имени Бога слишком уверенно.

Это полезная привычка независимо от конфессии.


---

И однажды он встретил одну из тех девушек.

Уже взрослую женщину.

Случайно.

В кафе.

Она его, разумеется, не узнала.

Потому что никогда раньше с ним не разговаривала.

Он её узнал не сразу.

Только когда она засмеялась.

Смех остался тот же.

Муса посмотрел.

— Простите, вы когда-то ездили в трамвае и очень громко ругались с каким-то человеком в рыцарском костюме?

Она медленно поставила чашку.

— Это что, новый способ знакомства?

— Плохой?

— Ужасный.

— Простите.

— Но продолжайте.

Вот так они и познакомились.

Теперь уже вовремя.


---

Он не рассказал ей всё сразу.

Такие истории не выкладывают между кофе и пирожным.

Позже рассказал.

Не для того, чтобы выглядеть героем.

Героем он себя не считал.

Если человек подходит к краю пропасти, а потом делает шаг назад, это хорошо.

Но лучше было вообще туда не идти.

Она долго молчала.

Потом спросила:

— Получается, тот идиот в сюртуке тебе жизнь спас?

— Не совсем.

— А кто?

Муса подумал.

— Наверное, вы.

— Мы?

— Вы ругались из-за контрольной.

Она посмотрела на него.

— Очень романтично.

— Зато честно.


---

Через несколько лет они поженились.

Без небесных обещаний.

Без мистической гарантии.

Без обещания вечного счастья.

Обычная свадьба.

Гости.

Дети родственников бегают между столами.

Кто-то недоволен едой.

Кто-то танцует раньше музыки.

Дядя произносит слишком длинный тост.

Невеста говорит:

— Муса, ты где?

— Здесь.

— Вот и стой здесь.

Нормальная человеческая жизнь.

То есть значительно сложнее любого обещанного рая.


---

Когда я услышал эту историю, я долго молчал.

Потом спросил Авнера:

— И это правда?

— Абсолютно.

— Откуда знаешь?

— Источники.

Конечно.


---

Я думал о том трамвае.

О девочках.

О мальчиках.

О своём идиотском вмешательстве.

О человеке, которого я даже не заметил.

И понял неприятную вещь.

Мы почти никогда не знаем, что происходит рядом.

Ты считаешь, что участвуешь в мелком бытовом скандале.

А человек в трёх метрах принимает самое важное решение своей жизни.

Ты думаешь, что произнёс глупость.

А кто-то слышит в ней неожиданную причину остаться жить.

Ты думаешь, что спасает проповедь.

Иногда спасает контрольная по математике.


---

Я рассказал Люцику.

Кот выслушал.

Потом спросил у меня в голове:

— И какой вывод?

— Жизнь сильнее смерти.

— Банально.

— Тогда какой?

Люцик подумал.

— Не верь тому, кто обещает тебе идеальную жизнь после того, как потребует уничтожить настоящую.

Я посмотрел на него.

— Ты сейчас как мудрец.

Кот начал чесать ухо.

— Я инопланетянин.

— Ещё хуже.


---

А потом мне пришла совсем простая мысль.

Муса собирался умереть ради обещания.

А остался жить из-за случайности.

Потом женился не на обещании.

Не на символе.

Не на фантазии.

А на настоящем человеке, которого сначала увидел подростком в шумном трамвае, а познакомился с ней только тогда, когда она стала взрослой и могла сама выбирать свою жизнь.

Наверное, это и есть разница между фанатизмом и любовью.

Фанатизм заранее говорит тебе, кем должен быть другой человек.

Любовь сначала спрашивает:

— А ты вообще кто?

И ждёт ответа.

Глава 26. Нюська

Нюська была проституткой.

Но это было не первое её занятие.

До этого она была большой начальницей.

Настолько большой, что у неё был отдельный кабинет, секретарь, корпоративная карточка, совещания, на которых люди записывали каждое её слово, и лицо человека, которому нельзя сказать:

— Ты сегодня плохо выглядишь.

Она подписывала бумаги.

Решала судьбы.

Летала бизнес-классом.

Умела за пять минут объяснить семерым мужчинам в галстуках, почему все семеро неправы.

А потом её однажды напоили.

---

Нюська рассказывала эту историю так, будто первый бокал был выстрелом.

Я не знаю, насколько всё происходило именно так.

В её рассказах вообще трудно было понять, где кончалась корпоративная интрига и начиналась трагическая поэзия.

Но одно было несомненно:

алкоголь ей понравился слишком сильно.

Сначала она пила после работы.

Потом во время.

Потом работа стала мешать пить.

Компания этого не оценила.

Большие корпорации любят человека до тех пор, пока он приносит больше прибыли, чем проблем.

Когда пропорция меняется, человек неожиданно начинает получать предложения о международном развитии карьеры.

Так Нюська оказалась в Израиле.

Официально — новый этап.

Неофициально, по её версии, — аккуратная эвакуация проблемы подальше от московского офиса.

---

Вместе с Израилем появились коты.

Не обычные.

Обычный кот приходит, ест, спит и не спрашивает пароль от банковского приложения.

Эти были социальные.

Один приносил выпивку.

Другой сигареты.

Третий говорил:

— Нюсь, расслабься, жизнь одна.

Четвёртый:

— Сегодня заработаешь — завтра отдохнёшь.

Пятый помогал найти клиентов.

Шестой помогал потратить деньги.

Седьмой приезжал ровно тогда, когда деньги уже были заработаны.

И исчезал ровно тогда, когда денег больше не было.

Нюська называла их котами.

Она утверждала, что некоторые из них были дальними родственниками Люцика по какой-то космической кошачьей линии.

Я спросил Люцика.

Он в тот день находился в сером коте с белыми лапами.

— Родственники?

Люцик долго смотрел на меня.

— У людей тоже бывают родственники, за которых стыдно.

И ушёл.

Это не было подтверждением.

Но и опровержением не было.

---

Нюська постепенно падала.

Не красиво.

В литературе люди падают красиво.

Дождь.

Фонари.

Последний бокал.

Музыка.

В жизни падение выглядит как пропущенный платёж, грязная кухня, потерянный телефон и обещание:

— С понедельника не пью.

Понедельник наступает.

Потом вторник.

Потом человек обнаруживает, что уже не знает, какой сегодня день.

---

Деньги Нюська всё ещё умела зарабатывать.

Вот это было страшнее всего.

Если бы она совсем не могла — возможно, остановилась бы раньше.

Но она могла.

Зарабатывала.

Часть отправляла в Москву.

Часть забирали коты.

Часть превращалась в бутылки и сигареты.

Часть исчезала загадочно.

У денег, находящихся рядом с зависимым человеком, вообще мистическая природа.

Утром они существуют.

Вечером уже обладают реинкарнацией.

---

Другие женщины относились к своей жизни по-разному.

Кто-то говорил:

— Работа и работа.

Кто-то копил.

Кто-то мечтал уйти.

Кто-то уже не мечтал.

А Нюська страдала.

Потому что обладала совершенно непрактичным недостатком.

Она писала стихи.

Человек, который умеет смотреть на собственную жизнь как на материал для стихотворения, несчастнее человека, который просто живёт.

Нюська могла ночью сидеть возле окна, курить и писать про луну.

Потом читать:

— Слушай.

— Слушаю.

— Только честно.

— Хорошо.

Она читала.

Я молчал.

— Ну?

— Красиво.

— Врёшь?

— Немного.

— Сволочь.

И смеялась.

Вот за этот смех я её и полюбил.

Не так, как Кувшинку.

И не так, как Снежану.

Рыцарь вообще может любить женщину несколькими видами любви одновременно и потом годами разбираться, какой именно причинил больше неприятностей.

---

Мне захотелось Нюську спасти.

Разумеется.

Я же Рыцарь Кувшинки.

Если вижу человека в яме, сначала прыгаю туда сам, а потом начинаю искать верёвку.

И тут я вспомнил фильм «Брат».

В кино всё просто.

Есть плохие люди.

Есть оружие.

Есть герой.

Несколько минут — и плохих людей значительно меньше.

Я сидел дома и думал:

а если разогнать котов?

Всех.

Чтобы ни один больше не приносил бутылку.

Не забирал деньги.

Не говорил:

— Нюсь, расслабься.

Мысль развивалась.

Плохо развивалась.

Я даже представил себя с пистолетом.

Потом посмотрел в зеркало.

Человек в зеркале однажды оставил пульт в холодильнике.

Давать ему огнестрельное оружие было бы преступлением против статистики.

---

Но даже не это было главным.

Допустим, коты исчезнут.

Что дальше?

Исчезнет ли желание выпить?

Исчезнет ли страх?

Исчезнет ли привычка?

Исчезнет ли та внутренняя пустота, в которую Нюська годами наливала алкоголь?

Нет.

Придут другие коты.

Коты — возобновляемый ресурс.

Особенно если человек сам оставляет дверь открытой.

---

Я спросил Нюську:

— Хочешь прекратить?

Она затянулась.

— Что?

— Всё это.

— Конечно.

— Совсем?

Пауза.

— Не сегодня.

Вот эти два слова страшнее любого злодея.

Не сегодня.

Завтра.

С понедельника.

После праздников.

Когда станет легче.

Когда кот уйдёт.

Когда деньги появятся.

Когда деньги закончатся.

Когда настроение будет.

Когда настроение перестанет быть.

Так проходят годы.

---

Я сказал:

— Давай я пойду с тобой к врачу.

— Я не больная.

— Хорошо. К специалисту.

— Я не наркоманка.

— Я не говорил.

— Ты подумал.

— Я вообще редко думаю.

Это её рассмешило.

— Давай хотя бы поговорим с кем-то, кто понимает зависимость.

— Потом.

— Когда?

— Не дави.

И я замолчал.

Потому что грань между помощью и попыткой управлять чужой жизнью очень тонкая.

Особенно для рыцаря.

Рыцарь привык вытаскивать даму из башни.

Проблема в том, что Нюська не сидела в башне.

Она иногда сама закрывала дверь изнутри.

---

Я долго сердился на неё.

Потом на котов.

Потом на корпорацию.

Потом на Москву.

Потом на Израиль.

Потом на алкоголь.

Потом на Бога.

Последний не ответил.

Это у него стиль общения.

---

— Кто ей поможет? — спросил я у Хомы.

— Она.

— И всё?

— Нет.

— А кто ещё?

— Люди.

— Какие?

— Те, которые не пьют с ней.

Это было неожиданно разумно.

Вася сказал:

— Бог.

— Где?

— Везде.

— Очень неудобный адрес.

Авнер сказал:

— Хороший специалист по зависимости.

Вот от Авнера духовного ответа я как раз не ожидал.

Васса сказала:

— Нельзя сделать куклу и заставить человека захотеть жить иначе.

— Даже ты признаёшь?

— Даже я.

А Люцик сказал:

— Вы, люди, странные. Считаете свободой возможность выбирать. А потом удивляетесь, что человек выбирает то, что его разрушает.

— И что делать?

— Оставить дверь открытой.

— Какую?

Кот посмотрел на меня как на идиота.

Это был привычный взгляд.

— Ту, через которую можно выйти.

---

Вот тогда я понял.

Нельзя спасти Нюську пистолетом.

Нельзя перестрелять причину человеческой беды.

Даже если убрать каждого, кто пользуется её слабостью, слабость не исчезнет автоматически.

Но и говорить: «сама виновата» — слишком удобно.

Зависимость умеет превращать человеческое «хочу» в нечто очень сложное.

Иногда человек одновременно хочет выбраться и хочет остаться.

Вот зачем существуют врачи, программы помощи, группы, друзья, социальные работники и просто люди, которые способны сказать:

— Когда решишь идти — я пойду рядом.

Не впереди.

Не вместо тебя.

Рядом.

---

Я сказал Нюське именно это.

Она долго смотрела.

— Ты меня не спасёшь?

— Нет.

— Вот гад.

— Но помогу.

— Когда?

— Когда скажешь.

Она закурила.

Потом спросила:

— А если никогда?

Вот здесь мне нечего было ответить.

---

Есть старая поговорка:

лошадь можно привести к воде, но нельзя заставить пить.

Наверное, правда.

Хотя человеку ещё сложнее.

Лошадь хотя бы не начинает доказывать, что воды не существует, источник куплен корпорацией, а жажда — часть её творческой индивидуальности.

Нюська могла.

Она была поэт.

---

Иногда она присылала мне стихи.

Хорошие.

Иногда плохие.

Иногда очень хорошие.

Я отвечал.

Не спасал.

Не женился.

Не стрелял в котов.

Просто отвечал.

Мне хотелось большего.

Рыцарю всегда хочется большого подвига.

Но жизнь почему-то чаще требует маленького.

Ответить на сообщение.

Прийти.

Не дать денег на бутылку.

Предложить врача ещё раз.

Не исчезнуть после очередного срыва.

И одновременно не позволить чужому разрушению разрушить тебя самого.

Вот это оказалось сложнее любого дракона.

---

А кто всё-таки спасёт Нюську?

Не знаю.

Возможно, Нюська.

Возможно, Нюська вместе с людьми, которые знают, как помогать.

Возможно, однажды она проснётся и впервые скажет не:

«С понедельника».

А:

«Сегодня».

И тогда Рыцарь Кувшинки придёт.

Без пистолета.

С кофе.

С телефоном специалиста.

И, если потребуется, с такси.

Очень скучный рыцарский подвиг.

Но, может быть, именно поэтому настоящий.


Глава 27. Сны праведной Сони

Соня была праведной женщиной.

Не в том смысле, что никогда не делала ничего плохого.

Таких людей я вообще не встречал.

Соня была праведной профессионально.

Она соблюдала то, что считала заповеданным, следила за домом, растила детей, молилась трижды в день и постоянно боялась, что Бог ведёт на неё бухгалтерию значительно тщательнее, чем налоговая.

Утро начиналось с Бога.

День продолжался с Богом.

Вечером Соня снова обращалась к Богу.

А ночью ей снилось совершенно другое.

---

Жила Соня в Иерусалиме.

Муж её тоже был религиозным человеком.

По крайней мере внешне.

Очень внешне.

Настолько внешне, что иногда казалось: если снять с него чёрный пиджак, шляпу, белую рубашку и правильное выражение лица, внутри обнаружится человек, который сам не знает, что делать дальше.

Он ходил на молитвы.

Спорил о законах.

Участвовал в шумных уличных акциях своей небольшой радикальной компании.

Мог часами рассуждать о святости.

А потом, когда семейная близость временно исключалась правилами их религиозной жизни, находил собственные обходные пути.

Не богословские.

Географические.

Иногда они вели в Тель-Авив.

---

Соня об этом не знала.

Вернее, как часто бывает в браке, знала каким-то участком души, который сознание держало запертым.

У них появлялись дети.

Потом ещё.

Потом ещё.

В какой-то момент я перестал запоминать количество.

Старшие дети начали задавать вопросы.

Потом неудобные вопросы.

Потом перестали ждать ответов и начали уходить из той среды, в которой выросли.

Младшие пока держались за мамину юбку.

В буквальном смысле.

И одновременно нарушали всё, что успевали нарушить до ужина.

Соня воспитывала.

Муж поучал.

Дети хулиганили.

Бог, насколько я понимал, сохранял молчание.

---

Со мной Соня дружила из-за снов.

Почему именно со мной?

Потому что человек, состоящий в рыцарском клубе, знакомый с ведьмой Вассой, буддистом Хомой, Чёрным Монахом Васей и инопланетным котом Люциком, уже не имеет морального права отвечать:

— Вам это просто приснилось.

Соня приходила и говорила:

— Кувшинка, мне опять приснилось ужасное.

— Насколько?

— Очень.

— Тогда чай.

Это была наша система психотерапии.

Совершенно нелицензированная.

---

Во сне Соня стояла на площади в Тель-Авиве.

В купальном костюме.

В реальности Соня никогда бы так не вышла даже на собственный балкон.

А во сне стояла.

Смущённая.

После многих беременностей её тело было обычным человеческим телом женщины, прожившей большую часть взрослой жизни в заботах о детях.

Но во сне Соня смотрела на себя глазами строгого судьи.

Ей казалось, что она недостаточно красива.

Недостаточно молода.

Недостаточно желанна.

А самое страшное — она хотела, чтобы мужчины смотрели.

Они проходили мимо.

Первый.

Второй.

Третий.

Соня пыталась улыбнуться.

Никто не останавливался.

И от этого во сне ей становилось страшнее, чем от самого купальника.

---

Потом появлялся муж.

Он видел её.

Останавливался.

И вместо того чтобы спросить:

— Соня, что с тобой?

начинал обвинять.

Всё сразу.

В бесстыдстве.

В грехе.

В падении.

В том, что дети увидят.

В том, что соседи узнают.

В том, что Всевышний наверняка уже открыл отдельное дело.

Причём часть обвинений произносилась на идише с такой эмоциональностью, что даже во сне Соня не успевала всё перевести.

Она просыпалась в холодном поту.

Шла проверять детей.

Потом молилась.

Особенно усердно.

---

— Почему мне такое снится? — спрашивала она.

Я отвечал:

— Потому что сон.

— Нет, Кувшинка. Почему я хочу мужчин?

Вот здесь становилось сложнее.

— Люди иногда хотят других людей.

— Я замужем.

— Это не удаляет нервную систему.

— Но мысли страшные.

— Мысль — ещё не поступок.

Соня смотрела с подозрением.

— Ты уверен?

— Нет. Но звучит разумно.

Я всегда предупреждал о качестве консультации.

---

Главная проблема заключалась в том, что Соня хотела не только во сне.

Она замечала мужчину на улице.

Сразу отворачивалась.

Потом думала о нём.

Потом раскаивалась в том, что подумала.

Потом раскаивалась, что недостаточно искренне раскаялась.

Так одна случайная мужская физиономия могла испортить ей половину дня.

— Со мной что-то не так, — говорила она.

Я хотел ответить:

«С тобой всё человеческое».

Но не знал, поможет ли.

---

А потом в клубе мне рассказали о её муже.

Не как установленный небесный факт.

Клуб вообще производил слухи быстрее, чем хлебозавод булки.

Но сведения повторялись.

Кто-то видел его там.

Кто-то здесь.

Кто-то утверждал, что он посещает женщин за деньги.

Кто-то говорил о частных квартирах.

Авнер, конечно, сообщил:

— Информация надёжная.

— Откуда?

— Источник.

Если бы однажды Авнер сказал «не знаю», стены Замка обрушились бы.

---

Я не стал сразу рассказывать Соне.

Я сделал гораздо более опасную вещь.

Пошёл к Матильде.

— У меня вопрос.

— Про женщину?

— Да.

— Заходи.

Матильда обладала удивительной системой классификации проблем.

Если проблема была про женщину — она считала себя специалистом.

Если про мужчину — тем более.

Я рассказал.

Матильда выслушала.

Позвала Вассу.

Васса выслушала.

Позвала Хому.

Через пятнадцать минут частный вопрос Сони превратился в междисциплинарный симпозиум.

---

Матильда сказала:

— Очевидно.

— Что очевидно?

— Муж живёт двойной жизнью, жена чувствует ложь, но не знает её содержания.

Васса добавила:

— Чужой разврат проникает в дом.

Хома покачал головой:

— Энергии отражаются.

Я спросил:

— Какие ещё энергии?

Хома закрыл глаза.

— Семейные.

— Это научно?

— Нет.

— Спасибо.

Васса сказала:

— С кем поведёшься, от того и наберёшься.

Матильда задумалась.

— Даже если не знаешь, с кем именно муж повёлся.

Все трое удовлетворённо кивнули.

Так родилась теория.

Муж заразил Соню собственным развратом.

Духовно.

Через семейный Wi-Fi.

---

— Значит, Соня тоже… — начал я.

— Нет, — резко сказала Матильда.

— Я ещё не закончил.

— И не надо.

Васса посмотрела на меня:

— Желания не делают человека проституткой.

Хома открыл один глаз:

— И фантазии не делают.

Я почувствовал, что три самых странных человека клуба неожиданно дали мне самый нормальный совет.

Это бывало.

Редко.

Но бывало.

---

Я рассказал Соне о слухах осторожно.

Не как приговор.

Как информацию, которую ей, возможно, стоило проверить самой.

Она сначала не поверила.

Потом рассмеялась.

Потом сказала:

— Нет.

Потом снова:

— Нет.

А потом заплакала.

Вот это второе «нет» означало уже совсем другое.

Она вспомнила странные исчезновения.

Объяснения.

Запахи.

Деньги.

Телефон, который муж однажды выхватил у неё из рук.

Пазл собирался.

Очень неприятный пазл.

---

— Значит, он может? — спросила Соня.

— Что?

— Хотеть других.

— Видимо.

— А я даже думать не могу?

Я молчал.

— Он мне объяснял, какая я грешная, потому что мне снились мужчины.

Вот тут в ней что-то треснуло.

Не вера.

Не религия.

Другая вещь.

Подчинение чужой версии себя.

---

Несколько месяцев Соня металась.

Плакала.

Молилась.

Ругалась.

Мирилась.

Снова ругалась.

Хотела развестись.

Боялась развестись.

Хотела простить.

Не могла.

Старшие дети всё понимали раньше взрослых.

Младшие продолжали рисовать на стенах.

Жизнь не уважает драматургию.

Когда семейный мир рушится, ребёнок всё равно может спросить:

— Мам, где мои носки?

---

А потом случился день, который Соня позже называла:

«Днём, когда я сошла с ума».

Я бы сформулировал мягче.

Она просто дошла до предела.

Вышла из дома без привычного тщательно выстроенного образа праведной Сони.

Долго шла по городу.

Плакала.

Смеялась.

Потом села на скамейку.

И познакомилась с мужчиной.

Первым встречным.

Но, к счастью, не сделала с ним ничего из того, что потом пришлось бы объяснять врачам, детям и уголовному кодексу.

Мужчина спросил:

— Вам плохо?

Она ответила:

— Очень.

Он сказал:

— Может, вызвать кого-нибудь?

Соня посмотрела.

— Вы кто?

— Адвокат.

— Конечно.

— Почему «конечно»?

— Потому что в моей жизни сейчас не хватало только адвоката.

---

Его звали Михаэль.

Он купил ей воду.

Позвонил её взрослой дочери.

Дождался, пока за Соней приедут.

Никаких подвигов.

Никакой постели.

Никакого «судьба бросила их друг другу в объятия».

Просто человек увидел другого человека в кризисе и не воспользовался этим.

Уже редкость.

---

Потом они встретились снова.

Когда Соня была спокойна.

Потом ещё.

Михаэль оказался разведён.

С детьми.

Уставший.

Без нимба.

Он не требовал от Сони быть праведной.

Не требовал быть грешной.

Не требовал даже быть весёлой.

Это её потрясло больше всего.

— А какой мне быть? — спросила она.

— Какой есть.

Соня потом рассказывала мне:

— Кувшинка, я сначала решила, что он извращенец.

— Почему?

— Нормальный мужчина не может так отвечать.

Логично.

---

Через некоторое время Соня развелась.

Потом вышла замуж за Михаэля.

Не на следующий день.

Не в безумном порыве.

После долгих разговоров.

После семейной каши.

После споров с детьми.

После специалистов.

После бумаг.

Жизнь вообще значительно бюрократичнее романтического романа.

---

А её бывший муж тем временем продолжал жить своей жизнью.

И однажды всплыла история с одной из его публичных выходок против государственных символов.

Соня была возмущена.

Михаэль был адвокатом.

Это сочетание само по себе опасно.

В мире нашего романа они затеяли совершенно абсурдное судебное дело, где флаг, семейное лицемерие, общественные выступления и несколько старых конфликтов оказались свалены в одну юридическую телегу.

Настоящий юрист, вероятно, потерял бы сознание уже на первой странице.

Но Михаэль был упорный.

А Соня — наконец злая в правильную сторону.

Они выиграли.

Как именно — не спрашивайте.

Я рыцарь.

Не судья.

---

После суда Соня пришла в Замок.

Матильда спросила:

— Ну?

— Выиграли.

Васса улыбнулась.

Хома сказал:

— Кармическое восстановление равновесия.

Авнер:

— Я знал.

Я спросил:

— Соня, тебе ещё снятся те сны?

Она задумалась.

— Иногда.

— И ты опять на площади?

— Бывает.

— В купальнике?

Она улыбнулась.

— Бывает.

— Муж ругается?

— Бывший муж теперь вообще в мои сны без разрешения не входит.

Это был прогресс.

---

— А мужчины?

— Какие?

— Которые проходили мимо.

Соня засмеялась.

— Теперь я во сне за ними не бегаю.

— Почему?

— Мне надоело всем нравиться.

— Даже Михаэлю?

— Михаэлю особенно. Пусть сам старается.

Вот тогда я понял:

Соня выздоровела не от желаний.

Желания вообще не болезнь.

Она выздоровела от мысли, что любое желание автоматически делает её плохим человеком.

---

Она продолжала молиться.

Это важно.

Соня не выбросила Бога вместе с бывшим мужем.

Она просто перестала считать, что муж работает у Бога официальным переводчиком.

Большая разница.

Дети тоже постепенно устроились каждый по-своему.

Кто-то остался религиозным.

Кто-то ушёл.

Кто-то ещё решал.

Младшие по-прежнему хулиганили.

Здесь никакой духовный переворот не помог.

---

Однажды я спросил:

— Соня, так что означали твои сны?

Она пожала плечами.

— Не знаю.

— Матильда говорит одно.

— Конечно.

— Васса другое.

— Естественно.

— Хома вообще про энергии.

— Он всегда про энергии.

— А ты?

Она подумала.

— Наверное, я просто хотела, чтобы хоть где-то моё тело принадлежало мне.

Я замолчал.

Иногда человек годами ищет мистический смысл сна.

А потом оказывается, что смысл очень земной.

---

Праведная Соня осталась праведной.

Только теперь её праведность стала менее удобной для окружающих.

Она научилась говорить:

— Нет.

Научилась спрашивать:

— Почему?

Научилась не считать чужое лицемерие своей виной.

И даже научилась иногда смотреть на красивого мужчину и не устраивать после этого внутренний судный день.

Мне кажется, именно тогда она впервые стала по-настоящему религиозной.

Не потому, что стала соблюдать больше.

А потому, что перестала путать Бога со страхом.

Но это уже моё мнение.

А мнение Рыцаря Кувшинки, как известно, следует проверять минимум у трёх специалистов.

Желательно, чтобы ни один из них не был Хомой.

Глава 28. Тигрозайцы, или Оксюморон

Тигрозаяц был человеком с большими передними зубами.

Не огромными.

Но достаточно заметными, чтобы прозвище появилось раньше, чем дружба.

В спокойном состоянии он напоминал зайца.

Добродушного.

Немного испуганного.

Особенно когда сидел в трамвае и смотрел в окно.

Но стоило войти контролёру, как происходило превращение.

Заяц исчезал.

Появлялся тигр.


---

— Билет, пожалуйста.

Тигрозаяц медленно поворачивал голову.

— Чего?

— Проездной или билет.

— Ты меня не знаешь?

Контролёр обычно отвечал:

— Нет.

Это был неправильный ответ.

— А Васю знаешь?

— Какого Васю?

— Нашего Васю!

— Не знаю.

— Матильду?

Тут иногда контролёр совершал вторую ошибку.

— Матильду знаю.

Тигрозаяц немедленно поднимался.

— Ну!

— Что «ну»?

— Я тоже знаю Матильду!

— Поздравляю. Билет?

И начиналось.


---

Тигрозаяц искренне не понимал устройство мира.

Если человек А знаком с Матильдой,

и человек Б знаком с Матильдой,

то, по его представлениям, человек Б уже не имеет морального права проверять билет у человека А.

Это была своеобразная социальная геометрия.

Треугольник знакомств отменял транспортное законодательство.

— Мы же свои! — кричал Тигрозаяц.

— Какие свои?

— Общие!

— У вас билет есть?

— Ты опять?!

Зубы обнажались.

Тигр просыпался.


---

Матильда однажды сказала:

— Я вообще не понимаю, почему он моим именем прикрывается.

Васса ответила:

— Потому что твоё имя звучит солиднее его проездного.

Это было правдой.


---

Иногда дело доходило до полиции.

Не потому, что полиция очень интересовалась философией общественного транспорта.

Просто Тигрозаяц мог спорить долго.

Очень долго.

Сначала словами.

Потом жестами.

Потом такими жестами, которые контролёр начинал понимать как угрозу.

После этого кто-нибудь говорил:

— Сейчас вызову полицию.

Тигрозаяц отвечал:

— Вызывай!

Это третья стадия превращения.

На первой он заяц.

На второй тигр.

На третьей — адвокат самого себя.

— Я знаю свои права!

Какие именно, никто не успевал выяснить.


---

Когда полиция приезжала, происходило чудо.

Тигр снова становился зайцем.

— Я ничего.

— Он говорит, вы угрожали контролёру.

— Я?

Большие глаза.

Большие зубы уже спрятаны.

— Я мирный человек.

Контролёр начинал задыхаться.

— Десять минут назад он пытался меня укусить!

Тигрозаяц оскорблялся.

— Как можно?!

И в этот момент я понял значение слова «оксюморон».

Тигрозаяц.

Мирный хищник.

Безбилетный гражданин, требующий уважения к закону.


---

Причиной многих подобных историй был наш маленький неофициальный муниципалитет.

Матильда знала одного.

Вася — другого.

Васса — третьего.

Авнер утверждал, что знает четвёртого, но назвать не может.

Через пять рукопожатий каждый человек в городе оказывался чей-нибудь знакомый.

И некоторые начинали путать знакомство с иммунитетом.

— Ты понимаешь, кто я? — спрашивал Тигрозаяц.

Контролёр отвечал:

— Пассажир без билета.

Вот это была самая страшная форма равенства.


---

Но Тигрозаяц был не единственным оксюмороном.

Был ещё Артемон.

Артемон называл себя гетеросексуальным гомосексуалистом.

Что это означало — никто не знал.

Включая Артемона.

— Так ты кто? — спрашивал я.

— Человек свободных взглядов.

— Это не ответ.

— Почему?

— Потому что я спросил про ориентацию.

— А я отвечаю шире.

Артемон любил отвечать шире.

Иногда настолько широко, что вопрос исчезал из поля зрения.


---

Он мог утверждать утром, что его интересуют исключительно женщины.

В обед рассказывать о необыкновенной красоте какого-нибудь мужчины.

Вечером объяснять, что категории вообще придуманы буржуазным сознанием.

На следующий день снова заявлять:

— Я стопроцентный гетеросексуал.

— А вчера?

— Вчера была философия.

У Артемона всё неудобное относилось к философии.


---

Особенно его занимали публичные люди, которые открыто говорили о своей личной жизни и одновременно обладали властью.

В нашем вымышленном Иерусалиме существовал один известный депутат с мужем.

Артемон следил за его выступлениями.

Не потому, что разделял взгляды.

И не потому, что не разделял.

А потому, что сам факт существования такого человека разрушал Артемону внутреннюю систему координат.

— Вот смотри, — говорил он. — Мужчина. Муж. Политик. Выступает публично. И всё нормально.

— А что должно быть ненормально?

Артемон задумывался.

— Не знаю.

Вот это был редкий момент интеллектуальной честности.


---

Однажды мы смотрели старую криминальную сцену из какого-то фильма.

Один персонаж обозвал другого грубым словом, которое десятилетиями использовали как оскорбление мужчин независимо от их реальной ориентации.

Артемон вдруг заржал.

Не засмеялся.

Именно заржал.

Хома поднял голову.

— Что?

Артемон вытер глаза.

— Я понял!

— Что?

— Разницу.

— Какую?

Он произнёс то самое оскорбление.

Я поморщился.

— Артемон, аккуратнее со словами.

— Нет, слушай. Это научно.

Когда Артемон говорил «научно», становилось особенно опасно.

— Значит так. Гей — это просто человек определённой ориентации.

— Уже лучше.

— А то ругательство — это тот, кто кинул тебя на деньги.

Я посмотрел на него.

— Это не словарь.

— Это жизнь.

— А при чём тут ориентация?

— Ни при чём!

И он снова засмеялся.

Вот здесь неожиданно появился смысл.

Грубое слово в его голове наконец перестало обозначать группу людей и стало обозначать конкретное качество поступка.

Хотя использовать его от этого культурнее не стало.


---

Матильда услышала эту теорию.

— То есть если человек украл у тебя сто шекелей, он автоматически меняет ориентацию?

— Нет.

— Тогда зачем слово?

Артемон замолчал.

Васса сказала:

— Потому что некоторые мужчины очень боятся называть вещи своими именами.

— Какие вещи?

— Например: «меня обманули».

Хома добавил:

— Эго предпочитает оскорбление анализу.

Мы посмотрели на него.

— Что?

— Иногда я говорю разумные вещи.

Это тоже был оксюморон.


---

В тот вечер мы решили составить список оксюморонов клуба.

Тигрозаяц — законопослушный безбилетник.

Артемон — гетеросексуальный гомосексуалист.

Дэн — человек, никогда не нарушающий правил, потому что вовремя их переписывает.

Ося — главный контролёр чужой дисциплины.

Авнер — человек, знающий всё из источников, которых нельзя показать.

Хома — бездомный хозяин Вселенной.

Вася — Чёрный Монах с яблочным пирогом.

Матильда — замужняя женщина, ищущая следующего мужа, не отменяя предыдущего.

Васса — ведьма, утверждающая, что самая сильная магия состоит в том, что никакой магии нет.

Люцик — инопланетный сверхразум, зависимый от банки тунца.

Я спросил:

— А я?

Все замолчали.

Потом Изя Графоман сказал:

— Гениальный дебил.

— Это уже было.

— Хорошие определения можно повторять.


---

На следующий день я снова встретил Тигрозайца.

Он стоял возле остановки.

— Билет купил? — спросил я.

Он оскорбился.

— За кого ты меня принимаешь?

Подъехал трамвай.

Мы вошли.

Через три остановки появился контролёр.

Тигрозаяц побледнел.

Я посмотрел.

— Ну?

Он достал билет.

Показал.

Контролёр кивнул и пошёл дальше.

Я был потрясён.

— Ты заплатил?

— Да.

— Почему?

Тигрозаяц посмотрел на меня почти печально.

— Устал быть тигром.

Вот это было неожиданно.


---

Иногда человек десятилетиями строит характер вокруг борьбы с тем, чего можно избежать покупкой билета.

Мы любим сложность.

Она позволяет чувствовать себя героями.

Заплатить за проезд — скучно.

Устроить принципиальное столкновение системы и личности — красиво.

Особенно если потом не ты платишь штраф.


---

Артемон тоже постепенно успокоился.

Он перестал сообщать всем свою ориентацию каждые двадцать минут.

Однажды я спросил:

— Определился?

— Нет.

— Тогда почему молчишь?

Он пожал плечами.

— Понял, что никому не интересно.

Это была взрослая мысль.

Почти страшная.

— А тебе?

— Мне интересно.

— Вот и разбирайся.

— Разбираюсь.

— Успехи?

— С переменным успехом.

Нормально.

Большинство людей именно так и живёт.


---

Человек вообще удивительное существо.

Он может быть верующим и сомневаться.

Смелым и бояться.

Верным и мечтать о другом.

Умным и делать глупости.

Добрым и причинять боль.

Свободным и просить начальника разрешить ему жить.

Зайцем и тигром.

Всё одновременно.

Оксюморон — это не литературный приём.

Это биография.


---

Люцик выслушал мою теорию.

В тот день он сидел в рыжем коте возле Замка.

— Значит, человек — оксюморон? — спросил я.

Кот моргнул.

— Да.

— А паскаты?

— Совершенные существа.

— Конечно.

В этот момент из Замка вынесли миску.

Люцик немедленно бросил философию и побежал к еде.

Я посмотрел вслед.

Совершенное существо.

Галактический разум.
а
Святой кот.

И раб консервов.

Вот вам и весь оксюморон.


Глава 29. Сон Рыцаря Кувшинки

В ту ночь мне приснился мир, в котором человечество наконец поумнело.

Это уже должно было меня насторожить.


---

Во сне всё началось очень давно.

Настолько давно, что историки ещё не успели написать, кто виноват.

Два племени собирались воевать.

Люди красили лица.

Точили копья.

Женщины плакали.

Старики произносили речи о земле предков.

Молодые мужчины делали вид, что не боятся.

И тут один вождь сказал:

— А зачем?

Второй вождь не понял.

— Что зачем?

— Зачем они все должны умирать?

Второй задумался.

Для вождя это было опасное занятие.

— А как определить победителя?

— Мы подерёмся.

— Мы?

— Мы.

— Вдвоём?

— Вдвоём.

Армии обрадовались.

Особенно солдаты.


---

Вожди вышли на середину поля.

Долго били друг друга.

Один упал.

Второй поднял руку.

Племена посмотрели.

— Ну всё, — сказал побеждённый. — Вы выиграли.

— А земля?

— Ваша.

— А скот?

— Половина.

— Почему половина?

— Ты меня не настолько сильно победил.

Начались переговоры.

Так человечество изобрело дипломатию.


---

Во сне мне показалось, что система гениальна.

Хочешь войну?

Пожалуйста.

Только воюют те, кто её начинает.

Не повар.

Не студент.

Не водитель автобуса.

Не женщина, которая вчера родила ребёнка.

Не мальчик, которого ещё месяц назад ругали за двойку по математике.

Вождь.

Сам.

Выходи.

Доказывай.

Я проснулся бы уже на этом месте значительно счастливее.

Но сон продолжался.


---

Появился Люцик.

Разумеется.

Без инопланетного кота современная геополитика совершенно не работает.

Он сидел на моей кровати в теле огромного рыжего кота.

— Тебе нужна тарелка, — сообщил он.

— Какая?

— Летающая.

— Зачем?

— Ты сейчас придумаешь.

И исчез.


---

В следующую секунду я уже стоял возле инопланетного корабля.

Красивого.

Серебряного.

Совершенно непонятного.

На двери не было ручки.

Я три минуты искал, как войти.

Потом корабль сам открылся.

Наверное, пожалел.

Внутри находилось оружие.

Не такое, которое убивает.

Хуже.

Оно отбирало другое оружие.

Я нажал одну кнопку.

И по всей Земле началось великое разоружение.

Ракеты исчезли.

Пушки исчезли.

Танки перестали быть танками.

Автоматы выскользнули из человеческих рук и куда-то испарились.

Даже кухонные ножи некоторое время дрожали, но тарелка решила не перегибать.

Через десять минут человечество осталось без средств большой войны.

Все государства немедленно потребовали вернуть оружие.

Это был первый случай в истории, когда они проявили полное международное единство.


---

Я вышел в эфир.

На всех телевизорах мира появилась моя физиономия.

Фотографовши, наверное, рыдали от счастья.

— Господа, — сказал я. — Новые правила.

Переводчики заработали.

— Хотите воевать — никаких проблем.

Генералы насторожились.

— Но солдат больше не трогать.

Генералы расстроились.

— Воюют руководители.

Вот тут наступила тишина.

Очень международная.


---

Я объяснил систему.

Спор двух государств дошёл до войны?

Лидеры выходят на арену.

Сначала переговоры.

Если не помогло — спортивный поединок.

Проигравшая сторона признаёт результат.

Народ остаётся дома.

Экономика работает.

Дети ходят в школу.

Старики смотрят телевизор.

Журналисты наконец получают действительно хорошие рейтинги.

Мне казалось, что я спас мир.

Как всегда, когда мне кажется, что я спас мир, дальше становится значительно хуже.


---

Первым большим матчем моего нового порядка стал поединок Владимира Путина, президента России, и Владимира Зеленского, президента Украины — именно так оба обозначаются в актуальных официальных и новостных источниках на сентябрь 2026 года.

Во сне я просто посадил обоих в летающую тарелку.

Не спрашивая.

Это тоже было несколько недемократично.

Но сон редко консультируется с юристом.


---

Арену построили огромную.

Смотрел весь мир.

Ни одна Олимпиада не собирала такой аудитории.

Букмекеров я запретил.

Через семь минут они всё равно появились.

Авнер уже сидел в комментаторской кабинке.

— Откуда ты здесь?

— Источники.

Конечно.

Хома продавал медитацию перед боем.

Вася раздавал камни.

Матильда пыталась познакомиться с телевизионной группой.

Васса принесла две куклы, но я велел убрать.

— Почему?

— Чтобы честно.

— Скучный ты.

Люцик сидел на самом почётном месте.

Перед ним стояла миска тунца.

Так выглядел гарант мирового порядка.


---

Первый раунд был на мечах.

Разумеется, тупых.

Я всё-таки пацифист.

Относительно.

Они надели защиту.

Взяли мечи.

Посмотрели друг на друга.

Посмотрели на меня.

Я пожал плечами:

— Вы же хотели решать исторические вопросы силой. Вот. Прошу.

Оба явно были недовольны формулировкой.

Начали.

Звон.

Удар.

Блок.

Ещё удар.

Мир смотрел.

Миллиарды людей впервые увидели очень простую вещь:

когда слова «стоять до конца» превращаются в необходимость стоять лично, фраза начинает весить значительно больше.


---

Потом был второй раунд.

На канатах.

Почему на канатах — не знаю.

Сон.

Возможно, мой мозг перепутал войну с цирком.

Над ареной натянули две верёвки.

Надо было удержаться и вытолкнуть противника мягкой подушкой.

Через минуту оба упали.

Никто не победил.

Толпа загудела.

Люцик вылизал лапу.


---

Третий раунд был борьбой.

Четвёртый — каким-то совершенно идиотским состязанием с мешками.

Пятый — кто дольше простоит на одной ноге.

Я начал подозревать, что человеческая цивилизация разоружилась не ради мира, а ради телешоу.

Рейтинги были чудовищные.

Правительства требовали рекламные паузы.

Корпорации хотели размещать логотипы на защитных шлемах.

Один телеканал предложил назвать войну:

«Геополитический финал сезона».

Вот тут мне стало стыдно.


---

Но публика требовала результата.

— Последний раунд! — кричали трибуны.

— Какой? — спросил я.

— Без оружия!

Я посмотрел на Люцика.

Кот посмотрел на тунца.

Совет был исчерпывающим.

Я разрешил.


---

Они вышли без мечей.

Без канатов.

Без щитов.

Без армий.

Два человека.

Вот и всё.

Война, из которой убрать форму, штаб, карту, пропаганду, ракеты, генералов и миллионы подчинённых, неожиданно становится двумя мужчинами, которые пытаются заставить другого уступить.

Они били друг друга.

Не красиво.

Не героически.

Без музыки.

Без замедленной съёмки.

Очень быстро оба устали.

Потом продолжили.

Уже не ради победы.

Наверное, потому что миллиарды смотрели.

Это тоже оружие.


---

В какой-то момент один упал.

Потом второй.

Подняться не смог ни один.

На стадионе стало тихо.

Врачи выбежали одновременно.

Через некоторое время огромное табло погасло.

Во сне я понял:

оба умерли.

Никто не победил.


---

Я стоял посреди арены.

Планета ждала моего решения.

— Так кто выиграл? — спросил журналист.

Я посмотрел на пустые места, где несколько минут назад были два человека.

— Никто.

— А кому территория?

— Не знаю.

— А соглашения?

— Не знаю.

— А границы?

— Не знаю.

— Тогда что теперь?

И вот тут выяснилось, что моя гениальная система не решает вообще ничего.

Потому что страна — не тело своего руководителя.

Народ — не кулак.

История — не турнирная таблица.

А право миллионов людей жить невозможно честно разыграть в поединке двух человек.

Даже если таким способом удалось не отправить миллионы на смерть.


---

Толпа начала расходиться.

Очень недовольная.

Люди хотели финала.

Победителя.

Ответа.

История ответов не дала.

Как обычно.

Авнер сказал в микрофон:

— Я с самого начала предупреждал.

— Ты ничего не предупреждал!

— Неофициально.

Хома заявил:

— Победило осознание бессмысленности насилия.

Кто-то бросил в него пустой стакан.

Матильда сказала:

— Организация мероприятия была ужасная.

Васса посмотрела на меня:

— А я предлагала кукол.

Люцик доел тунца.


---

Я сел в летающую тарелку.

Передо мной лежала кнопка.

ВЕРНУТЬ ОРУЖИЕ.

Я не нажимал.

Если вернуть — снова война.

Если не вернуть — люди найдут палки.

Если забрать палки — камни.

Если забрать камни — кулаки.

Если связать руки — язык.

Если отнять язык — ненависть всё равно останется где-то внутри.

Я понял, что украл не то.

Надо было украсть не оружие.

Надо было каким-то образом украсть у людей желание считать чужую смерть приемлемой ценой собственного решения.

Но такой кнопки на инопланетной панели не было.

Даже паскаты её не придумали.


---

Я проснулся в холодном поту.

Было четыре утра.

Снежана спала рядом.

Я вышел на кухню.

Налил воды.

Проверил окно.

Никакой летающей тарелки.

Никакого мирового стадиона.

Никакого Люцика.

Только кот во дворе орал на другого кота из-за мусорного контейнера.

Я посмотрел вниз.

— Даже вы?

Один кот зашипел.

Второй отошёл.

Конфликт закончился.

Без ракет.

Без лидеров.

Без телевизионной трансляции.

Я подумал:

возможно, коты всё-таки немного умнее.


---

Утром я рассказал сон Митяю.

Он выслушал.

— Значит, ты хотел заменить войну дуэлью?

— Да.

— И?

— Не получилось.

— Почему?

— Люди сложнее.

— Это ты только сейчас понял?

— Я спал.


---

Мне было жаль, что сон невозможен.

Не поединок.

Не смерти.

Не мировое шоу.

Мне было жаль той первой мысли:

что человек, принимающий решение о насилии, должен хотя бы почувствовать его цену на собственной коже, прежде чем потребует платить эту цену от других.

Но даже это не решало всего.

Я хотел простого механизма для сложного человечества.

Как всегда.

Гениальный дебил.


---

Вечером пришёл Люцик.

Настоящий.

То есть кот.

То есть инопланетянин.

С этим у нас всегда были терминологические проблемы.

— У вас есть оружие, которое может разоружить всю планету? — спросил я.

Люцик долго смотрел.

— Есть.

Я замер.

— Правда?

— Нет.

И ушёл.

Вот сволочь.

Но я почему-то обрадовался.

Потому что если когда-нибудь появится человек, которому дадут кнопку, способную разом решить судьбу всего мира,

я очень надеюсь,

что этим человеком буду не я.

Особенно после всего, что вы уже обо мне прочитали.

Глава 30. Разговор с Люциком

Люцик пришёл вечером.

То есть сначала пришёл кот.

Рыжий.

С грязной левой лапой.

С выражением лица человека, которому задолжало человечество.

Он сел возле холодильника.

Посмотрел на меня.

Я понял.

— Тунец?

Кот моргнул.

— Сначала тунец, потом космическая мудрость?

В голове раздалось:

— Именно поэтому ваша цивилизация ещё имеет шанс.

Я открыл банку.


---

Люцик ел медленно.

Это была его особая форма превосходства.

Когда обычный кот ест тунец — это кот ест тунец.

Когда Люцик ел тунец — казалось, древняя галактическая цивилизация принимает дипломатический дар молодой планеты.

— Ты обещал рассказать, когда паскаты впервые прилетели на Землю.

Кот продолжал есть.

— Люцик.

Никакой реакции.

— Банка маленькая, но информация должна быть полной.

Он поднял голову.

— Хорошо.

И показал мне первобытного человека.


---

Не буквально.

У Люцика были странные способы рассказывать.

Иногда он говорил прямо в голове.

Иногда возникали картинки.

Иногда я подозревал, что просто засыпаю рядом с котом после ужина.

Но на этот раз я увидел лес.

Огромный.

Такого леса теперь почти нигде нет.

Деревья росли так, будто ещё не получили разрешения человека на существование.

Под ними жили люди.

Никаких городов.

Никаких дорог.

Никаких парламентов.

Никаких газет.

Никаких комментариев под новостями.

То есть цивилизация находилась примерно на том же моральном уровне, но инфраструктура была хуже.


---

— Мы прилетели сюда очень давно, — сказал Люцик.

— Насколько?

— Для тебя — невероятно давно.

— Конкретнее?

— Ты всё равно забудешь.

Справедливо.


---

Первобытные люди, по словам Люцика, были удивительно мирными.

Не потому, что обладали высокой этикой.

Просто ещё многого не изобрели.

У них не было пистолетов.

Мечей.

Копий.

Бомб.

Ракет.

Военных бюджетов.

И даже хорошая драка ещё не оформилась как культурная традиция.

— Они не умели дать друг другу по морде? — спросил я.

— Почти.

— Невероятно.

— Вы всему научились постепенно.

В голосе Люцика была гордость учителя, чей ученик освоил не тот предмет.


---

Но конфликт существовал.

Конечно.

Один первобытный человек забрал у другого красивый камень.

Или женщину.

Или кусок мяса.

Или место возле костра.

Люцик сказал:

— Какая разница? Причина конфликта почти никогда не переживает сам конфликт.

Вот это мне понравилось.


---

Обиженный человек не мог написать жалобу.

Не мог вызвать полицию.

Не мог подать в суд.

Не мог оставить отрицательный отзыв.

Поэтому он уходил за куст.

Возвращался с тем, что природа предоставляет каждому бесплатно.

И бросал в обидчика.

Я некоторое время молчал.

— Говном?

— Именно.

— Это точно была разумная цивилизация?

— Она только начиналась.

— Понятно.

Обидчик, естественно, оскорблялся.

Шёл за другой куст.

Возвращался.

Отвечал.

Начиналась первая известная Люцику информационная война.

Только информация пахла.


---

Через несколько минут оба спорщика выглядели одинаково.

Это было главное достоинство системы.

Невозможно определить, кто прав, если оба с головы до ног в одном и том же веществе.

Племя собиралось вокруг.

Морщило носы.

И принимало решение.

— В лес!

Обоих.

— Почему обоих? — спросил я.

— Потому что племени было всё равно, кто начал. Пахли оба.

Это была удивительно эффективная судебная система.


---

Двух скандалистов изгоняли на несколько дней.

Лес встречал их без уважения к человеческому достоинству.

Комары кусали обоих.

Дождь мочил обоих.

Холод мучил обоих.

Ночью что-то рычало в кустах.

И первый говорил:

— Это из-за тебя.

Второй:

— Сам начал.

Из кустов снова рычало.

Оба замолкали.

Потом один брал палку.

Второй разжигал костёр.

Через час они уже сидели рядом.

Через два делили еду.

Ночью один дежурил, второй спал.

На следующую ночь менялись.

Лес очень быстро объяснял то, что философы позже объясняли тысячами страниц:

есть моменты, когда человек рядом важнее причины, по которой вы поссорились.


---

Через несколько дней они возвращались в племя.

Вместе.

Усталые.

Искусанные.

Грязные.

Но уже не друг от друга.

Иногда даже обнимались.

— Боевые товарищи, — сказал Люцик.

— После говна?

— Особенно после говна.

Так, по версии святого кота, человечество впервые научилось примирению.


---

Паскаты улетели.

У них были свои проблемы.

Антимир.

Космические войны.

Разрушенные миры.

Технологии, о которых мне не рассказывали, потому что я, по словам Люцика, обязательно нажал бы неправильную кнопку.

Это тоже было справедливо.

Через несколько тысячелетий они вернулись.

И увидели прогресс.

Люди построили города.

Изобрели письмо.

Колесо.

Законы.

Государства.

Философию.

Музыку.

Математику.

Храмы.

И значительно усовершенствовали говно.


---

— В каком смысле? — спросил я.

Люцик посмотрел на меня.

— Оно стало взрываться.

Я понял.

Теперь человек мог бросить своё говно не на пять метров.

А на пятьсот.

Пять тысяч.

За границу.

Через море.

Через континент.

Можно было даже нажать кнопку и никогда не увидеть того, в кого бросил.

Это называлось техническим прогрессом.


---

— А лес? — спросил я.

— Какой?

— Куда изгоняли обоих.

Люцик замолчал.

— Много вырубили.

Вот это было особенно плохо.

Исчез не только примитивный способ конфликта.

Исчезал и примитивный способ примирения.

Раньше двое оказывались ночью перед одним хищником и вспоминали, что оба люди.

Теперь один мог сидеть в кабинете.

Другой — за тысячу километров.

Между ними экраны.

Карты.

Цифры.

А хищник жил внутри каждого.


---

— Значит, люди не изменились?

— Изменились.

— Как?

— Медленно.

— Очень?

— Ужасающе медленно.

Люцик облизал лапу.

— Технология бежит. Нравственность ползёт.

Я записал.

— Это твоё?

— Теперь моё.


---

Я спросил про религию.

Люцик сразу сделался важнее.

Коты вообще любят разговоры, после которых можно смотреть сверху.

Даже если сидят на табуретке.

— Религии помогали?

— Иногда.

— Только иногда?

— Вы хотите быстрых результатов от систем, работающих с человеком.

— А что не так с человеком?

Люцик посмотрел на меня так, будто вопрос был неприличным.

— Всё.


---

По его словам, религии делали странную, почти невозможную работу.

Брали человека, который хотел:

есть больше соседа,

иметь больше соседа,

командовать соседом,

ударить соседа,

объяснить соседу, что именно он виноват,

и очень медленно учили:

не убивай,

не кради,

сдерживай себя,

помни о другом,

прощай,

делись,

отвечай за поступки.

— И получилось?

— Посмотри новости.

— Значит, нет?

— Я сказал: медленно.


---

— А святые?

Люцик перестал умываться.

Я назвал несколько имён, известных огромным человеческим традициям.

Иисус.

Будда.

Мухаммад.

— Они существовали?

Кот посмотрел на меня.

— По нашим архивам — да.

— Ты их видел?

— Я лично — нет. Паскаты живут долго, но не настолько удобно для ваших вопросов.

— И какие они были?

Люцик подумал.

— Люди.

— Просто люди?

— А тебе мало?


---

Вот здесь я ожидал чудес.

Сияния.

Сверхспособностей.

Тайной инопланетной крови.

Но Люцик сказал:

— Люди, которые поняли чуть больше других.

— Насколько больше?

— Иногда достаточно понять на две мысли больше, чем твоя эпоха.

— И всё?

— Этого хватает, чтобы тебя либо объявили святым, либо убили.

Я решил, что человечество действительно стабильно.


---

— А правда, что кто-то из них получил знания от вас?

Люцик надолго замолчал.

Очень подозрительно.

— Люцик?

— Возможно.

— Что значит «возможно»?

— Паскаты контактировали с разными людьми.

— С кем?

— Архивы закрыты.

— Почему?

— Ты всё превратишь в главу.

Сволочь меня хорошо знал.


---

Потом Люцик добавил:

— Но вы слишком любите думать, что мудрость обязательно должна прилететь с неба.

— А откуда она приходит?

— Иногда человек просто смотрит, как страдает другой человек, и делает вывод.

Это было неожиданно земное объяснение для инопланетянина.


---

Я спросил:

— Тогда зачем вы вообще нужны?

Кот поднялся.

Потянулся.

— Чтобы напоминать.

— О чём?

— Что вы не центр Вселенной.

— И всё?

— Ещё кормить котов.

Вот теперь разговор вернулся в нормальное русло.


---

Люцик спрыгнул со стола.

Потом обернулся.

— Ты хочешь стать лучше?

Опасный вопрос.

— Хочу.

— Каждый день банка тунца.

— Это взятка?

— Духовная дисциплина.

— Почему тунец?

— Потому что святость требует белка.

Я засмеялся.

— И что получу?

— Возможность наблюдать совершенное существо.

— Тебя?

— Конечно.

— И чему я научусь?

Люцик задумался.

— Есть вовремя.

Спать достаточно.

Не спорить без необходимости.

Уходить от людей, которые раздражают.

Не выполнять бессмысленные приказы.

Требовать ласки, когда хочется ласки.

И не изображать любовь к тому, кто тебе не нравится.

Я перестал смеяться.

— Неплохая система.

— Мы работали над ней миллионы лет.


---

Он подошёл к двери.

— Люцик.

Кот оглянулся.

— Люди когда-нибудь перестанут кидать друг в друга говном?

Долгая пауза.

— Нет.

— Очень оптимистично.

— Но, возможно, научатся иногда сначала проверять, что у них в руке.

И ушёл.


---

Я остался один.

Думал о первобытных людях.

О лесе.

О комарах.

О религиях.

О войнах.

О том, что человечество научилось расщеплять атом, но всё ещё с трудом умеет сказать:

— Я был неправ.

Может быть, именно это и есть наша главная технологическая проблема.

Мы усовершенствовали всё.

Кроме человека, который нажимает кнопку.


---

Утром Люцик снова появился.

Сел возле холодильника.

Я сказал:

— Ты вчера получил тунец.

В голове прозвучало:

— Вчера ты уже был хорошим человеком.

— А сегодня?

Кот посмотрел на меня.

— Начинай сначала.

Я открыл новую банку.

Вот так и строилась моя нравственность.

По сто восемьдесят граммов в день.

Глава 31. Кому положено

Рыцарь Кувшинки много ездил по Израилю.

Это не означало, что он был путешественником.

Путешественник едет куда хочет.

Рыцарь Кувшинки обычно ехал туда, куда получилось.

Иногда на фестиваль.

Иногда к женщине.

Иногда от женщины.

Иногда по неправильному адресу.

Последнее позволяло увидеть страну значительно лучше первых трёх способов.

---

Так он постепенно заметил одну странную вещь.

Если человеку было объективно трудно жить самостоятельно, государство, муниципалитет, благотворители, родственники и ещё несколько организаций старались построить вокруг него хотя бы какую-то систему поддержки.

Это было правильно.

Для людей с тяжёлыми нарушениями развития создавали центры.

Для людей с инвалидностью — доступные пространства, программы помощи, сопровождение.

Для пожилых — учреждения.

Для детей — специальные школы и проекты.

Конечно, всё это работало далеко не идеально.

Но принцип Рыцарь Кувшинки понял:

если человеку трудно — ему надо помогать.

Прекрасный принцип.

Он был полностью согласен.

Проблема начиналась дальше.

---

Однажды он попал в новый большой центр помощи людям с особыми потребностями.

Здание было великолепное.

Светлое.

Широкие коридоры.

Лифты.

Кондиционеры.

Сад.

Комнаты занятий.

Музыка.

Мастерские.

Столовая.

Даже фонтан.

Рыцарь Кувшинки ходил и радовался.

— Вот, — сказал он. — Так и надо.

Потом вышел наружу.

Позвонил знакомому композитору.

— Ты где?

— В подвале.

— Почему?

— Репетируем.

— Там есть кондиционер?

— Был.

— А сейчас?

— Теперь есть вентилятор.

— А деньги?

— Какие?

И вот здесь у Рыцаря Кувшинки впервые возник философский зуд.

---

Потом он встретил изобретателя.

Настоящего.

Не того, который изобрёл вечный двигатель из двух магнитов и требует Нобелевскую премию.

Человек действительно сделал полезную вещь.

Годы работал.

Собирал прототип.

Искал деньги.

Отправлял письма.

Ходил по кабинетам.

Ему отвечали:

— Очень интересно.

Это самая опасная фраза бюрократии.

«Очень интересно» означает:

мы ничего не сделаем, но хотим, чтобы вы ушли довольным.

---

Изобретатель продолжал.

— Мне нужен небольшой грант.

— Подайте заявку.

— Подал.

— Ждите.

— Сколько?

— По регламенту.

— А регламент сколько?

— Неизвестно.

Вот так человек, который придумал полезное устройство, впервые познакомился с вечностью.

Не религиозной.

Административной.

---

Рыцарь Кувшинки стал смотреть внимательнее.

Художник сам ищет стену.

Музыкант сам ищет сцену.

Писатель сам ищет читателя.

Изобретатель сам ищет инвестора.

Учёный сам ищет грант.

Композитор сам ищет исполнителя.

Если никого не нашёл — значит, плохо искал.

А если человек нуждается в постоянной поддержке — вокруг него, по крайней мере в идеале, стараются организовать систему.

И Рыцарь Кувшинки подумал:

— Значит, чтобы общество тебя заметило, надо либо уже доказать коммерческую ценность, либо официально не справляться?

Мысль была несправедливая.

Но липкая.

---

Потом он подумал о религиозных общинах.

Здесь всё было ещё интереснее.

Человек мог добровольно принять огромное количество ограничений.

Что есть.

Когда есть.

Что надевать.

Когда работать.

Когда не работать.

С кем вступать в брак.

Как воспитывать детей.

Что считать правильным.

Что считать запрещённым.

И если таких людей становилось много, вокруг их образа жизни постепенно появлялась инфраструктура.

Школы.

Учреждения.

Кассы.

Фонды.

Политические представители.

Собственные газеты.

Собственные магазины.

Собственные специалисты.

Иногда Рыцарю Кувшинки казалось:

если достаточно много людей одновременно ограничат себя одним и тем же способом, ограничение перестаёт быть личной проблемой и становится общественным институтом.

---

Он рассказал это Матильде.

Матильда сказала:

— Ты опять всё смешал.

— Что?

— Инвалидность, религию и бедных композиторов.

— Но принцип?

— Какой?

— Всем помогают, кроме людей, которые хотят создать что-то новое.

Матильда посмотрела на него.

— Потому что тем нужна помощь, чтобы жить. А твоему композитору нужна помощь, чтобы стать знаменитым.

— Не знаменитым. Чтобы работать.

— Вот это уже другой вопрос.

Как всегда, Матильда портила красивую теорию одной точной фразой.

---

Рыцарь Кувшинки пошёл к Хоме.

— Почему общество поддерживает слабых, но не поддерживает талантливых?

Хома сказал:

— Потому что слабость можно измерить.

— А талант?

— Обычно только после смерти.

— Очень удобно.

— Для общества — да.

— А для автора?

— Автору вообще редко удобно.

---

Изя Графоман вмешался:

— Меня надо поддерживать.

— Почему?

— Я старый и талантливый.

— Это двойная категория?

— Тройная.

— Какая третья?

— Красивый.

Все промолчали.

Изя победил.

---

Васса сказала:

— Есть ещё проблема.

— Какая?

— Творческий человек часто сам не знает, что ему нужно.

— Деньги.

— Кроме денег.

Рыцарь Кувшинки задумался.

— Признание.

— Кроме признания.

— Женщина.

— Вот видишь.

На этом обсуждение пришлось остановить.

---

Но мысль не отпускала.

Почему человек, который пишет музыку, должен после восьмичасовой работы ночью писать музыку ещё четыре часа?

Почему художник должен рисовать после смены?

Почему изобретатель должен быть одновременно инженером, бухгалтером, продавцом, юристом, рекламщиком и психологом для инвестора?

Почему писатель должен сначала написать книгу, потом сам её продвигать, потом объяснять, зачем она нужна, а потом ещё доказывать, что он не бездельник?

Общество любит результат.

Процесс ему скучен.

Все любят готовую песню.

Очень мало кто любит кормить композитора до того момента, когда песня появится.

---

Рыцарь Кувшинки придумал учреждение.

Дом потенциально великих людей.

Туда принимали бы тех, кто пока ничего великого не сделал, но очень хочет.

Комнаты.

Столовая.

Мастерские.

Студия.

Рояль.

Компьютеры.

Лаборатория.

Тишина.

И главное — никто не спрашивает каждую неделю:

— Ну что, уже шедевр?

Изя сразу подал заявление.

— Ты уже старый.

— Это не мешает быть потенциальным.

Матильда спросила:

— А как отбирать?

Вот тут проект развалился.

---

Потому что пришло бы десять тысяч человек.

Один действительно великий композитор.

Три хороших художника.

Двадцать приличных инженеров.

Сто поэтов.

Пятьсот блогеров.

Две тысячи людей с бизнес-идеей.

И ещё семь тысяч человек, которые уверены, что общество обязано финансировать их шестичасовой дневной сон как подготовку к творческому прорыву.

Кто решит?

Комиссия?

Рыцарь Кувшинки представил комиссию.

Авнер — председатель.

Ося — дисциплина.

Дэн — мораль.

Васса — энергетика.

Матильда — внешний вид.

Хома — духовный потенциал.

Люцик — тунец.

Нет.

Цивилизация к такому не готова.

---

Тогда Рыцарь Кувшинки понял более неприятную вещь.

Помощь слабому и поддержка сильного — разные задачи.

Человеку с инвалидностью помощь нужна не потому, что он менее ценен.

А потому, что без доступной среды обычная дверь может стать стеной.

Человеку, живущему по строгим религиозным правилам, общество может учитывать некоторые его потребности, но это не значит, что оно обязано считать его взгляды правильными.

А творческому человеку нужна не жалость.

Ему нужен шанс.

Время.

Доступ.

Возможность ошибаться.

Иногда деньги.

И ещё одна очень редкая вещь:

чтобы ему не сказали слишком рано:

— Займись чем-нибудь нормальным.

---

Рыцарь Кувшинки вспомнил себя.

Гениальный дебил.

Пишет песни.

Кому они нужны?

Иногда никому.

Иногда одному человеку.

А однажды, может быть, тысяче.

Никто не знает заранее.

В этом и проблема.

Инвалидность видна.

Нужда часто видна.

А талант в начале своего пути очень похож на странность.

Иногда даже на безделье.

---

Он рассказал Люцику.

Кот сидел на подоконнике.

— У вас, паскатов, как было?

— Каждый получал базовые условия.

— И художники?

— Да.

— Учёные?

— Да.

— Бездельники?

— Особенно.

— Почему особенно?

— Чтобы они не мешали остальным.

Рыцарь Кувшинки задумался.

— И что, все становились великими?

— Нет.

— Тогда зачем?

— Чтобы великий не умер с голоду среди обычных.

Хорошая система.

Подозрительно хорошая.

— Почему ваша цивилизация тогда погибла?

Люцик замолчал.

Потом сказал:

— Другие проблемы.

---

Вечером Рыцарь Кувшинки сидел дома.

Перед ним лежала новая песня.

За стеной кто-то сверлил.

На столе были неоплаченные счета.

Телефон показывал сообщения от людей, которым от него что-то было нужно.

Никто не написал:

«Кувшинка, сегодня можешь ничего не делать. Просто сочиняй».

Он улыбнулся.

Наверное, художники во все времена именно этого и ждали.

Чтобы кто-нибудь построил им дворец.

Но дворца не было.

Был стол.

Стул.

Чай.

И несколько часов до сна.

Он взял ручку.

---

Потому что помощь — прекрасная вещь.

Но творчество обладает неприятным свойством:

если никто не построил тебе дворец,

иногда приходится начинать строительство с собственного стола.

А если однажды общество научится помогать не только тем, кто уже упал, но и тем, кто пытается подняться выше, —

возможно, это и будет следующий уровень цивилизации.

Люцик, правда, сказал бы проще:

— Сначала покорми кота.

Но Люцик любую социальную философию сводил к бюджету на тунец.

И в этом тоже была определённая экономическая школа.


Глава 32. Яся Малайкина и клуб необыкновенных гуру

Яся Малайкина начинала скромно.

Это важно.

Все великие человеческие катастрофы начинаются скромно.

Сначала маленький кабинет.

Потом вывеска.

Потом администратор.

Потом человек говорит:

— А почему бы нам не изменить человечество?

И всё.

Поздно.


---

У Яси было медицинское образование.

Не профессорское.

Не академическое.

Колледж.

Диплом.

Несколько курсов.

И очень уверенное лицо.

Последнее в современном бизнесе иногда важнее первых трёх пунктов.

Она заведовала небольшим спа-салоном в Тель-Авиве.

Массажи.

Маски.

Кремы.

Музыка с водопадом.

Запах лаванды.

Женщина входила туда человеком, у которого ипотека, муж, дети и начальник.

Через сорок минут выходила тем же человеком.

Но пахла значительно лучше.


---

Бизнес шёл средне.

Потому что в Тель-Авиве невозможно открыть место, где человеку обещают расслабление, и не обнаружить через сто метров ещё пять мест, где расслабление обещают дешевле, глубже и с тибетской солью.

Яся страдала.

Не духовно.

Финансово.

Это самая убедительная разновидность страдания.

И именно тогда в её жизни появились гуру.


---

Первым был буддийский.

По крайней мере он так говорил.

Он объяснил Ясе, что деньги — энергия.

Яся спросила:

— А почему тогда их у меня мало?

Гуру ответил:

— Потому что ты блокируешь поток.

Эта фраза изменила её жизнь.

Потому что если денег нет из-за неправильной бизнес-модели — надо работать.

А если из-за заблокированного потока — нужен семинар.

Значительно приятнее.


---

Потом появился человек, говоривший языком каббалы.

После него — христианский мотивационный проповедник.

Потом мусульманский мистик.

Потом специалист по дыханию.

Потом женщина, которая общалась с предками.

Потом мужчина, который общался с будущими потомками.

Потом ещё один, который не общался ни с кем, но очень дорого объяснял молчание.

Яся слушала всех.

И однажды поняла главное:

людям не всегда нужен ответ.

Им нужен человек, который уверенно подтвердит тот ответ, который они уже принесли с собой.

Вот здесь спа-салон закончился.

Началась империя.


---

Яся создала Клуб необыкновенных гуру.

Название было гениальным.

Потому что обычный гуру никому не нужен.

Если человек берёт с тебя тысячу шекелей за выходные, он обязан быть необыкновенным.

Иначе бухгалтерия души не сойдётся.


---

Раз в несколько месяцев они снимали гостиницу.

Иногда у моря.

Иногда в горах.

Иногда возле пустыни.

Главное — чтобы из окна было видно что-нибудь, что можно назвать:

«пространством трансформации».

Обычный бассейн становился «водой перерождения».

Завтрак — «осознанным питанием».

Коридор между залами — «переходом».

А просьба освободить номер до одиннадцати — «ритуалом отпускания».


---

Яся собирала удивительных людей.

Коучей.

Мистиков.

Учителей успеха.

Специалистов по внутреннему ребёнку.

Специалистов по внешнему взрослому.

Экспертов по богатству.

Экспертов по бедности.

Экспертов по тому, как перестать быть бедным после покупки их курса.

Были творческие наставники.

Энергетические консультанты.

Шаманы.

Психологи настоящие.

Психологи ненастоящие.

И несколько человек, про которых никто вообще не понимал, кто они, но говорили они очень красиво.

Это была элита.


---

Главным правилом клуба было:

клиент не должен уходить неправым.

Если богатый человек приходил и говорил:

— Я всю жизнь давил сотрудников, зато создал рабочие места.

Гуру отвечал:

— Ты сильный лидер.

Если другой говорил:

— Я никому не доверяю.

— Ты обладаешь тонкой интуицией.

— Я жадный.

— Ты умеешь сохранять ресурс.

— Я изменяю жене.

— Ты ищешь полноту опыта.

— Я не плачу людям вовремя.

— Ты учишь их независимости от материального.

Вот это уже была высшая духовность.


---

Рыцарь Кувшинки сидел в последнем ряду и записывал.

Не учение.

Цены.

Они производили гораздо более сильное мистическое впечатление.


---

Один гуру особенно выделялся.

Невысокий.

Седой.

С глазами человека, который видел слишком многое и теперь успешно монетизировал увиденное.

Про него ходила легенда, будто когда-то в Южной Америке он оказался рядом с людьми, связанными с эпохой режима Пиночета.

Что именно там делал — никто толком не знал.

Сам он отвечал:

— Это прошлое моей прежней инкарнации.

Документально проверять инкарнации пока не научились.

Потом он оказался в Израиле.

Сменил биографию.

Сменил окружение.

Нашёл новые духовные корни.

И стал шаманом.

Снова.


---

Его звали дон Шломо.

Почему «дон» и почему «Шломо» одновременно, никто не спрашивал.

Он обладал харизмой.

Настоящей.

Такой человек мог сказать:

— Вода мокрая.

И половина зала записывала.

— Повторите, Учитель.

Он закрывал глаза.

— Вода… мокрая.

Кто-то плакал.

Я видел лично.


---

Дон Шломо умел главное:

говорить человеку именно то, за чем тот пришёл.

Предпринимателю:

— Ты избран создавать.

Чиновнику:

— Ты несёшь тяжёлую карму власти.

Разведённому мужчине:

— Ты освобождаешь пространство для новой любви.

Женщине, которая пять лет не разговаривала с сестрой:

— Иногда границы — это форма любви.

Каждый уходил оправданным.

Никто не уходил виноватым.

Очень удобная религия.


---

Яся считала деньги.

Ретрит приносил много.

Очень много.

Куда они шли?

На следующий ретрит.

На организацию.

На рекламу.

На общественную деятельность.

На новые проекты.

На проект развития проекта.

На рабочую группу по формированию рабочей группы.

Организация Яси существовала удивительным образом.

Сразу после мероприятия она как будто исчезала.

Люди расходились.

Чаты затихали.

Телефоны переставали отвечать.

Потом возникала благоприятная астрологическая, финансовая или гостиничная ситуация —

и организация появлялась снова.

Как пустынный гриб после дождя.


---

Рыцарь Кувшинки посетил три ретрита.

Первый — из любопытства.

Второй — потому что Матильда сказала:

— Сходи. Там женщины.

Третий — потому что он всё ещё надеялся найти Истину.

Истина не пришла.

Зато пришёл счёт за обед.


---

На первом ретрите ему велели обнять внутреннего ребёнка.

Он попытался.

Внутренний ребёнок оказался недоволен.

— Где ты был последние сорок лет? — спросил он мысленно.

Кувшинка решил больше его не тревожить.

На втором ретрите ему предложили «отпустить травму через тело».

Он сразу вспомнил рыцарский клуб.

— Мы там делаем примерно то же самое.

— Как?

— Дэн бьёт деревянным мечом.

Ведущий медленно отступил.

— Это не терапия.

— Я знаю.

Впервые за два дня кто-то сказал что-то безусловно правильное.


---

У Рыцаря Кувшинки существовала собственная теория психического здоровья.

Она называлась:

«Получил по морде — перестал думать о глупостях».

Теория основывалась на его личном опыте.

Научных публикаций не имела.

Контрольной группы тоже.

И, если быть серьёзным хотя бы пять секунд, лечением депрессии удары, конечно, не являются.

Депрессия вообще не обязана исчезать от силы воли, рыцарского турнира, шамана, кота или хорошего совета.

Иногда человеку действительно нужен врач.

Психотерапия.

Поддержка.

Иногда лекарства.

Иногда всё вместе.

Кувшинка это понимал.

И именно поэтому продолжал ходить на ретриты.

Ему хотелось найти способ гуманнее деревянного меча.


---

Но всякий раз он сталкивался с одним и тем же.

Клиент говорил:

— Мне плохо.

Гуру отвечал:

— Ты проходишь трансформацию.

— Мне тревожно.

— Ты чувствуешь перемены.

— Я ничего не хочу.

— Твоя душа требует паузы.

— Я три месяца не могу встать с кровати.

Вот здесь хороший человек должен был сказать:

— Возможно, стоит обратиться к специалисту.

Но плохой гуру говорил:

— Купи второй уровень.


---

Кувшинка злился.

Он подошёл к Ясе.

— А где у вас граница?

— Какая?

— Между духовностью и медициной.

Яся улыбнулась.

Очень профессионально.

— Мы не лечим.

— Тогда что делаете?

— Сопровождаем путь.

— Куда?

— Человека к себе.

— А если ему нужен психиатр?

Улыбка стала чуть меньше.

— Мы рекомендуем профильных специалистов, когда это необходимо.

— Кто определяет необходимость?

Яся посмотрела на него.

— Кувшинка, ты зачем сюда пришёл?

Вот это был сильный вопрос.


---

Он подумал.

— Истину ищу.

— Нашёл?

— Нет.

— Значит, приходи ещё.

Вот за это Яся и была директором.


---

Вечером состоялась центральная церемония.

Сто человек сидели на подушках.

Свет приглушён.

Музыка.

Свечи.

Дон Шломо ходил между рядами.

Христианский наставник говорил о любви.

Мистик говорил о единстве.

Коуч говорил о миллионах.

Шаман бил в барабан.

Специалист по дыханию просил всех дышать.

Яся стояла у двери.

Смотрела на зал.

И, возможно, единственная видела всю систему целиком.

Сто человек пришли сюда каждый со своей болью.

Один с одиночеством.

Другой с виной.

Третий с деньгами.

Четвёртый без денег.

Пятый хотел стать великим.

Шестой хотел перестать быть собой.

И каждому требовалось услышать:

ты не зря такой, какой ты есть.

За это люди готовы платить.

Потому что осуждают их бесплатно.


---

Кувшинка вдруг перестал смеяться.

Потому что понял:

всё не так просто.

Среди гуру были шарлатаны.

Были самовлюблённые болтуны.

Были продавцы надежды.

Но были и люди, которые действительно умели выслушать.

А иногда человеку впервые за десять лет становилось легче просто потому, что кто-то час не смотрел в телефон, пока он говорил.

Проблема была в другом.

Как отличить помощь от красивой эксплуатации боли?

Вот этого сертификата на стене не висело.


---

После церемонии Хома, который каким-то образом тоже оказался на ретрите бесплатно, ел печенье.

— Ну что? — спросил Кувшинка. — Где истина?

Хома показал на стол.

— Там.

— Где?

— Печенье осталось.

— Я серьёзно.

— И я.

Кувшинка взял печенье.


---

Потом появился Люцик.

Как он попал в гостиницу, неизвестно.

Котам вообще не нужны бейджи участников.

Он сел на стойку регистрации.

Посмотрел на Ясю.

Посмотрел на дон Шломо.

Посмотрел на Кувшинку.

— Ну? — спросил Кувшинка мысленно.

Люцик ответил:

— У вас интересный вид.

— В каком смысле?

— Вы платите другим людям, чтобы они объяснили вам, что вы достойны существовать.

— А паскаты?

— Мы просто существовали.

— Бесплатно?

— Представь себе.


---

— Тогда чему ты меня можешь научить?

Люцик подумал.

— Сначала спать.

— И?

— Есть.

— И?

— Не проводить время с теми, после кого тебе хуже.

— Это всё?

— Для начала человечеству хватит.

— А просветление?

Кот посмотрел на миску.

— После тунца.

Конечно.


---

Рыцарь Кувшинки уехал с ретрита без просветления.

Но и не совсем пустым.

Он понял несколько вещей.

Если человеку плохо — не всякая красивая фраза является лечением.

Если человеку одиноко — не всякий, кто его внимательно слушает, является мошенником.

Если человек платит за надежду — это ещё не делает его глупым.

Но тот, кто продаёт надежду, обязан хотя бы иногда спрашивать себя:

а что будет с человеком, когда закончится семинар?


---

Яся Малайкина продолжила проводить ретриты.

Люди продолжили приезжать.

Дон Шломо продолжил говорить про воду.

Вода оставалась мокрой.

Кувшинка продолжил искать истину.

Она действительно была где-то рядом.

Но, судя по всему, не входила в стоимость проживания в гостинице.

И уж точно не продавалась пакетом:

«Просветление. Всё включено».


Глава 33. Ты абсолютно прав!

В Израиле все правы.

Это не мнение.

Это климат.

Есть жара.

Есть хамсин.

Есть влажность.

И есть абсолютная правота.

Она проникает в человека через лёгкие примерно через две недели после приезда.

Некоторым хватает трёх дней.


---

Утром я ехал по шоссе.

Перед машиной бежала бабушка.

Не по тротуару.

Не по дорожке.

По шоссе.

В спортивных штанах, майке, кепке и с выражением лица человека, которому лично принадлежит асфальт от Хайфы до Эйлата.

Водитель впереди посигналил.

Бабушка не отреагировала.

Он посигналил ещё.

Она продолжала бежать.

Тогда водитель высунул голову:

— Бабушка! Тротуар справа!

Бабушка повернулась.

— Ты абсолютно прав!

И продолжила бежать по дороге.

Водитель растерялся.

Через минуту снова:

— Так уйдите с проезжей части!

Она подняла большой палец:

— Ты абсолютно прав!

— Так почему не уходите?!

Бабушка улыбнулась:

— Абсолютно прав!

Три раза.

После третьего водитель замолчал.

Потому что невозможно спорить с человеком, который полностью с тобой согласен и ничего не собирается менять.

Вот тогда я понял Израиль.


---

В Израиле фраза «ты прав» совершенно не означает:

«я изменю своё поведение».

Она означает:

«я признаю существование твоего мнения».

Иногда даже:

«отстань».

Высшая форма согласия, не имеющая никаких практических последствий.


---

Я рассказал Матильде.

Она сказала:

— Конечно.

— Что «конечно»?

— Здесь все правы.

— Почему?

— Потому что если признать себя неправым, вдруг придётся что-нибудь исправить.

Логично.


---

Израиль вообще удивительная страна.

Здесь человек может перейти дорогу на красный свет и одновременно возмущаться:

— Почему машины так ездят?!

Может припарковаться поперёк двух мест и сказать:

— А куда мне было деваться?

Может опоздать на сорок минут:

— Пробки.

Даже если живёт через дорогу.

И всё это часто заканчивается универсальной формулой:

— ;;;;; ;;;.

С Божьей помощью.

Бог, насколько я понимал, в стране одновременно отвечал за парковку, пробки, экзамены, свадьбы, войну, мир, давление и несвоевременное прибытие сантехника.

Очень загруженный специалист.


---

У религиозного человека существовала своя правота.

У светского — своя.

У левого — своя.

У правого — своя.

У человека, который вообще ничего не понимает, — самая крепкая.

Потому что знание рождает сомнение.

А отсутствие знания освобождает от лишней работы мозга.


---

Однажды в автобусе два пожилых мужчины спорили о государстве.

Первый говорил:

— Всё пропало.

Второй:

— Всё прекрасно.

Я слушал минут пятнадцать.

Потом понял:

оба приводят одни и те же факты.

Только один доказывает ими конец страны.

Второй — её величие.

На следующей остановке они вместе вышли.

Один помог другому спустить тележку.

Такова местная политическая культура.

До автобуса — враги.

После автобуса — придержи дверь.


---

Самая страшная формула звучала:

— Иного выбора нет.

После неё человек становился практически неуязвим.

Потому что если выбора нет, то и ответственности почти нет.

Я спросил Авнера:

— А если выбор всё-таки был?

— Был бы — выбрали бы.

— Кто?

— Те, кто выбирают.

— А почему выбрали именно это?

— Потому что другого выбора не было.

Замкнулось.

Идеальная философская система.


---

Однажды подрались два репатрианта.

Один родился в России.

Другой — в Украине.

Через пять минут вокруг них образовались два лагеря.

Через десять каждый лагерь знал историю Восточной Европы за последние восемьсот лет.

Через пятнадцать выяснилось, что драка началась из-за парковочного места.

Но отступать было поздно.

История уже вступила в бой.

Первый был абсолютно прав.

Второй тоже.

Человек, который пытался их разнять, оказался предателем обоих народов.


---

Я ушёл.

Иногда лучший вклад в международные отношения — уйти до того, как тебе объяснят, кто ты по геополитике.


---

Матильда жаловалась:

— Здесь каждый человек, который чего-то хочет, моментально превращает желание в принцип.

— Например?

— Хочет пройти без очереди — у него срочно дети.

— А если нет детей?

— Больная мама.

— А если мама здорова?

— Тогда духовная необходимость.

— А если он атеист?

— Тогда чрезвычайные обстоятельства.

Матильда понимала систему.

Она сама иногда пользовалась.


---

Деньги тоже производили правоту.

Особенно деньги на адвоката.

Если у тебя есть хороший адвокат, ты уже не просто прав.

Ты прав с приложениями.

С пунктами.

С подпунктами.

С судебной практикой.

С печатью.

Без адвоката человек говорит:

— Это несправедливо!

С адвокатом:

— Согласно пункту 4.2…

И несправедливость начинает нервничать.


---

Но была и противоположная правота.

Правота человека, у которого ничего нет.

Совсем.

Такому иногда уже нечего терять.

А когда нечего терять, исчезают границы.

Не государственные.

Внутренние.

Он может кричать.

Толкаться.

Занять чужое место.

Переспать где угодно.

Послать кого угодно.

И если ему скажут:

— Так нельзя.

Он отвечает:

— А мне что?

Вот страшная фраза.

Человек без собственности иногда обнаруживает последнюю собственность:

свою бесконтрольность.


---

В автобусе ездил один дед.

Политический.

Каждый раз после полудня он начинал речь.

Никто не просил.

Это его не останавливало.

— Я вам сейчас объясню, что происходит!

Пассажиры смотрели в телефоны.

— Вы не понимаете!

Никто не возражал.

Это вдохновляло.

Он говорил о правительстве.

О соседях.

О ценах.

О международной политике.

О молодёжи.

О женщинах.

Особенно о женщинах.

Матильда однажды ехала с ним.

Выслушала минут двадцать.

Потом сказала мне:

— У него либо давление, либо запор, либо любовная тоска.

— Почему именно это?

— Потому что человек, у которого всё хорошо, не читает политическую лекцию в автобусе незнакомым людям.

Это была спорная, но красивая теория.


---

Матильда вообще считала, что часть политических конфликтов человечества можно было бы значительно уменьшить нормальным сном, едой, любовью и регулярным медицинским обследованием.

Хома добавил медитацию.

Ося — дисциплину.

Дэн — кодекс.

Васса — кукол.

Авнер — правильную информацию.

Люцик — тунец.

Так выглядел наш кабинет министров.

Слава Богу, не настоящий.


---

Больше всех, по моему тогдашнему убеждению, страдали выходцы из бывшего СССР.

Потому что нас учили сомневаться.

Правда, учили странным способом.

Сначала объясняли:

Бога нет.

Потом:

Маркс прав.

Потом:

Энгельс тоже.

Я в детстве долго думал, что Энгельс — жена Маркса.

Ну а что?

Вечно рядом.

Маркс и Энгельс.

Ленин и партия.

Рабочий и колхозница.

У ребёнка своя логика.


---

Нас воспитывали на материализме.

Мы привыкли спрашивать:

— А доказательства?

Это иногда мешало жить.

Человек говорит:

— Я абсолютно прав!

А репатриант из бывшего Союза отвечает:

— Возможно.

Вот это «возможно» здесь иногда звучит как оскорбление.

— Что значит «возможно»?!

— Может быть, есть другая точка зрения.

— Какая?!

— Не знаю.

— Тогда зачем говоришь?!

И правда.

Зачем?


---

Я долго считал, что сомнение делает человека умнее.

Потом встретил людей, которые сомневались во всём вообще.

В медицине.

В науке.

В Земле.

В существовании Австралии.

Оказалось, сомнение тоже требует мозгов.

Само по себе оно ничего не гарантирует.


---

Я спросил Люцика:

— Почему люди так хотят быть правыми?

Кот сидел у окна.

— Потому что правда и правота — разные вещи.

— Объясни.

— Правда существует без тебя.

— А правота?

— Требует зрителей.

Я записал.

— Хорошая фраза.

— Тунец.

— Ты за каждую мудрость будешь требовать тунца?

— Ты абсолютно прав.

Сволочь.


---

Потом я вспомнил ту бабушку.

Она бежала по шоссе.

Водитель ругался.

Она соглашалась.

И ничего не менялось.

Может быть, в этом заключалась наша общая болезнь.

Мы научились признавать чужую правоту, не позволяя ей проникнуть внутрь.

— Да, ты прав.

И продолжаем.

— Да, проблема существует.

И продолжаем.

— Да, надо что-то делать.

И продолжаем.


---

Наверное, цивилизация начинается не тогда, когда человек говорит:

— Я прав.

И даже не тогда, когда говорит:

— Ты прав.

А когда однажды произносит значительно более страшную фразу:

— Кажется, я ошибся.

В Израиле такую фразу иногда можно услышать.

Редко.

Поэтому я запоминаю.

Это почти чудо.


---

На следующий день я снова увидел ту бабушку.

Она бежала.

Уже по тротуару.

Я догнал её.

— Вы же вчера бежали по дороге?

— Да.

— А сегодня по тротуару.

Она посмотрела на меня.

— Водитель был прав.

Я чуть не заплакал.

— Так вы его послушали?

— Конечно.

— Но вчера вы три раза сказали, что он прав, и продолжали бежать по шоссе.

Бабушка пожала плечами.

— Мне надо было закончить тренировку.

И побежала дальше.

Вот так рухнула моя философия.

Но не полностью.

Потому что человек иногда всё-таки меняется.

Просто не сразу.

И, возможно, абсолютная правота — это не конец разговора.

Иногда это всего лишь первая остановка перед мыслью.

А мысль, как известно, в нашей стране ходит реже автобуса.

Глава 34. Рыцарь Кувшинки и клуб верующих в облака

Однажды Рыцарь Кувшинки пошёл по Иерусалимскому лесу.

Он вообще любил лес.

В лесу никто не продавал ему просветление.

Никто не предлагал подписку.

Никто не говорил:

— Осталось три места на внутреннюю трансформацию.

Дерево просто стояло.

Камень лежал.

Птица орала без сертификата.

Это успокаивало.


---

Но в тот день лес подвёл.

За поворотом Рыцарь Кувшинки увидел человек двадцать.

Все в дорогих ботинках.

Все с дорогими часами.

Все одеты так, будто собирались одновременно медитировать и покупать гостиницу.

Перед ними стоял седой мужчина и смотрел в небо.

Все остальные тоже смотрели.

Кувшинка остановился.

В небе плыло облако.

Обычное.

Белое.

Немного похожее на картошку.

Седой мужчина поднял руку.

— Тихо.

Все замолчали.

Облако изменило форму.

Теперь картошка стала похожа на утку.

Кто-то ахнул.

— Получено послание, — сказал седой.

Все достали блокноты.

Рыцарь Кувшинки понял:

лес закончился.

Началась цивилизация.


---

— Простите, — спросил он. — Что происходит?

На него посмотрели с некоторым раздражением.

Один полный мужчина в очень чистой рубашке сказал:

— Нам передают.

— Кто?

— Просветлённые.

— Откуда?

Мужчина посмотрел наверх.

Кувшинка тоже посмотрел.

— Из облака?

— Через облако.

— А напрямую нельзя?

В группе возникло недовольство.

Вопросы всегда портят хорошую мистику.


---

Оказалось, это был Клуб любителей облаков.

Хотя сами участники слово «любителей» считали несерьёзным.

Они предпочитали:

Круг получателей небесной формы.

Кувшинка предпочёл первое.

Проще.


---

В клуб входили исключительно состоятельные люди.

Миллионеры.

Мультимиллионеры.

Один миллиардер.

Ещё один человек, про которого говорили, что он богаче миллиардера, но беднее собственной бывшей жены.

Были владельцы компаний.

Застройщики.

Инвесторы.

Импортёры.

Человек, который продавал программы другим людям, продающим программы.

И один мужчина, источник богатства которого никто не понимал.

Он называл себя «архитектором возможностей».

Это звучало достаточно дорого, чтобы не переспрашивать.


---

Главным в клубе был Элиэзер Бар-Нимб.

Настоящая фамилия у него была другая.

Но облака потребовали ребрендинг.

По его словам, просветлённые существа не пользовались человеческими языками.

Они передавали мысли формами.

Облако могло означать:

«Не спеши».

Другое:

«Расширяй».

Третье:

«Пришло время инвестировать».

Последнее почему-то появлялось особенно часто.


---

— Как вы различаете? — спросил Кувшинка.

Элиэзер улыбнулся.

— Нужна подготовка.

— Какая?

— Семь уровней.

— Платных?

— Энергия должна циркулировать.

Вот это Кувшинка уже слышал.

Духовные учения отличались друг от друга богами, костюмами и музыкальным сопровождением.

Деньги в них циркулировали примерно одинаково.


---

У богатых участников были последователи.

Секретари.

Водители.

Менеджеры.

Помощники.

Дальние родственники.

Люди, работавшие в благотворительных структурах клуба.

Кто-то получал через клуб жильё.

Кто-то работу.

Кому-то помогали с детьми.

Кому-то устраивали свадьбу.

Кому-то выдавали продукты.

Кому-то находили врача.

И постепенно вокруг облаков возникла целая маленькая социальная система.

Рыцарь Кувшинки сначала хотел сказать:

— Ага! Вот как людей покупают!

Но потом замолчал.

Потому что человеку, которому дали работу, всё равно была нужна работа.

Женщине с тремя детьми — продукты.

Старику — лекарства.

Не всякая помощь является вербовкой.

Но помощь становится опасной тогда, когда вместе с хлебом человеку незаметно вручают обязанность верить.

Эта разница была маленькая.

Почти как облачная линия.

Но важная.


---

— А если ваш сотрудник не верит в облака? — спросил Кувшинка у одного миллионера.

— Его право.

— И ничего?

— Абсолютно.

— А повышение?

Миллионер задумался.

— Тут уже сложнее.

Вот она.

Теология кадрового отдела.


---

Кувшинка пришёл ещё несколько раз.

Ему нравилось наблюдать.

Одно облако признали изображением ключа.

Второе — льва.

Третье — корабля.

Четвёртое ничего не напоминало.

Но Элиэзер сказал:

— Это и есть главный знак.

— Какой?

— Бесформенность.

— А что значит?

— Нам нельзя пока знать.

Очень удобное послание.

Невозможно ошибиться.


---

Однажды миллиардер по имени Нахман Гольденкрауц объявил:

— Я еду в Сибирь.

Все замолчали.

— Зачем? — спросил Кувшинка.

— Облако показало медведя.

Кувшинка посмотрел на небо.

Ему показалось, что это был чайник.

Но он уже понял: спорить с облаками бессмысленно.

Особенно если у облака есть миллиардер.


---

Нахман действительно улетел.

И вернулся через месяц совершенно другим.

Не беднее.

Это было бы слишком сильное просветление.

Просто задумчивее.

— Я встретил волхва, — сказал он.

— В Сибири?

— В Сибири.

— Настоящего?

— А как это проверить?

Хороший ответ.


---

Волхв жил далеко от города.

По крайней мере так рассказывал Нахман.

Носил длинную седую бороду.

Рубаху.

Старые сапоги.

Пользовался смартфоном.

Потому что традиция традицией, а банковское приложение само себя не откроет.

Он выслушал Нахмана и сказал:

— Вы думаете, облака разговаривают только с вами?

— А с кем ещё?

— Со всеми.


---

И тогда волхв рассказал о своём ученике.

Профессоре.

Филологе и историке.

Человеке университетского типа, который любил архивы, старые тексты и длинные предложения.

По легенде, он преподавал в московском университете и развивал весьма необычную мысль:

человек думает не только словами.

Он думает образами.

Формами.

Ритмами.

Соотношениями.

Тёмное пятно рядом со светлым.

Дорога, уходящая вдаль.

Круг.

Спираль.

Лицо в камне.

Зверь в облаке.


---

— И что? — спросил Кувшинка.

Нахман теперь говорил тихо.

— Волхв сказал: художественная форма старше языка.

— Это разумно.

— Ребёнок понимает выражение лица раньше грамматики.

— Да.

— Человек из другой культуры может испугаться изображения пропасти, даже если не знает твоих слов.

— Возможно.

— Музыка может растрогать того, кто не знает языка композитора.

Кувшинка задумался.

Вот здесь клуб облаков впервые сказал нечто, за что не хотелось немедленно требовать возврат денег.


---

Нахман продолжил:

— Волхв утверждает, что разумные существа во Вселенной тоже должны понимать форму.

— Должны?

— Он так считает.

— А вдруг у них нет глаз?

Нахман замолчал.

— Об этом он не сказал.

— А если они живут в метане?

— Не знаю.

— А если они мыслят запахами?

— Кувшинка, ты способен испортить любую космическую философию.

— Это мой дар.


---

Но мысль была красивая.

Настолько красивая, что Рыцарь Кувшинки испугался.

Потому что красивые мысли особенно хочется принять за истинные.

Облако не обязательно письмо.

Но человек действительно видит в нём форму.

И, возможно, дело не в том, что кто-то пишет нам сверху.

Может быть, мы сами пишем смысл поверх неба.


---

На следующем собрании Рыцарь Кувшинки спросил Элиэзера:

— Может, облака ничего не сообщают?

Тишина.

— Что?

— Может, это мы смотрим на случайную форму и обнаруживаем в ней собственные мысли.

Элиэзер улыбнулся.

— А какая разница?

Кувшинка хотел возразить.

И не смог.


---

Если человек посмотрел на облако и решил помириться с братом — какая разница, кто написал послание?

Если увидел дракона и открыл фонд помощи детям — прекрасно.

Если увидел стрелку и вложил все деньги последователей в свою компанию — уже хуже.

Значит, проблема опять была не в облаке.

Проблема была в человеке под ним.

Как обычно.


---

Кувшинка пошёл к Люцику.

— Паскаты общаются образами?

— Иногда.

— Значит, волхв прав?

— Частично.

— Художественные формы — вселенский язык?

Люцик почесал ухо.

— Нет.

— Почему?

— Потому что Вселенная большая, а вы самоуверенные.

— Но форма может быть понятна разным культурам?

— Может.

— Музыка?

— Иногда.

— Цвет?

— Иногда.

— Ритм?

— Иногда.

— Тогда что универсально?

Люцик посмотрел на пустую миску.

— Голод.


---

Я покормил его.

Он продолжил:

— И страх.

— Ещё?

— Любопытство.

— Ещё?

— Желание, чтобы тебя поняли.

Я замолчал.

Это было уже лучше облаков.


---

Через неделю клуб снова собрался в лесу.

В небе плыло огромное облако.

Оно было похоже одновременно на корабль, человеческое лицо и раскрытую ладонь.

Элиэзер поднял руки.

— Послание!

Все замерли.

— Что оно говорит? — спросил кто-то.

Элиэзер смотрел долго.

Очень долго.

Наконец сказал:

— Оно говорит, что мы должны продолжать путь.

Все закивали.

Рыцарь Кувшинки посмотрел наверх.

Ему облако говорило другое.

Примерно:

«Скоро дождь. Иди домой».

Он пошёл.

Через десять минут начался ливень.


---

На следующий день клуб объявил дождь подтверждением учения.

Разумеется.

В Израиле даже погода была абсолютно права.

А Рыцарь Кувшинки записал в блокнот:

«Если Вселенная действительно разговаривает с нами образами, главная трудность не услышать послание. Главная трудность — не приписать Вселенной собственную глупость».

Люцик прочитал.

Подумал.

И поставил лапу прямо на страницу.

Получилось серое пятно.

— Это что значит? — спросил Кувшинка.

Люцик посмотрел на него.

— Ничего.

— Точно?

— Поздравляю. Ты начал понимать.

Глава 35. Ей хотелось бы пожёстче

> «Меня ёб интеллигент дома на завалинке.
Девки, пенис — это ***, только очень маленький».

Эту частушку Фёкла знала ещё из российской глубинки.

Кто её сочинил — неизвестно.

Но Фёкла считала, что в ней заключена вся трагедия русской женщины.

---

Фёкла родилась там, где автобус ходил три раза в неделю, а замуж выходили не столько по любви, сколько по совокупности обстоятельств.

Родители давно мечтали, чтобы дочь устроилась.

Слово «устроилась» в их понимании означало:

муж,

квартира,

желательно другая страна,

и чтобы потом можно было соседям сказать:

— Наша-то в Израиле.

Это сразу делало жизнь успешной задним числом.

---

Йосеф приехал искать невесту.

Он был из Израиля.

Не молодой.

Не старый.

Очки.

Сандалии.

Сумка через плечо.

Интеллигент.

То есть человек, который перед тем, как обидеть женщину, сначала три дня думает, правильно ли подобрал слово.

Он сказал Фёкле:

— Со мной ты будешь жить возле моря.

Фёкла насторожилась.

— Какого?

— Средиземного.

Это уже звучало убедительно.

— Там пальмы.

Ещё лучше.

— Мы будем гулять по берегу.

Фёкла подумала о гражданстве.

Йосеф подумал о любви.

Так возник первый фундамент их брака.

Каждый строил на своём участке.

---

До Израиля они успели пожениться на Кипре.

Йосеф стоял в красивой рубашке.

Фёкла — в белом платье.

На фотографиях оба выглядели абсолютно счастливыми.

Фотография вообще величайшее доказательство того, чего могло никогда не быть.

Потом началась бюрократия.

В кабинете Йосеф говорил:

— Я люблю эту женщину!

Чиновница смотрела бумаги.

— Хорошо.

— Я хочу прожить с ней всю жизнь!

— Хорошо.

— Она моя жена!

— Мы видим.

— Тогда в чём проблема?

Чиновница подняла глаза:

— Мы ещё посмотрим.

Так Фёкла познакомилась с израильской государственной философией.

Любовь любовью.

А папочка с документами отдельно.

---

Начался долгий процесс проверок совместной жизни.

Фотографии.

Адрес.

Счета.

Вопросы.

Когда познакомились?

Что ели вчера?

С какой стороны кровати спит муж?

Как зовут родственников?

Фёкла однажды сказала:

— Если бы я так подробно знала человека до свадьбы, я бы вообще никогда замуж не вышла.

Йосеф засмеялся.

Чиновница — нет.

Она была на работе.

---

Первые месяцы Фёкла наслаждалась.

Море действительно было.

Пальмы тоже.

Солнца оказалось даже больше, чем обещал Йосеф.

Но потом выяснилась проблема.

Йосеф был слишком хороший.

Это звучит как достоинство только до тех пор, пока человеку не требуется противоположное.

Он спрашивал:

— Тебе удобно?

— Да.

— Не холодно?

— Нет.

— Может, чай?

— Нет.

— Может, поговорим?

Вот после «поговорим» Фёкла начинала злиться.

Ей не хотелось разговаривать.

Ей хотелось страсти.

Причём в её голове страсть выглядела так, как её когда-то научили представлять дешёвые романы, деревенские рассказы и чужие несчастливые браки:

дверь хлопнула,

мужчина вошёл,

мир задрожал.

---

Она однажды сказала Йосефу:

— Мне хочется пожёстче.

Йосеф задумался.

На следующий день купил более жёсткий матрас.

Вот тогда Фёкла поняла масштаб катастрофы.

---

Она пыталась объяснить.

— Мне нужен темперамент.

— У меня есть.

— Где?

— Я очень эмоциональный человек.

— Ты вчера двадцать минут выбирал сорт йогурта.

— Потому что там сахар.

— Йося, я не про сахар!

— А про что?

Фёкла махнула рукой.

Некоторые семейные разговоры погибают именно здесь.

---

Фёкла могла сказать ему и другую гадость.

Про тело.

Про мужское достоинство.

Про свою любимую «китайскую креветку».

Йосеф молчал.

Не потому что соглашался.

Просто унижать в ответ не умел.

Это делало Фёклу ещё злее.

Человек, который не вступает в драку, иногда кажется тому, кто привык к драке, почти нечестным.

---

Самое странное было в том, что Фёкла на самом деле не хотела, чтобы её били.

Она хотела чувствовать силу.

Это разные вещи.

Но никто ей раньше не объяснил, что грубость, насилие, желание, игра и взаимное согласие — не одно и то же.

Ей казалось:

если мужчина осторожен — значит, не хочет.

Если спрашивает — значит, слабый.

Если не ревнует — значит, безразличен.

Если не орёт — значит, не любит.

Очень опасная арифметика.

---

Потом появился Карим.

Араб.

И здесь начинается та часть истории, которую знакомые Йосефа рассказывали особенно охотно.

Потому что человеку всегда приятнее объяснить семейную катастрофу национальностью третьего участника, чем двумя характерами первых двух.

На самом деле Карим понравился Фёкле не потому, что был арабом.

И не потому, что какие-то народы якобы устроены в спальне особенным образом.

Это всё народная мифология.

Карим просто был другим человеком.

Громкий.

Уверенный.

Физически энергичный.

Смеялся всем телом.

Говорил:

— Хочешь — да. Не хочешь — нет.

Фёкле это показалось необыкновенно мужественным.

Хотя, если разобраться, это была просто нормальная фраза.

---

Начался роман.

Бурный.

Но подробности оставим закрытой двери.

Пусть у читателя тоже будет личная жизнь.

---

Йосеф узнал.

Сначала хотел вернуть Фёклу.

Потом хотел понять.

Потом хотел доказать.

Потом нанял адвоката.

Вот здесь интеллигент наконец перешёл в наступление.

Не кулаками.

Документами.

Это было страшнее.

Письмо.

Ответ.

Ходатайство.

Встреча.

Ещё письмо.

Медиация.

Ещё один адвокат.

Фёкла говорила:

— Ты даже женщину отбиваешь через канцелярию!

Йосеф отвечал:

— А как надо?

— Не знаю! Но не так!

---

В городе возникла поговорка:

— Твоя баба отбита у араба?

Авторство приписывали разным людям.

Рыцарь Кувшинки считал поговорку глупой.

— Женщина что, крепость?

Матильда сказала:

— Некоторые мужчины считают себя осадными армиями.

— А женщины?

— Иногда тоже.

---

Через некоторое время Йосеф устал.

Он посмотрел на Фёклу.

На адвокатские счета.

На переписку.

На собственное отражение.

И сказал:

— Я больше никого не буду отбивать.

Фёкла ожидала скандала.

Не получила.

— Ты свободна.

— И всё?

— А что ещё?

— Борись!

— За что?

Она замолчала.

Вот этот вопрос оказался значительно жёстче всего, чего ей хотелось.

---

Оказалось, что Фёкла хотела не просто Карима.

Она хотела, чтобы за неё дрались.

Чтобы её выбирали.

Отвоёвывали.

Доказывали её ценность.

Чтобы два мужчины стояли по разные стороны и своим конфликтом сообщали ей:

ты настолько важна, что ради тебя рушится мир.

А Йосеф отказался участвовать.

И мир не рухнул.

Это было обидно.

---

Он уехал в Таиланд.

Почему именно туда, история умалчивает.

Возможно, море.

Возможно, пальмы.

Возможно, Йосеф решил, что раз уж обещал райский сад Фёкле, надо хотя бы самому когда-нибудь посмотреть альтернативный вариант.

Там он познакомился с трансгендерной женщиной.

Сначала не понял её историю.

Потом понял.

И вместо дешёвой шутки произошло неожиданное.

Они начали разговаривать.

Она сказала:

— Ты всё время пытаешься понять, кто человек по категории.

Жена.

Муж.

Русская.

Араб.

Еврей.

Мужчина.

Женщина.

А потом удивляешься, что внутри категории сидит человек и всё портит.

Йосеф посмотрел на неё.

— Ты психолог?

— Нет.

— Гуру?

— Нет.

— Тогда почему умная?

— У меня было много времени наблюдать идиотов.

Йосеф рассмеялся.

Впервые за долгое время.

---

Он не женился на ней.

Она не стала магической наградой за его страдания.

Они просто несколько вечеров разговаривали.

И Йосеф вдруг понял простую вещь:

его главная ошибка заключалась не в том, что он был недостаточно жёстким.

И Фёклина — не в том, что ей хотелось сильных ощущений.

Ошибка была в том, что оба пытались заставить другого сыграть роль, написанную заранее.

Йосефу нужна была благодарная жена из райского сада.

Фёкле — мужчина из бури.

А получили они друг друга.

Без сценария.

И не справились.

---

Когда Рыцарь Кувшинки услышал эту историю, он спросил Люцика:

— Почему людям всё время хочется кого-то другого?

Кот посмотрел на него.

— Потому что другой существует только в воображении.

— И?

— Там он идеально подходит.

— А настоящий?

— Ест. Храпит. Боится. Не понимает намёков.

— Звучит ужасно.

— Зато настоящий.

---

Фёкла в конце концов осталась со своей жизнью.

Не с обещанным раем.

Не с деревенской фантазией.

Не с двумя мужчинами, которые обязаны были подтверждать её ценность.

Просто с жизнью.

И ей впервые пришлось спросить не:

«Кто даст мне пожёстче?»

А:

«Чего я вообще хочу — если никто не обязан меня завоёвывать?»

Вот это оказался самый трудный вопрос.

Потому что чужую страсть можно найти.

Чужой характер — тоже.

Даже новое государство.

А вот от себя уехать значительно сложнее.

Глава 36. Собачье дело

В Израиле Рыцарь Кувшинки обнаружил одну опасную разновидность ясновидения.

Она особенно часто встречалась у начальников.

Человек смотрел на тебя секунд семь — и уже всё знал.

Кто ты.

Чего стоишь.

На что способен.

Что тебе можно доверить.

Что тебе никогда нельзя доверять.

Какая у тебя зарплата должна быть.

Какая женщина тебе подходит.

И почему тебе вообще пора перестать заниматься глупостями.


---

Рыцарь Кувшинки вырос в другом мире.

В Советском Союзе и его обломках человек часто был похож на старый чемодан.

Снаружи — ничего интересного.

Внутри — неизвестно что.

Инженер мог сторожить склад.

Профессор — торговать на рынке.

Музыкант — ремонтировать холодильники.

Бывший директор завода — водить такси.

Поэт — грузить ящики.

А человек, который весь день грузил ящики, вечером мог прийти домой и переводить Данте.

Не потому, что это было хорошо.

Просто жизнь несколько раз перемешала людей такой большой ложкой, что профессия перестала надёжно сообщать, кто перед тобой.


---

С Рыцарем Кувшинки было ещё хуже.

По трудовой книжке он мог быть охранником.

По вечерам — рыцарем.

Ночью — композитором.

В автобусе — философом.

После двух бокалов — политологом.

После трёх — человеком, которому надо немедленно отобрать микрофон.

Но начальнику на работе требовалась простота.

— Ты кто?

— В каком смысле?

— Профессия.

— Сейчас охранник.

— Вот. Охранник.

— Но ещё я пишу музыку.

Начальник смотрел на него.

— Зачем?

Первый серьёзный вопрос израильской кадровой философии.


---

Однажды начальника звали Шмулик.

Шмулик был младшим начальником.

Над ним находился старший начальник.

Над старшим — начальник смены.

Над начальником смены — региональный.

Над региональным — человек, которого никто никогда не видел.

На одного работника приходилось столько руководителей, что Рыцарю Кувшинки иногда казалось: он работает не ради предприятия, а ради обеспечения начальства подчинённым.

Шмулик подозвал его:

— Кувшинка.

— Да.

— Мне сказали, ты где-то в средневековых доспехах ходишь.

— Иногда.

— Зачем?

— Я рыцарь.

Шмулик долго смотрел.

— Но ты охранник.

— На этой работе.

— Нет. Ты вообще охранник.

Рыцарь Кувшинки улыбнулся.

— Это не твоё собачье дело.

Так закончилась первая воспитательная беседа.


---

Через неделю Шмулик вернулся.

— Мне ещё сказали, что ты песни пишешь.

— Пишу.

— Ты композитор?

— Иногда.

— А диплом есть?

— Какой?

— Композитора.

— Нет.

Шмулик торжествующе улыбнулся:

— Значит, не композитор.

— А если человек сочинил музыку?

— Но диплома нет.

— А если диплом есть, а музыки нет?

Шмулик задумался.

Мысль причиняла ему физическое неудобство.

— Ты слишком много разговариваешь.

— Возможно.

— Тебе надо сосредоточиться на работе.

— Сосредоточусь.

— А всю эту ерунду оставить.

— Какую?

— Рыцарство, музыку, стихи.

Рыцарь Кувшинки посмотрел ему в глаза.

— Не твоё собачье дело.

Вторая беседа тоже оказалась успешной.

Особенно для отдела кадров.


---

Через месяц его уволили.

Не за рыцарство.

Официально — за «несоответствие организационной культуре».

Рыцарю Кувшинки очень понравилась формулировка.

Он записал её в блокнот.

Поэту иногда даже увольнение приносит материал.

Это особенно раздражает начальство.


---

На следующей работе начальница была значительно умнее.

Она не спрашивала про рыцарство.

Она спрашивала про жизнь.

— Ты женат?

— Это касается работы?

— Просто интересно.

— Тогда просто не скажу.

— Почему ты такой закрытый?

— Потому что открыт я только в часы приёма.

— Какие?

— Пока не установлены.

Она обиделась.

Через несколько дней сказала:

— Ты должен быть более командным человеком.

— Я работаю.

— Но коллектив должен знать, кто ты.

— Зачем?

— Мы семья.

Рыцарь Кувшинки сразу насторожился.

Когда начальство объявляет предприятие семьёй, обычно это значит, что кто-то скоро попросит поработать бесплатно.

— У меня уже есть семья.

Начальница замолчала.

— Ты трудный человек.

— Возможно.

— Тебе надо научиться принимать советы.

— Какие?

— Например, мои.

— По работе — пожалуйста.

— А по жизни?

— Не твоё собачье дело.

Так появилась вторая запись в трудовой биографии.


---

Рыцарь Кувшинки постепенно понял, что проблема была не в Израиле как таковом.

В Израиле полно людей, которые утром работают электриками, вечером играют джаз, ночью пишут диссертацию, а по пятницам делают скульптуры из старых велосипедов.

Проблема была в другом.

Большой организации очень удобно, когда человек совпадает с клеточкой.

Охранник — охраняет.

Бухгалтер — считает.

Водитель — водит.

Уборщик — убирает.

Начальник — начальствует.

Клеточка спокойна.

Клеточка предсказуема.

Клеточку можно занести в таблицу.

Но если охранник вдруг говорит:

— Я ещё режиссёр,

таблица начинает нервничать.


---

Потому что талант вообще неудобен.

Талант спрашивает:

— А почему так?

Талант предлагает:

— А можно иначе?

Талант опаздывает с отчётом, потому что ночью что-то сочинял.

Талант требует пространства.

Времени.

Ошибок.

Иногда денег.

И никто заранее не гарантирует, что через пять лет получится Моцарт, а не мужчина с восемьюдесятью семью незаконченными симфониями и долгом за электричество.

С точки зрения учреждения значительно выгоднее найти нормального человека.

То есть предсказуемого.


---

Рыцарь Кувшинки однажды попал в учреждение, которое должно было помогать новым репатриантам устраиваться в стране.

Женщина посмотрела его бумаги.

— Кем работали?

Он перечислил.

Она выбрала одно.

— Хорошо. Вот вакансии.

— А ещё я пишу музыку.

— Очень хорошо.

— И занимаюсь театром.

— Замечательно.

— Может, существуют программы для творческих людей?

Она посмотрела на часы.

— Вам нужна работа?

— Да.

— Вот работа.

Она не была злой.

Это было важно понимать.

Она просто выполняла свою функцию.

У неё очередь.

Обед.

Отчёт.

Карточка.

Следующий.

Система не обязана была искать в каждом пришедшем второго Шагала.

Но Рыцарю Кувшинки всё равно становилось грустно.

Потому что где-то между строкой «профессия» и строкой «занятость» мог исчезнуть человек.


---

Он начал присматриваться.

Оказалось, таких множество.

Ночной сторож писал стихи.

Медсестра рисовала прекрасные портреты.

Водитель автобуса сочинял музыку на телефоне во время перерывов.

Продавщица когда-то преподавала физику.

Пожилой уборщик знал пять языков.

Программист играл в маленьком театре.

И никто не ходил с табличкой:

«Внимание! Внутри меня находится ещё один человек».

Поэтому окружающие видели упаковку.


---

Матильда сказала:

— Ты слишком болезненно реагируешь.

— На что?

— На попытки тебя определить.

— Потому что они ошибаются.

— Все ошибаются.

— Но начальники делают это с зарплатой в руках.

Матильда задумалась.

— Это действительно усиливает философию.


---

Хома сказал:

— Ты страдаешь от привязанности к идентичности.

— Я знаю, кто я.

— Вот поэтому и страдаешь.

— А ты кто?

— Никто.

— Очень удобно для налоговой.

Хома улыбнулся.


---

Авнер сказал:

— Начальнику всё равно, кто ты. Ему важно, выполняешь ли задачу.

— Тогда зачем он лезет в мою жизнь?

— Потому что ему скучно.

Это была самая убедительная теория.


---

А Люцик сказал:

— Вы, люди, странно устроены.

— Почему?

— Вам обязательно нужно назвать другого.

— Ну да.

— Зачем?

— Чтобы понимать.

— Нет. Чтобы перестать понимать.

Рыцарь Кувшинки записал.

— Объясни.

— Если ты сказал «охранник», тебе уже не надо выяснять, что он любит, чего боится, что умеет и кем станет.

— А если сказал «поэт»?

— То же самое.

— «Рыцарь»?

— Ещё хуже.

— А «кот»?

Люцик оскорбился.

— Паскат.

— Прости.


---

Очередное увольнение произошло весной.

Начальник вызвал Рыцаря Кувшинки.

— У тебя проблема с авторитетами.

— Нет.

— Есть.

— С хорошими нет.

— Вот видишь!

— Что?

— Ты сам решаешь, хороший авторитет или плохой.

— А кто должен решать?

Начальник даже откинулся в кресле.

— Ты должен уважать должность.

— Я уважаю обязанности должности.

— А человека?

— Зависит от человека.

Пауза.

— Ты невозможный.

— Возможно.

— И постоянно это твоё: «не твоё собачье дело».

Рыцарь Кувшинки кивнул.

— Хорошая фраза.

— Она оскорбительная.

— Только если дело действительно собачье.

На следующий день он снова искал работу.


---

Снежана однажды спросила:

— Может, иногда лучше промолчать?

— Лучше.

— Тогда почему не молчишь?

Он подумал.

— Боюсь, что если слишком долго позволять людям рассказывать мне, кто я, однажды сам поверю.

Вот тут она не стала спорить.


---

Рыцарь Кувшинки не считал себя гением.

После истории с «гениальным дебилом» он вообще осторожно относился к первой половине этой конструкции.

Он знал другое.

Никто не имеет права полностью объяснить человека его должностью.

Ни охранника.

Ни уборщика.

Ни директора.

Ни министра.

Потому что директор тоже, возможно, ночью пишет ужасные стихи.

А это уже делает его немного человеком.


---

Вечером Рыцарь Кувшинки снова вышел на новую работу.

Форма.

Бейдж.

Рация.

Начальник спросил:

— Раньше охранником работал?

— Работал.

— Отлично. Значит, всё знаешь.

Рыцарь Кувшинки улыбнулся.

В кармане лежали ноты новой песни.

После смены его ждали доспехи.

Дома — недописанный текст.

А в голове звучала мелодия, которую ещё никто на Земле не слышал.

Начальнику всё это было не нужно.

И, пожалуй, впервые Рыцарь Кувшинки не обиделся.

Пусть.

Не обязан.

Он только сказал про себя:

«Вот именно. Не твоё собачье дело».

И спокойно заступил на пост.

Потому что иногда свобода начинается не тогда, когда весь мир наконец понимает, кто ты.

А тогда, когда тебе перестаёт быть нужно его разрешение.3

Глава 37. Влюблённые начальники

Рыцарю Кувшинки долго казалось, что существует особая разновидность начальственной любви.

Она начиналась словами:

— Мы здесь как семья.

А заканчивалась тем, что один член семьи почему-то устанавливал правила для всех остальных.

Особенно опасно было, когда начальник говорил секретарше:

— Я хочу, чтобы ты чувствовала себя свободно.

Обычно после этого свободно чувствовал себя именно начальник.

---

На одной из работ Рыцаря Кувшинки появилась новая секретарша.

Её звали Лена.

Она приехала из Восточной Европы уже взрослым человеком, с высшим образованием, опытом работы и совершенно определённым представлением о собственной личности.

Но фирме всё это было почти безразлично.

Для фирмы она была:

секретарь.

Телефон.

Почта.

Документы.

Кофе для гостей.

Расписание.

Улыбка.

Желательно красивая.

Рыцарь Кувшинки сразу вспомнил собственное «собачье дело».

Он был охранником, поэтому, согласно системе, не мог быть композитором.

Лена была секретаршей, поэтому, согласно той же системе, не могла быть специалистом, человеком с амбициями, собственным характером и профессиональным прошлым.

Человеческое многообразие снова не помещалось в должностную инструкцию.

---

Непосредственным начальником Лены был человек, которого в фирме за глаза называли Сантехником.

Полное прозвище было значительно неприличнее:

Сантехник внутриматочных труб.

Кто его придумал, неизвестно.

Но прозвище прижилось.

Потому что Сантехник обладал редким даром:

любого человека он рассматривал как систему коммуникаций, которую необходимо правильно подключить к себе.

---

Лену он начал «подключать» почти сразу.

Сначала:

— Сядь поближе.

Потом:

— Почему такая серьёзная?

Потом:

— Ты должна быть мягче с руководством.

Потом:

— Мы же взрослые люди.

Эта последняя фраза особенно не нравилась Лене.

Когда мужчина сообщает женщине, что они «взрослые люди», иногда это означает, что сейчас один взрослый человек собирается предложить второму что-нибудь чрезвычайно детское.

---

Сантехник приносил кофе.

Это само по себе преступлением не являлось.

Делал комплименты.

Тоже ещё ничего.

Но постепенно комплименты начали превращаться в инструкцию.

— Тебе надо вот так одеваться.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что я сама решу.

— Я же советую.

— Не советуйте.

Он удивился.

Некоторые начальники настолько привыкают к послушанию, что слово «нет» воспринимают как поломку оборудования.

---

Он начал вызывать Лену в кабинет по вопросам, которые прекрасно решались письмом.

Задерживать после совещаний.

Пытаться обсуждать её личную жизнь.

Её брак.

Её одежду.

Её планы.

Однажды спросил:

— Ты счастлива с мужем?

Лена ответила:

— Это не относится к работе.

Рыцарь Кувшинки, услышав эту историю, испытал почти родственное чувство.

Ему захотелось подарить ей футболку:

«НЕ ТВОЁ СОБАЧЬЕ ДЕЛО».

Но он не подарил.

Потому что она и без него прекрасно справлялась.

---

Сантехник не понимал.

Для него секретарша была частью кабинета.

Стол.

Компьютер.

Шкаф.

Секретарша.

Только шкаф почему-то не возражал.

А секретарша возражала постоянно.

---

— Ты слишком напряжённая, — говорил он.

— Когда вы уходите, я сразу расслабляюсь.

— У тебя трудный характер.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— Тогда тем более спасибо.

Сантехник начал её бояться.

Но желание подчинить человека и страх перед ним иногда прекрасно сосуществуют.

---

Рыцарь Кувшинки наблюдал.

Он видел эту механику раньше.

Человек приезжает в новую страну.

Язык ещё слабый.

Связей мало.

Документы сложные.

Новая работа нужна.

Уверенности меньше, чем дома.

И кто-нибудь обязательно решает:

сейчас его можно немного переделать.

Уменьшить.

Сделать удобнее.

Научить «как здесь принято».

Иногда это действительно полезный совет.

А иногда за словами «здесь так принято» скрывается всего лишь:

«мне так удобно».

---

Лена терпела не потому, что была слабая.

Она рассчитывала.

Ей была нужна работа.

Нужен опыт.

Нужен язык.

Нужна профессиональная опора.

Она понимала цену резкого движения.

Это Сантехник принимал за покорность.

Большая ошибка.

Тихий человек не обязательно согласен.

Иногда он просто выбирает момент.

---

Над Сантехником был Асав.

Владелец фирмы.

Человек богатый, занятой и поначалу совершенно не романтический.

Он редко вмешивался в мелочи.

Пока однажды не увидел, как Сантехник в очередной раз перегородил Лене дорогу у двери кабинета и что-то говорил ей тем особенным начальственным голосом, в котором просьба уже наполовину приказ.

Асав спросил:

— Что происходит?

Сантехник улыбнулся:

— Да ничего. Рабочий момент.

Лена сказала:

— Не рабочий.

Две секунды.

Вот столько понадобилось, чтобы слово «рабочий» перестало всё прикрывать.

---

Асав поговорил с ней отдельно.

Без Сантехника.

— Он к вам пристаёт?

Лена не стала драматизировать.

Просто перечислила.

Даты.

Фразы.

Сообщения.

Попытки остаться наедине.

Ненужные личные вопросы.

Прикосновения, которых она не просила.

Умная женщина.

Она собирала не обиду.

Факты.

---

Асав вызвал Сантехника.

Разговор длился недолго.

После этого Сантехник перестал задерживаться возле секретарского стола.

На три дня.

Потом начал снова.

Асав вызвал ещё раз.

Сантехник сказал:

— Ты что, из-за секретарши мне не доверяешь?

Асав ответил:

— Именно потому, что она секретарша, а ты её начальник, ответственность на тебе больше.

Сантехник этого не понял.

Он считал власть привилегией.

Асав считал власть ответственностью.

Между этими двумя пониманиями руководства обычно и лежит вся канализация человеческой истории.

---

В третий раз Асав его уволил.

Без дуэли.

Без рыцарей.

Без крика.

Бумаги.

Расчёт.

Дверь.

Сантехник ушёл, уверенный, что пал жертвой женских интриг.

Некоторые мужчины способны пройти всю жизнь и ни разу не обнаружить собственного участия в собственных неприятностях.

---

После этого Асав не стал спасителем Лены.

Это важно.

Он не говорил:

— Теперь ты мне должна.

Не приглашал немедленно на ужин.

Не превращал защиту сотрудницы от домогательств в авансовый платёж за любовь.

Он просто сделал то, что руководитель должен был сделать с самого начала:

обеспечил ей возможность работать.

Оказалось, этого достаточно, чтобы случилось неожиданное.

Лена начала раскрываться.

---

Выяснилось, что секретарша прекрасно анализирует документы.

Потом — что умеет организовывать сложные проекты.

Потом — что понимает маркетинг лучше человека, который официально отвечал за маркетинг.

Потом она предложила изменение одного процесса.

Фирма сэкономила деньги.

Потом другого.

Фирма заработала.

Асав спросил:

— Почему вы вообще работаете секретарём?

Лена ответила:

— Потому что именно на эту работу меня взяли.

Вот и вся история абсорбции в одной фразе.

---

Её повысили.

Не за красоту.

Не за терпение.

Не за то, что Асаву она нравилась.

За работу.

Потом ещё раз.

Через некоторое время она уже сидела на совещаниях не с блокнотом для чужих поручений, а со своими предложениями.

Рыцарь Кувшинки однажды увидел её в коридоре.

— Ну как?

— Теперь меня хотя бы спрашивают, что я думаю.

— Большой карьерный рост.

— Огромный.

---

Но жизнь решила всё усложнить.

Лена и Асав действительно начали нравиться друг другу.

Плохо.

Очень плохо.

Начальник и сотрудница.

Слишком знакомая история.

Поэтому долго ничего не происходило.

У Лены к тому же был брак, который уже разрушался по собственным причинам и совершенно не нуждался в начальнике для окончательного разрушения.

Она закончила эту историю отдельно.

Без Асава.

Прошло время.

Она перешла на другую позицию, где напрямую ему не подчинялась.

И только потом Асав однажды спросил:

— Можно пригласить тебя на ужин?

Лена посмотрела на него.

— По рабочему вопросу?

— Нет.

— Тогда можно.

---

Рыцарь Кувшинки был разочарован.

— И всё?

— А что ты хотел? — спросила Матильда.

— Страсть. Скандал. Сантехник возвращается. Дуэль.

— Нормальные отношения для тебя недостаточно литературны?

— Иногда.

— Поэтому у тебя такая биография.

С этим было трудно спорить.

---

Асав влюбился в Лену не тогда, когда увидел красивую женщину.

Красивую женщину он заметил раньше.

Влюбился позже.

Когда увидел, как она держит границу.

Как не кричит, когда можно не кричать.

Как не прогибается, когда от неё этого ждут.

Как работает.

Как спорит.

Как однажды сказала ему:

— Нет, Асав, ты неправ.

И доказала.

Для мужчины, которого десять лет окружали люди со словами «конечно, Асав», это оказалось почти эротическим откровением.

---

Они поженились намного позже.

И вот здесь знакомые немедленно испортили историю.

Одни сказали:

— Так она всё рассчитала!

Другие:

— Так он её для себя и защищал!

Третьи:

— Повезло девке.

Человечеству трудно поверить, что два взрослых человека способны пройти сложный путь, не являющийся заранее составленной схемой.

Рыцарь Кувшинки спросил Лену:

— Тебя раздражает?

— Что?

— Что люди всё объяснили.

Она засмеялась.

— Это их собачье дело.

Кувшинка чуть не прослезился.

Ученица превзошла учителя.

---

После свадьбы Асав не перестал её «защищать».

Но смысл слова изменился.

Если раньше защита означала:

не позволить другому нарушать её границы,

то теперь:

не мешать ей становиться собой.

Она начала учиться.

Вернулась к тому, что когда-то изучала.

Занялась собственными проектами.

Открыла маленькую творческую программу.

Потом большую.

Асав иногда спрашивал:

— Тебе помочь?

И научился принимать ответ:

— Нет.

Это было высшее достижение их семейной жизни.

---

Рыцарь Кувшинки долго думал об этой истории.

Потому что слово «абсорбция» он раньше представлял как огромную государственную трубу.

Человек приезжает.

Его туда вставляют.

Он проходит через курсы языка, документы, работу, налоги —

и выходит с другого конца готовым гражданином.

Но, возможно, настоящая абсорбция происходит иначе.

Один человек говорит другому:

— Я вижу в тебе больше, чем твоя нынешняя должность.

И не требует за это тело.

Благодарность.

Покорность.

Любовь.

Ничего.

Просто освобождает место.

---

Рыцарь Кувшинки рассказал Люцику.

— Вот, — сказал он. — Любовь помогла человеку раскрыться.

Люцик сидел у миски.

— Нет.

— Почему?

— Сначала уважение.

— А любовь?

— Потом.

— Какая разница?

Кот посмотрел на него.

— Если сначала любовь без уважения, получится ваш Сантехник.

Рыцарь Кувшинки замолчал.

Это было неприятно точно.

---

Так он вывел новое правило.

Настоящая любовь не встраивает человека в систему.

Не делает секретаршей навсегда.

Не делает женой навсегда.

Не делает собственностью.

Она говорит:

«Посмотрим, кем ты можешь стать, если тебе не мешать».

Такое действительно случалось редко.

Но, подумал Рыцарь Кувшинки, редкость хорошей вещи ещё не делает её сказкой.

Иногда это просто означает, что её стоит повторять чаще.

Глава 38. Иерусалим, город сделки с Богом и дьяволом
Иерусалим был единственным городом, где Рыцарю Кувшинки казалось, что Бог и дьявол работают в одной фирме.
Просто в разные смены.
Бог выходил утром.
Дьявол — вечером.
А бухгалтерия у них, вероятно, была общая.
---
Это, конечно, была не теология.
Это была теория Рыцаря Кувшинки.
А его теории обладали одним замечательным свойством: чем хуже они объясняли действительность, тем красивее звучали.
По этой теории Бог был не запредельным существом.
Он был мастером по ремонту мира.
Приходил утром.
Поднимал упавшее.
Красил облупившееся.
Соединял рассорившееся.
Утешал плачущих.
Лечил больных.
Строил школы.
Открывал выставки.
Организовывал концерты.
Восстанавливал древние камни.
Усаживал представителей разных общин за один стол.
Говорил:
— Давайте жить.
И люди некоторое время жили.
---
Потом наступала ночь.
Выходил дьявол.
Тоже специалист.
Только по демонтажу.
Он портил то, что днём отремонтировали.
Ссорил тех, кого помирили.
Разбивал то, что склеили.
Вкладывал человеку в голову простую мысль:
«Тебе мало. А у него есть».
Из этой мысли можно изготовить почти всё.
Зависть.
Воровство.
Ненависть.
Домогательство.
Драку.
Мошенничество.
Предательство.
Фанатизм.
И даже очередной комитет по спасению человечества.
---
Утром Бог возвращался.
Смотрел.
— Что ты сделал?
Дьявол пожимал плечами.
— Обеспечил работой.
И действительно.
Если ночью ничего не разрушить, что Бог будет ремонтировать утром?
Рыцарь Кувшинки подозревал картельный сговор.
---
Он даже нарисовал схему.
День: созидание.
Ночь: разрушение.
Следующий день: восстановление разрушенного.
Следующая ночь: повторение.
Экономическая модель получалась практически вечной.
Как на бирже.
Одни зарабатывают на росте.
Другие — на падении.
Главное, чтобы движение не прекращалось.
Если акция стоит спокойно, скучно всем.
Если человек живёт спокойно — тоже почему-то кому-нибудь становится скучно.
---
Днём Иерусалим выглядел убедительно.
Колокола.
Призывы к молитве.
Люди в синагогах.
Люди в церквях.
Люди в мечетях.
Учёные на конференциях.
Музыканты на сценах.
Экскурсоводы рассказывают про три тысячи лет истории так, будто лично присутствовали.
Дети идут в школы.
Старики сидят на скамейках.
Кто-то раздаёт еду.
Кто-то лечит.
Кто-то реставрирует.
Кто-то спорит о Боге.
Кто-то вообще о Нём не думает и покупает помидоры.
И всё это одновременно.
---
Рыцарь Кувшинки долго пытался разобраться в трёх великих монотеистических традициях города.
Потом сдался.
— Три сосны, — сказал он.
Матильда возмутилась:
— Ты сейчас три религии назвал соснами?
— Нет. Я сказал, что я в них путаюсь, как в трёх соснах.
— Это другое.
— Именно.
Он решил, что сосны растут из одной почвы:
единого Бога.
А дальше ветви расходятся.
Каждая считает собственный поворот ствола особенно важным.
---
Но Люцик сразу предупредил:
— Не путай религию и фанатика.
— Почему?
— Религия может научить человека ограничивать себя.
— А фанатик?
— Ограничивать других.
Хорошая разница.
Рыцарь записал.
---
Он стал наблюдать.
Один религиозный человек отказывался от удовольствия, потому что считал это частью своей дисциплины.
Это было его дело.
Другой отказывался сам и требовал, чтобы отказались все вокруг.
Это уже было общественное явление.
Третий вообще ничего не соблюдал, но требовал соблюдения от остальных.
Это уже было начальство.
---
Рыцарь Кувшинки называл подобные вещи «интратрипациями».
Слова такого не существовало.
Поэтому оно прекрасно подходило.
— Что оно значит? — спросил Авнер.
— Когда человеку так долго треплют мозги, что он начинает трепать их другим.
— Это называется иначе.
— Моё лучше.
---
Кувшинка замечал: принцип сам по себе не обязательно тюрьма.
Некоторым принцип помогает не украсть.
Не ударить.
Не унизить.
Остановиться.
Помочь.
Но стоит человеку решить, что его собственный принцип даёт ему право управлять чужим телом, домом, браком, одеждой, книгой или мыслью, как духовная ограда превращается в настоящий забор.
И тогда появляются сторожа.
Ключи.
Проверяющие.
Доносчики.
Толкователи.
И человек уже сидит внутри собственной правоты.
---
Были и другие.
Свободные.
По крайней мере они так себя называли.
Они не признавали правил.
Религий.
Авторитетов.
Запретов.
Но Рыцарь быстро заметил неприятную вещь:
человек, который освободился от всех чужих принципов, не обязательно становится мудрым.
Иногда он просто становится человеком без тормозов.
Свобода тоже требовала дисциплины.
Иначе свободный человек очень быстро начинал ограничивать свободу соседей.
---
Поэтому город был устроен сложнее, чем теория о Боге и дьяволе.
Дьявол иногда ходил в религиозной одежде.
Иногда в светской.
Иногда в дорогом костюме.
Иногда в форме активиста.
Иногда вообще в прекрасном настроении.
А Бог мог оказаться санитаром ночной смены.
Таксистом.
Матерью, ищущей ребёнка.
Врачом.
Полицейским.
Священнослужителем любой традиции.
Атеистом, который просто поднял упавшего старика.
Это сильно портило классификацию.
---
Но Кувшинка всё равно продолжал свою бухгалтерию.
Утром город производил смысл.
Вечером продавал его туристам.
Ночью производил последствия.
Утром ремонтировал последствия.
Получалась экономика нравственного круговорота.
Одни продают безопасность.
Другие создают опасность.
Одни лечат травмы.
Другие их наносят.
Одни примиряют семьи.
Другие зарабатывают на их разрушении.
Одни строят стены.
Другие требуют стены снести.
Третьи продают экскурсию к стене.
Вот это уже было по-иерусалимски.
---
Именно тогда появился Люцик.
Он сидел на каменной ограде.
Белый в этот раз.
С одним серым ухом.
— Ты опять придумал мировую систему?
— Да.
— Поздравляю.
— Мне кажется, здесь действует внешнее вмешательство.
— Какое?
— Инопланетное.
Кот вздохнул.
Вздох инопланетного кота — одно из самых унизительных явлений Вселенной.
---
— Аннунаки? — спросил Кувшинка.
Люцик замолчал.
— Что?
— Вы, люди, очень любите объяснять собственную глупость пришельцами.
— Значит, аннунаки ни при чём?
— Не совсем.
Кувшинка оживился.
— Я знал!
— Несколько групп действительно наблюдали Землю.
— И вмешивались?
— Иногда.
— Создали религии?
— Нет.
— Науку?
— Нет.
— Государства?
— Нет.
— Тогда что?
— Подсказывали отдельные идеи. Остальное вы сделали сами.
— Даже войны?
— Особенно войны.
Это было обидно.
Гораздо приятнее было обвинить аннунаков.
---
Люцик объяснил, что развитые существа давно обнаружили одну неприятную закономерность.
Если дать примитивной цивилизации инструмент, она сначала применяет его к соседу.
Огонь — сожжёт дом.
Металл — сделает оружие.
Химию — яд.
Атом — бомбу.
Алгоритм — способ заставить человека смотреть рекламу ещё сорок минут.
— Значит, знание опасно?
— Нет.
— Тогда что опасно?
— Человек, который хочет знания раньше, чем научился отвечать за последствия.
---
Рыцарь Кувшинки схватился за голову.
— Тогда надо создать новую религию.
— Нет.
— Новую науку.
— Нет.
— Новую философию.
— Тем более.
— Почему?
— У вас их достаточно.
— Что же делать?
Люцик посмотрел на деревья.
— Назад.
— Куда назад?
— До религии.
— В пещеру?
— Не настолько буквально.
— До науки?
— До разделения мира на «вот это священное», «вот это научное», «вот это моё», «вот это чужое».
— А что было раньше?
— Наблюдение.
---
Люцик спрыгнул с ограды.
— Представь человека, который не хочет убедить другого.
— Уже фантастика.
— Он смотрит.
— И?
— Проверяет.
— И?
— Ошибается.
— И?
— Меняет мнение.
Рыцарь Кувшинки вздрогнул.
— Это опасно.
— Очень.
— А потом?
— Учится жить так, чтобы его понимание мира не требовало подчинения чужого человека.
---
— Это религия?
— Нет.
— Наука?
— Нет.
— Философия?
— Можно назвать.
— А как называли паскаты?
Люцик немного подумал.
— Жизнь.
Рыцарь Кувшинки был разочарован.
Слишком простое название.
На таком семинар не продашь.
---
Они пошли по ночному Иерусалиму.
Никаких мистических армий тьмы не появилось.
Молодая пара ела мороженое.
Уборщик мыл каменную улицу.
Врач шёл домой после смены.
Группа студентов смеялась.
Где-то полиция разговаривала с пьяным мужчиной.
Где-то женщина закрывала магазин.
Где-то молились.
Где-то целовались.
Где-то ссорились.
Где-то мирились.
Кувшинка понял:
ночь не принадлежит дьяволу.
Как и день не принадлежит Богу.
Человеку просто нравится назначать хозяина тому, что он сам делает.
---
— Значит, моя теория неправильная?
— Частично.
— Какая часть правильная?
— Вы действительно постоянно создаёте проблемы, чтобы потом героически их решать.
— А Бог и дьявол?
Люцик остановился.
— Может быть, это два отдела одного человеческого учреждения.
— Какого?
Кот посмотрел на него.
— Свободы воли.
Вот тут Рыцарь Кувшинки впервые за вечер ничего не записал.
---
Утром он сел возле старой каменной стены.
Не святой.
Просто стены.
Рядом росло растение.
Тоже обычное.
Муравей тащил крошку.
Птица что-то искала между камнями.
Никто не объяснял происходящее.
Никто не требовал верить.
Никто не продавал абонемент.
Можно было смотреть.
Сомневаться.
Проверять.
И менять своё мнение.
---
Рыцарь Кувшинки подумал:
может быть, древнейшая человеческая мудрость была не в том, чтобы знать ответ.
А в том, чтобы достаточно долго смотреть на мир прежде, чем объявить себя его хозяином.
Люцик сидел рядом.
— Ну что, просветлел?
— Немного.
— Хорошо.
— Что теперь?
— Тунец.
— Опять?
— Всё новое — хорошо забытое старое.
И Рыцарь Кувшинки понял, что по крайней мере одна религия во Вселенной действительно никогда не менялась.
Религия святого Люцика.
Её догмат был прост:
смотри внимательно, думай самостоятельно и не забудь покормить кота.

(Продолжение следует)