Моя родословная. Отец, часть 3

ОТЕЦ

Часть III. В его и нашей с ним совместной жизни

Распри за квартиру

Как правильно однажды заметил Михаил Булгаков, жилищный вопрос испортил современное поколение москвичей. Но оказывается, что не только москвичей. Коснулся он и периферии. О, сколько крови попортили мы с отцом друг другу в нашей необъявленной войне за обладание лидской квартирой! Особенно она усилилась после женитьбы его на Люсиге (по метрике: - Марии Михайловне Филипчик, прозванной нами с Мариной так эмоционально-негативно по её домашнему, «цябовскому», имени: «Люся»).

Сейчас, когда мы уже давно живём с нею порознь и никаких межличностных контактов не поддерживаем. Когда минуло около десяти лет с момента ухода со сцены совместного бытия главного героя моей повести, задним умом понимаешь, что во всём нашем противостоянии был виновен только отец, – и только он один. Пожелай он реально разъехаться, это уже давно и очень давно было бы сделано. Например, в 1999 году, когда я купил однокомнатную квартиру на улице Советской, ободрённый заверением отца уйти туда, как только квартира будет куплена. Но то ли она действительно показалась ему слишком малой и неказистой по сравнению с одной комнатной, общей кухней, обширной  прихожей и коридором, которыми он за долгий срок совместного пользования привык пользоваться в нашей трёхкомнатной «коммуналке» на «7-го Ноября», то ли про себя он сразу же решил «никуда не дёргаться», покамест, мол, пусть всё идёт по-тихому, как идёт (ему, дескать, «уже недолго осталось», а «после меня, – как говаривал Людовик ХIV-й, – хоть потоп»). И только в 2012-м году, после его смерти, нам удалось, наконец-то, прийти к полному консенсусу по разрешению жилищного вопроса, разъехавшись с «чужаками-невольными родственничками» навсегда.
Я подарил Ане с Люсей ту однокомнатную квартирку, предусмотрительно оформив договор дарения на сестру, взамен чего они обе выселились и выписались из трехкомнатной кв. по 7-го Ноября. Затем я тут же начал процедуру приватизации жилья «на себя», вложив в неё давно лежавшие у меня в письменном столе, казалось бы,  бесцельно лежавшие в папке приватизационные чеки «Жильё», выдававшиеся государством бесплатно в 1991 или 1992 году, тем самым сократив размер дальнейшего денежного погашения разницы в остаточной кадастровой стоимости квартиры едва ли на половину. Если бы и у супруги моей были своевременно оформлены такие же чеки, приватизация нам обошлась бы практически бесплатно.

Впрочем, в долгом не разрешении положительным образом жилищного вопроса наших с отцом семей не стану снимать и собственной вины. Ведь работая в Лидских электросетях юрисконсультом-кадровиком с ноября 1993 г., я бы мог получить отдельную двухкомнатную квартиру в благоустроенном общежитии предприятия ещё весной 1994 г., а там и собственную «платную» кооперативную трехкомнатную квартиру в спальном микрорайоне улиц «Тухачевского-Гастелло», которую таким же макаром мог бы  приватизировать на себя. Но я «упёрся рогом», и ни в какую не хотел «дарить» первоначально «нашу, некогда и прежде всего мамой моей «заработанную» квартиру в центре города невесть кому, – и прежде всего «ниоткуда» взявшейся мачехе вместе с её «нежданно-негаданно народившейся доченькой»…
 
А может быть, – и зря…
Разъехавшись бы тогда же – весной 1994-го года, – кто знает: насколько более дружественными и тёплыми, если ли не сказать прямо – родственными – могли быть и остаться наши взаимоотношения как до урочного часа отцовой кончины, так и после…
 
Ну да ладно! Что однажды свершилось, того не переиначишь.

Желая понудить нас с Мариной предпринять какие-то реальные шаги либо по размену квартиры, либо оставлении её в пользовании его самого, прежде всего, и следом, – его домочадцев, – отец периодически, но довольно часто, можно сказать, практически постоянно, предпринимал «смешные», но досадные, с моей точки зрения, попытки «выкуривания» старшего сына с его семьей из «своей», как он считал когда-то, квартиры.
С этой целью он то приглашал домой «шоблу» дружков-собутыльников, нарочно устраивая на общей кухне затяжные попойки, не давая, по сути, зайти туда и приготовить ужин Марине-невестке. То сам являлся домой «на бровях»: валился спать в коридоре, норовя улечься поближе к месту нахождения нашего супружеского ложа (рядом со спальней-детской или с залом-спальней) и, прежде чем «вырубиться», минут десять-пятнадцать оглашал сонное пространство квартиры пьяным концертом, дополненным воплями о своей несчастной, «загубленной» квартирной судьбе.
Звучало это приблизительно так: «…Шкурёнок!.. Сука!.. В кровати лежишь, а я на голом полу, один, как собака под забором… В собственной квартире!.. Пустил вас всех на свою голову (это уже относилось не только ко мне и моей семье, но и к его собственной), а сам на полу, как собака…». Вся тирада при этом обильно сдабривалась площадной бранью, время от времени перемежаясь его «любимыми» песенками («Бабы-дуры…» и «По Дону гуляет…»).
Временами она варьировалась, неоднократно повторяясь, покамест всесильный Морфей не смыкал пьяные зелёные, злым огнём периодически поблескивавшие глаза, невольно прекращая разом и несусветную брань, и неказистый «самопальный концерт», заменяя всё это на чуть менее слышимый через единственную закрытую дверь всепобеждающий пьяный храп.
Подобные «концертные номера», время от времени, варьировались, но суть сетований-стенаний пьяного эгоиста всегда оставалась прежней, вызывавшей во мне лишь брезгливую жалость да тоскливое презрение к теряющему трезвый человеческий облик некогда самому близкому, самому дорогому и любимому, несмотря ни на что, человеку…
 
Подобные «номера» приходились, как правило, на то время года, когда не было охоты, или когда между нами возникал какой-нибудь семейный житейский раздрай. Стоило только же мне «выпить» с батей «по душам», поговорить за жизнь, повспоминать да пьяно «почеломкаться», как он тут же прекращал свои пьяные «концерты-выкрутасы».
Да ещё безотказно действовала явная похвала либо откровенная лесть, высказанные по его адресу. Что поделать: откровенно тщеславным оказался мой любимый родитель, и даже – очень.
 
Дим-Димыч, его младший брат, на этот счёт любил повторять, что за знакомство с министром, любым его замом, любым генералом: «…Худоба забудет про всё: и семью предаст, и родину заодно, – в лепёшку расшибъётся и последние штаны снимет, чтобы продать, а только доставить «его сиятельству» всяческое максимальное удовольствие…».

Разумеется, это было весьма гиперболизированное замечание. Однако же немалая доля кондовой житейской правды в этих словах, попросту, имела место быть.

Порой звучали и такие пассажи. Как то: – «Хочешь выпить за счёт Валика? – Нету ничего проще: хвали его прямо в глаза, не стесняясь, и как можно чаще да больше… И он тогда ничего не пожалеет: – последние деньги выложит и отдаст, чтобы только слушать и слушать тебя, не прерывая»… Да уж… И в этом тоже была немалая доля правды.

И ещё добавлю: насколько батёк любил слушать не грубую лесть (ума-то ему хватало отличить одно от другого), а тонко подмеченную «скромную похвалу» в свой адрес, настолько же люто ненавидел он всякую критику по отношению к себе, и даже к своим заведомо неблаговидным поступкам. И особливо, от своих близких людей.
Эта его черта: – непомерное, ни с чем не сообразуемое, в пьяном виде, тщеславие как в «положительном» (любовь к лести и похвале по отношению к себе), так и «отрицательном» (безусловное нетерпение критики в свой адрес) личностных моментах, всегда, почему-то, живо напоминала мне характерную, типическую черту у некоторых представителей старинной польской шляхты, описанной как в польской, так и в белорусской литературах. Поэтому для меня это качество его натуры всегда являлось ещё одним косвенным доказательством «шляхетской» древности нашего рода, отмеченной не только своей «фамилией», но и генетическим типовым портретом некоторых его представителей (прадед Юзэф, дед Михал, отец, Дим-Димыч, тэж).


Сезонные перемирия

Когда же начинался сезон охоты, наши дрязги из-за квартиры прекращались сами собой. Да и мудрено было бы – чисто по семейному – ссориться-ругаться и при этом разом ходить на охоту.
Поскольку несколько охот на пару с отцом были описаны выше, в этой главе я не стану рисовать ещё одну или две, а изложу, в общих чертах, то, как на протяжении ежегодного охотничьего сезона мы с отцом, по обыкновению, поступали.

Итак, ежегодный охотничий сезон начинался с охоты на водоплавающую птицу, а точнее, и применительно к нашим реалиям, – на дикую утку в первую субботу августа. Длился он полтора-два месяца – числа до двадцатого-двадцать пятого сентября, плавно перетекая в начало загонной охоты на копытных: лося, кабана, косулю.
Та же, в свою очередь, тоже продолжалась полтора месяца: – до первой субботы ноября, когда открывалась самая любимая, самая долгожданная наша охота на пушного зверя, продолжавшаяся целых три месяца: – до первого воскресенья февраля: – дня завершения осенне-зимнего «прошлогоднего» охотничьего сезона. Правда, бывала ещё и двух-трёхнедельная весенняя охота на пролётную водоплавающую птицу: – утку, гуся. Но поскольку лично я никогда в той охоте не участвовал, то и говорить о ней не стану.
 
Охота на копытных проводилась, как правило, всем первичным охотколлективом (ПОКом) в составе двадцати или немногим более человек, и проводилась всегда загонным способом: шесть-семь «стрелков» плюс тринадцать-восемнадцать «загонщиков», – в зависимости от количества собравшихся на очередную охоту «уполномоченных лиц», широты охвата и потенциальной звериной «ёмкости» планируемых к обследованию «загонок».
 
Отец, как правило, бывал на таких охотах бессменным «бригадиром отстрела», – то есть своеобразным «распорядителем бала», проводящим непременный инструктаж по технике безопасности перед началом первого загона, а также расставляющим стрелков «по номерам».
 
Даже сам председатель ПОКа, Мирослав Леонтьевич Домжальский, имел, согласно правилам загонной охоты на копытных, всего только совещательный голос в случае возникновения спора о том, куда ехать для проведения очередной облавы; кого и куда расставлять «на номера». Отец же являлся не только одним из «старейшин» – наиболее опытных охотников, отменным стрелком, – но также бессменным организатором доставки мужиков с ружьями в угодья, целодневного перемещения их в лесах от одной загонки к другой, обратной доставки в город, так как работал в описываемое мной время начальником транспортного участка завода «Электроизделий». Всеми уважаемый, он, как правило, занимал место «стрелка», становясь «на номер». Но, бывало, и сам изъявлял желание пару-тройку раз сходить в загон. Полагаю, делалось это во время особенно сильного «бодуна Петровича»: – дрожь в руках; голова, по временам, самопроизвольно «наливалась чугунием»; да и частенько хотелось ему покурить, тогда как «на номере» курить категорически запрещалось, чтобы, по глупости, преждевременно не демаскировать себя и тем самым не пустить всю загонку псу под хвост. Да и ранняя утренняя ходьба на свежем воздухе быстро способствовала отрезвлению-выздоровлению, чего не скажешь о затаившемся стоянии «на номере» в ожидании начала и дальнейшего развития загона. Тогда уже вырабатываемый организмом адреналин быстро приводил организм в состояние, близкое к нормальному.

Охоты на копытных были наиболее добычливыми и в чисто утилитарном плане: холодильники надолго заполнялись кабанятиной. Но взамен были они и менее независимы в плане «с кем и куда поедем», менее романтичны, и, я бы сказал, менее интересны в плане встречи с чем-либо неожиданным.
 
Вот почему большинство из нас, молодых охотников, с нетерпением ожидало начала сезона охоты на пушного зверя: – зайца, лисицу, хорька, барсука, куницу, енотовидную   собаку, енота-полоскуна.
Ну и наконец, – по волку.
Хотя что это я? – Бессовестнейшим образом солгал! По волку охота не закрывалась круглый год, и стрелять его можно было даже летом, для чего, по мере необходимости, сформировывались отдельные бригады «охотников-волчатников» из наиболее опытных либо заслуженных членов районного отделения БООР.
Отец мой по молодости и уже в зрелых летах не однажды принимал участие в подобных охотах. Но это было без меня: – то ли я ещё не был ни кандидатом, ни полноценным членом БООР, то ли случались они без меня: – без моего присутствия «дома».

Повторюсь, охота на пушного зверя открывалась в первую субботу ноября и длилась до первого воскресенья февраля следующего года. И это была наша самая любимая с батей охота. Именно ради неё мы с ним круглый год содержали, сперва, одну, а затем и двух русских гончих: – Тумана с Шельмой, – «выжлеца-отца» и его «дочку-выжловку».
 
Наши выжли содержались на хуторе деревни Цябы, где для них был построен металлический вольер осенью 1990 года. , – года во всех отношениях биографически выдающегося для нас с отцом и наших семей: в нём прошли и обе наши женитьбы; рождение моего первенца-сына, а дедова внука Алёши; обзаведение Туманом: нашим первым самым замечательным выжлецом (о чём подробно рассказано в одноимённой повести).
Таким образом, с первой декады августа по первую декаду февраля насупавшего за тем года: – ровно на  шесть месяцев – у нас с отцом сам собой устанавливался мораторий в «битве за квартиру», в которой по-прежнему оставались жить наши семьи.
 
Когда отцу исполнилось 64 (шестьдесят четыре) года, – а это был 2002-й год, – он, наконец, навсегда «завязал» с работой, уйдя на заслуженный отдых, практически совсем  поселившись на хуторе в Цябах: – на пару со старушкой-тёщей, которую за неимением кого помоложе да «поскуснее», частенько, за неимением «чем», грыз поедом да «доедал просто без участия хрена».

Надо сказать, в то время они частенько с тёщей выпивали на пару, и после этого в нашей городской квартире он стал появляться нечасто: раз-два, редко – три за месяц он приезжал на велосипеде за пенсией: затаривался продуктами; принимал горячую ванну; посещал парикмахерскую и непременно, после этого, старался заглянуть в гости к своему младшему брату Денису («Диме», «Димычу») в гости, чтобы там «бутылочку беленькой раскатать»; о былом повспоминать–поностальгировать .

Году в 2003-2004 умерла «баба» – батина тёща, – и тогда он стал полноправным хозяином в жёнкиной “бацькоўскай хате”.
Та, после рождения своей долгожданной доченьки ни в чём ему не прекословила; напротив, – во всём ему потакала. Впрочем, сказывалась во всём этом её предыдущая замужняя жизнь с неким «Крипцом»: – горьким пьяницей из г.п. Первомайска Лидского района, который не только «пивал по-чёрному», но и во хмелю, будучи патологическим ревнивцем, часто распускал руки, а также, не исключено, что и ноги, «выбивая», тем самым, так и никогда своевременно не родившихся Люсиных детей, которых она, кажется, даже не успевала «доносить» до срока, когда будущая мать явственно начинает чувствовать своё чадо «по сердцем» .
Вот почему окружающие, да и сама она, считали её «яловой», неспособной родить. То же самое думал о ней и отец, когда брал в жёны. Расчёт у него, если верить словам, был следующий: женюсь на бездетной, с хатой в семи километрах от города. Вначале поживём в Лиде, а как я выйду на пенсию, – переберёмся в деревню, освободив квартиру сыну и его молодой семье.

Но, как говорится, «человек предполагает, а Бог…», как правило, только надсмехается себе в бороду над тщетой его иллюзий. Люсина беременность явилась полнейшей неожиданностью не только для нас с Мариной, отца, но и, по её словам, и для неё самой.
Впервые к врачам она обратилась на чересчур запоздалом сроке, впервые почувствовав «внутрях» некие «неполадки в пробирной палатке». О, святая неопытность и ещё более – наивность! Будущий ребятёночек уже начал во всю шевелиться, а она всё ещё не подозревала, что беременна!.. Об аборте, на котором, будучи «вечно пьяным – вечно молодым», а посему – всем довольным, настаивал батёк, – уже не могло быть и речи. Да и не делала бы она аборт ни за что!.. В кои-то веки сподобил Господь исполнить извечную мечту всякой мало-мальски «правильной по жизни» женщины, а тут нате вам: – «…Иди делай аборт: не смеши людей!..».
 
Ей в ту пору уже было сорок три, отцу – пятьдесят три на момент рождения их совместной дочери. Как говорится, воздал Господь одной «бедной заблудшей овце стада своего», некогда обещанное и, думается мне – вымоленное бессонными ночами – за все её перенесённые в жизни мучения, страдания.

У нас же с братом Вовкой появилась сестричка: пускай не родная, а всего лишь единокровная, – да за то внешне очень похожая на меня – своего старшего брата, которого она в своём раннем детстве – лет до четырех-пяти, примерно, – звала папкой, покамест её мамке не надоело слышать это, и та не объяснила «малявке»: «кто из нас Ху».
Батька же своего, в силу огромной разницы в возрасте, она своим отцом никогда не ощущала и очень стеснялась его по детству, отрочеству, юности… Потом он умер, раз и навсегда освободив её от ложного стыда и постоянного страха неизбывного живания этого стыда, оставив по себе, я очень надеюсь, лишь благодарную память за однажды походя дарованную жизнь: ибо свои умственные и душевные качества, ментальные способности моя единокровная сестра в значительной степени унаследовала именно от него.


…Поскольку некоторые из наших с отцом охот, – в том числе и в обоюдно  холостяцком периоде жизни были описаны выше, а другие – в иных рассказах: «Крайний лось и чудотворная клюква», повесть о любимом выжлеце, – набросаю-ка я одну новеллу, связанную с одним из немаловажных открытий моей личной, случившейся без него, судьбе.
 
Тот памятный случай зимней охоты произошел, приблизительно, в 2004-2006 гг., и поначалу показался мне рядовым, ничем особо то не примечательным.
 
В тот раз мы с отцом пошли по нашему самому дальнему маршруту: через Владиславовские хутора, мимо одноимённых дач, Гуринов, Марысьева, и далее, – в сторону Криниц, Пашунцев, чуть ли не доходя до Берёзны, где, загодя условившись, должны были встретиться, и встретились с  Ваней Дайлидко, батиным двоюродным братом по обеим линиям родства: – отцовской и материнской одновременно.

Ваня тоже был прирождённым охотником уже со своего малолетнего детства: лет с девяти, наверное, насколько я помню из его рассказов. По возрасту он был моложе моего отца на 14 лет, и на 11 – старше своего двоюродного племянника, то бишь, – меня.
Мы с батей всегда его по-родственному любили и радостно привечали, заслуженно уважая в нём наиболее заядлого, среди нас, охотника, и всегда были очень рады любой встрече с ним, не говоря уже об охоте.

Сейчас уже не вспомню, была ли у нас заранее запланирована та встреча с ним в  угодьях, совместная охота до вечера, ночлег в отеческом доме под добротный ужин «под сто граммов», с продолжением охоты назавтра, или же всё получилось спонтанно, как неоднократно бывало и прежде… И, однако же, замечательный по своей красоте зимний пейзаж, глубоко застрявший в моей памяти, неведомо почему-то остался в ней живым настолько, что легко вспомнился спустя более полутора десятка истекших лет.
И вот почему, и как это произошло.
 
В том «примерном» 2004-2006 году мы уже простились с Ваней и пошли в направлении «цепью» – к себе», разойдясь, как обыкновенно, метров на двести один от одного.
Шельма, хорошо зная свою работу, «челночила» между нами, не забывая проверять прилегавшие, по  пути, участки леса, но надежды выпороть зайца в тех местах и в стоявшую в тот день погоду, было маловато. Мороз стоял градусов семь. Снег кругом был улежавшийся, на дорогах – протоптанный, без маломальского признака пороши. И само место было возвышенным, просторно открытым взгляду. В такой мороз заяц предпочитает ложиться «в низах», в садах, вблизи от жилья, в мелиоративных канавах, тогда как лисица – глубже в чаще леса: в ельниках или на краю них, – в заросших лозой кудярах, густой прошлогодней траве.
Ничего подобного и привлекательного для лёжки как зайца-русака, так и лисицы-сестрицы, увы, не было. Надобно помянуть, что в ясные, крепко-морозные дни, чутьё (нюх) у гончей собаки может «зашибаться» на морозе, и тогда толку от неё, кроме как по свежеподнятому зверю, очень мало или вообще нет. И тем более, если самого зверя в подобных угодьях мало.

Мы как раз прошли то место, где когда-то находился основной массив деревни с   названием «Ясвилы», располагавшейся по правую сторону железной дороги, если продвигаться от Ваниной «Берёзны» в сторону Лиды. Местные люди и по сей день называют этот участок обширного леса между двумя большими поселениями – Жирмунами и Бастунами, – в том именно месте «Ясвилами», хотя от части некогда приличной деревни, располагавшейся некогда по обеим сторонам от железной дороги, по «правой стороне» некогда находилось пять хуторов, а «остался в живых» только один – крайний со стороны города. Располагался он в лесу, на широком бугре, где, помнится, ещё в начале «лихих девяностых» беззаботные хозяева держали целое стадо полудиких свиней – «метисов» (помесь диких с домашними), содержавшихся круглый год на свободном выпасе с элементами, так сказать, выборочной домашней подкормки.
 
Между лесным островком с этой самопроизвольной «свинофермой» и следующим, вытянувшимся вдоль железной дороги в сторону Берёзны, Петюнов и Бастун, где некогда располагались остальные четыре хутора, лежало небольшое поле метров триста-четыреста в длину и двести пятьдесят-триста – в ширину. Батя шёл правее меня, ближе к железной дороге. Я же – противоположным краем, граничившим с полевым простором, уходившим в даль и вниз: – к Пашунцам, Жижме, Криницам.

Солнце уже поднялось довольно высоко, – на часах было около одиннадцати дня. Светило ярко, но не грело, как и положено зимой, в яркий морозный день. Густой иней лежал на ветах кустов, деревьев, белым серебром преображая, обряжая, близкую перспективу. Снег искрился, переливаясь алмазами-блёстками-бриллиантами всюду вблизи и вокруг меня, вдали переходя в белый саван, плотно укрывающий землю.
 
На душе вдруг, само по себе, сделалось торжественно и благостно, как порою бывало  в храме… Дышалось глубоко и сладостно. Смотрелось-виделось пристально-далеко, –  с полным душевным упоением. Казалось лишь: раскинь руки в стороны, взмахни крылами и тут же полетишь над этим волшебным простором!..

Так я любовался открывшейся далью минут пять и, может быть, несколько более, думая в то время о том, что мне было бы удивительно хорошо жить где-нибудь здесь, поблизости, в собственном деревенском доме, чтобы иметь, при желании, возможность в виде «неотъемлемого права» всякий день, в любую пору года любоваться этой чудесной красотой божьего мира, – этим необъятным простором неба и земли, с одной стороны, и его правильной завершённостью, забранной в рамку ближнего леса, с другой.
 
И сейчас я даже не могу объяснить самому себе, почему так неожиданно остановил меня тот чудесный, по-своему, вид, тот пейзаж, так надолго запомнившийся, сохранившийся в памяти на столь продолжительное время.
 
Разгадка явилась много, много позже, и, как всегда, неожиданно.

В 2019 году я приехал в Лиду один. Надо было проверить вдруг забарахлившее здоровье – благо, в Беларуси это можно проделать относительно дёшево и, в основном, бесплатно. Да ещё мечталось совершить небольшое путешествие по родной стороне на своём двухколёсном «конике» с притороченной к багажнику палаткой да небольшим рюкзаком, куда бы вместилось всё необходимое и достаточное, что может быть потребоваться в дороге.

Вскоре по приезде домой пошел в поликлинику, и первый же врач-терапевт, послав на ЭКГ, выявил мерцательную аритмию, – тут же направив на детальное обследование в райбольницу. Там я пролежал около трёх недель: диагноз подтвердился. Предлагали в начале августа съездить в Гродно на операцию. Я съездил, но по итогам собеседования с тамошним консультантом от операции отказался.

Пришлось подумать о временной работе в родном городе. В тот год я работал в двух местах: на молочно-консервном комбинате «MiLida» разнорабочим-«доильщиком» молоковозов – это раз; в Минской фирме, выигравшей тендер у Лидского ПО ЖКХ на уборку центральной части города, дворником, – это два.
 
За тот 2019-2020 год я особенно близко сошёлся с Ваней Дайлидко.
Мы с ним вместе встречали оба Рождества и Новый наступивший 2020-й год.
Я частенько приезжал к нему в деревню то на велике, то дизелем: по грибы, на рыбалку, ради дальнего похода в Лавцуны в легендарную «Сиреневую рощу», да и просто так: побыть рядом с ним, отдохнуть в деревне вдали от городской суеты.

В том «особо запомнившемся» 2020-м году у Ваниного соседа – Валеры Клышейко – гостила родная, по отцу, тётка – Ванда Клышейко, выписавшаяся домой из больницы.
Было ей уже 92 года, но, будучи женщиной «прежней закалки», она довольно хорошо сохранилась для своих немалых годов: ходила «жвава» («быстро, живо»); всю женскую работу по дому делала сама; прошлое время, вплоть до собственного детства, помнила хорошо.
Именно она и порассказала нам с Ваней немало интересного и о моём деде М`ихале (каким он был внешне; как и отчего, на самом деле, погиб), а также – уже одному Ивану – о моём прадеде Иосифе (Юзэфе) Худоба, который жил в Ясвилах «по эту» сторону «железки» (ближе к Берёзне), на хуторе, но где именно находился тот хутор, увы, точное место указать не могла, поскольку в то время была ещё маленькой (1930-го года рождения), и в Ясвилах была всего раз или два у каких-то своих родственников в гостях вместе с родителями, и вскоре началась «война с немцем», потом «Советы пришли», а там и Отечественная началась…
Прадеда моего к тому времени, кажется, уже не было в живых. Однако мы узнали от неё, что в начале XX-го века он ездил в Америку, где заработал «богато доляров». А по возвращении домой купил большой участок земли «у братов Кахоцких» там же – в Ясвилах.
Когда умерла его первая жонка, женился на другой, молодой и бедной дивчине родом из Криниц или Пашунцев, которая раньше нанималась к нему работать. Так что жил прадед богато по тем временам. А когда умер, молодка-вдова скоренько выскочила замуж за молодого паробка, что тоже жил у прадеда в последние его годы постоянно, – во всём помогая по хозяйству.

На наш вопрос: какая кошка пробежала между отцом и сыном Худобами – Юзэфом и М`ихалом, – ничего существенного она пояснить не могла, высказав лишь предположение, что, скорее всего, распря была из-за земли. Сын давно просил отца отделить ему некий участок земли, на что тот ни в какую не соглашался, поскольку был жаден.
 
Далее Ваня подробно расспросил у неё о том, в каком порядке располагались в Ясвилах хаты и, сличив её данные со своими детскими воспоминаниями, наблюдениями, решил сходить со мной туда и на месте попытаться выяснить как можно точнее то место, где когда-то находились дом с хутором моего прадеда – Юзэфа Худобы.

И вот в первый же выходной день, когда я приехал к нему по звонку, после обеда, мы отправились «на поиски исторической правды».
       Первые два места не вызвали сомнений, вполне совпадая в памяти обоих: «тётки Ванды» и «дяди Вани». А вот третье и четвёртое месторасположения в памяти обоих варьировались: «или-или». Тут-то и сыграла свою решающую роль то ли моя интуиция, то ли генетическая память. Я безошибочно, с уверенностью положительного ДНК-теста в 99,9%, указал то место, где жил прадед Иосиф. Моё убеждение косвенно подтверждалось тем, в каком порядке два или три раза, по просьбе Ивана, перечисляла тётка Ванда Клышейко очерёдность расположения хуторов в своей памяти.

…Покамест мы по очереди обходили три предыдущих места возможного расположения Ясвильских хуторов, ничего не дёрнулось, «не тОркнулось» и в моей душе. Но стоило нам подойти к четвёртому, ещё даже не к самому месту, где некогда стоял дом, а только к заросшей невысоким лесом и явно самокопанной кудре, где, по рассказу Вани, он девятилетним пацаном, тайком взяв отцовскую одностволку, стрелял диких уток, и в первую же свою удачную охоту подстрелил двух.
И тут я помню, как душа моя встрепенулась, почуяв, что «мы уже где-то близко». Когда же повернули направо, в направлении запада, и прошли ещё метров семьдесят, Ваня подвёл меня в месту, где когда-то, по всей видимости, стоял дом.
 
Большие гранитные камни фундамента были явно сдвинуты или снесены носилками в крушню, густо заросшую малинником, где рядом была большая воронка с выросшим из дна её большим деревом – чёрной или серой ольхой, судя по коре и форме листьев.
Шагах в десяти-двенадцати к югу находилась ещё одна воронка, которая при близком рассмотрении оказалась засыпанным землёй и заросшим кустарником каменным колодцем. Далее – шагах в пятидесяти к западу – прямо из земли «рос» большой, больше метра в вышину и около метра в диаметре гладкий, сизо-серый, словно оплавленный со всех сторон, очень похожий на метеорит, камень. Был он почти весь сверху плоский, имея лишь одну, площадью с большую мужскую ладонь, чётко заметную выемку, куда, принимая поверхность камня за самой природой сотворенный стол, – так и подмывало поставить бутылку-другую с выпивкой. Мне представилось, что этот камень не только указывал собой место въезда и западную границу двора прадедовой усадьбы, но и на самом деле, покрытый скатертью, уставленный домашней снедью с водкой собственного изготовления, мог играть роль «скатерти-самобранки» как для встречи, так и для проводов дорогих гостей.
 
Видя всё это, я испытывал странное дежавю. Ведь я никогда не был в этом месте, и без точного указания моего дядьки сам никогда не нашёл бы его… Но чувство в душе было такое, будто когда-то давно, в прошлой, наверное, жизни, я не только был здесь, но и жил какое-то время… и всё здесь было знакомо и близко душе… Какое это было необычное «воспоминание-переживание»!..

И тут же я вспомнил тот давний зимний день нашей с отцом охоты, когда мы с ним возвращались от Вани, и я где-то совсем недалеко от этого, скрытого лесом места, стоял и любовался открывшимся мне пейзажем, чувствуя тогда нечто очень близкое, родственное своей душе: что-то давно любимое-знакомое, родственное-родное… Вот почему, оказывается, я так хорошо, так подробно его запомнил!.. И я сразу же рассказал о том дежавю Ване.

Дядька был то ли приятно удивлён, то ли не очень-то мне и поверил, учитывая тот факт, что почти сразу же после моего приезда, ещё с утра, мы с ним за завтраком распили два литра красного полусладкого – по-моему, замечательной «Старой кельи».

В тот памятный день уже кое-где в лесу нам попадались летние белые грибы, так называемые народом «колосовики». Помнится, грибов шесть-восемь молодых, не червивых, мы тогда, дорогой, нашли. Решили отнести их домой, пообедать-отдохнуть, а ближе к вечеру снова прийти сюда: Ваня обещал показать мне необычный белый камень, который когда-то хотел забрать к себе на участок, чтобы, положив у дома, еще больше украсить им свою коллекцию старых при-домовых вещей, или, – своеобразный личный этнографический «музеум» дедово-отцовского крестьянского быта-обихода.
Так мы и сделали. А когда вернулись взглянуть на редкий «белый камень», то едва нашли его в зарослях относительно молодого густого леса, беззастенчиво прорастающего на когда-то открытом месте, безжалостно и беспардонно закрывающего от людских глаз места и дела «давно минувших дней».   
Это был белый кварцит, кем-то давно привезённый и положенный именно сюда с целью обозначения восточной границы участка, некогда занимаемого «сядзібай» прадеда Юзэфа. Я было предложил Ване свои услуги в подъеме и доставке того “белого камня” к нему на двор, но, узнав о том, кому именно этот камень некогда «служил верой и правдой», кто именно был тот человек, который некогда нашёл и доставил этот камень на место его «опочивания», – категорически отказался. А вообще-то, должен признаться, что мой дважды двоюродный, сиречь, – родной – дядя Ваня был не менее меня потрясён и искренне взволнован так внезапно на наши головы свалившимися открытиями, что вечером, «за рюмкой чая», никак не мог или не хотел оставить так взволновавшую его тему, периодически возвращаясь к глубоко поразившей его мысли: «…Подумать только: я стрелял на этой лесной кудре уток, и не знал, кому она когда-то принадлежала!»…

Полюбовавшись белым кварцитом, мы прошли краем огромной, засеянной житом  поляны, со всех сторон окружённой лесом до места примыкания её к проселочной дороге, шагах в двадцати выходившей из леса в полевой простор. И вот справа от места выхода дороги из лесного острова, в раскидистом кусте орешника, Ваня показал мне настоящий каменный старинный межевой знак (столб) в виде конусовидного столбика, сделанного неведомым скульптором: то ли искуснейшим камнетёсом-человеком, то ли ещё куда более искуснейшим скульптором Матерью-Природой…

Но что ещё явилось замечательным – заключительным – открытием в ряду тех, что выпали нам на долю в тот незабываемый день, было то, что я узнал то место, на котором в 2004-2006 годах снежно-морозным солнечным днём любовался открывшимся мне замечательно красивым и чудесно «родственным пейзажем»… Узнал его независимо от того, что на сей раз вокруг благоухало лето, и пейзаж был полностью «смазан»: – далеко не так празднично красив, каким показался мне некогда зимой. К тому же его скрывал от людских глаз молодой, пятнадцатилетний лес, выросший по окоёму и до неузнаваемости изменивший видимую глазом панораму.

Но межевой столб стоял, как вкопанный, хотя и спрятанный в средине куста. Зато теперь я уверенно знал, на чьей земле он до сей поры стоял, чьими руками, вероятнее всего, был он туда вкопан.