Линия разлома. Глава первая

Пролог               

 Холодный, желтый свет ночной луны, едва пробивался сквозь узкие решетчатые окна генерального штаба на холме Итигая. В коридорах стояла зловещая, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь редкими шагами дежурного офицера да мерным постукиванием маятника настенных часов.

Легкая тень, бесшумно скользнув по лакированному паркету ночного кабинета  генерального штабе на Итигая,  прилипла к тяжелой портьере.
Человек замер, слившись с тяжелой багровой тканью шторы. Его дыхание было ровным и почти неслышным — годы кабинетной работы в Петербурге и ряд опасных командировок на Восток, научили его растворяться в пространстве.

Тяжелая, бронзовая ручка несгораемого шкафа с набором цифр, поддалась легким ходом, и едва слышным, маслянистым щелчком. Пальцы в тонких лайковых перчатках действовали механически, уверенно и невероятно быстро.
Внутри лежал исписанный  иероглифами меморандум за личной печатью начальника оперативного управления. Документ, в котором черным по белому расписывались сроки готовности броненосцев Микадо, маршруты десантных корпусов и детальные логистические карты захвата Ляодунского полуострова.

Человек изъял документ, накинул на голову объемный чехол из плотной, черной ткани, щелкнула миниатюрная кнопка. В синем призрачном свете, взгляд заскользил по иероглифам впитывая столбец за столбцом. Через пять минут тень выпрямилась,   проверила замок, и   беззвучно прикрыла дверцу оставляя меморандум будущей войны в том же порядке, что и прежде. Ни единого скрипа, ни одной лишней детали не осталось в густой чернильной темноте.

Часы в коридоре пробили три часа ночи. Пора было уходить.
Тень бесшумно подошла к окну -  замерла. Холодный ночной воздух ударил в лицо. Внизу,  мерно плыла одинокая фигура часового в шинели с опущенной головой. Подождав еще несколько секунд ,  тело легко, словно капля ртути, сорвалось вниз и растворилось лабиринтах токийской ночи.

 
Зима тысяча девятьсот третьего года выдалась на островах чужой, неприветливой и злой. Токио лежал не под привычным белым саваном, а под тяжелым, свинцово-серым небом, словно накрытый огромным блюдом из олова. Воздух пах сырой соленой рыбой, угольной гарью и неизбежностью. Природа здесь напоминала старинную японскую гравюру, лишенную всякой нежности: черные, изломанные ветки сосен резко резали блекло-желтый, остывающий горизонт, а ледяной ветер с Тихого океана пробирал до костей, заставляя ежиться даже самых терпеливых прохожих. Снег падал редкими, колючими крупинками, застревая в сукне пальто. В этом холодном, чужом пейзаже разливалось странное, тревожное предчувствие — земля замерла перед прыжком хищника, чувствуя то, чего еще упорно не хотели замечать самодовольные головы в петербургских кабинетах.

У гранитного парапета набережной Сумиды стоял человек.
Он казался сотканным из петербургского тумана и пыли архивных папок — совершенно не запоминающийся, серый, растворяющийся в сумерках. Коллежский советник Семен Петрович Невежин числился в штате Особого отдела при Министерстве иностранных дел, ведомстве негромком, но обладавшем куда большей властью, чем иные департаменты столичной полиции. Официально — скромный чиновник особых поручений при дипломатической миссии. Неофициально — один из самых эффективных и незаметных сотрудников русской разведки на Дальнем Востоке, курирующее сложную паутину агентов от Порт-Артура до самого императорского двора в Токио.

Ему перевалило за сорок. Он был немного сутул, носил очки в тонкой золотой оправе из черепахового паноптикума и одевался в добротное, но неброское английское сукно, коих тысячами бродило по обе стороны границы. Характер Семена Петровича отличала предельная, почти ледяная флегматичность, приправленная мягкой, ни к чему не обязывающей иронией. Его трудно было испугать, но чудовищно легко утомить человеческой глупостью. Невежин давно разучился верить в громкие газетные лозунги, доверяя лишь сухой статистике, баллистике и неизменной человеческой слабости.

За плечами у него был солидный багаж навыков: свободное владение английским и сложнейшими диалектами японских кланов, отточенная привычка с закрытыми глазами разбирать компактный браунинг и, главное, феноменальная зрительная память, позволявшая выносить целые тома секретных чертежей в собственной голове, не оставляя на бумаге ни единой лишней помарки. Награды свои Невежин прятал глубоко — за скромным лацканом притаились лишь орден Святого Станислава второй степени с мечами, полученный за усмирение смуты на китайской границе, да иронично соседствующий с ним японский орден Восходящего Солнца четвертой степени, некогда врученный по строгому дипломатическому протоколу.

Невежин, вытащил озябшие пальцы из кармана и прикурил папиросу «Hero », бережно пряча слабый огонек в ладони от порывов пронизывающего ветра.
У самого сердца, в потайной двойной подкладке неизменного сюртука, покоилась тонкая, вшитая лента . На ней тушью были выведены сухие цифры, графики и маршруты — смертный приговор для одних и последний, призрачный шанс на спасение для других. До отправки диппочты оставались считанные часы, а за спиной уже чудился едва слышный, но неотвратимый шорох шагов тех, кто очень хотел бы эту информацию отобрать. Он прикрыл глаза и шумно выдохнул воздух.

 Напряжение последних дней давало о себе знать, дело оставалось за малым -  передать шифрограмму через дипломатическую почту и тихо выйти из игры не вызвав подозрений. С этим намерением Невежин  быстро зашагал по набережной.


"Петербургский кабинет"               

Кабинет директора Департамента железнодорожных дел при Министерстве финансов пах старостью, хорошим табаком и казенным сукном. За массивным письменным столом из карельской березы сидел тайный советник Сергей Юльевич Витте. В тусклом свете тяжелой бронзовой лампы его массивный лоб казался изваянным из мрамора, а лицо хранило выражение тяжелой, непреклонной решительности. Тяжелые портьеры на окнах плотно сходились, отрезая Петербург — серый, промокший, пропахший невской водой и дешевым углем.

На стуле у стола, не снимая дорожного сюртука, сидел Семен Петрович Невежин. Лицо его осунулось за время бесконечной дороги через всю Евразию, глаза покраснели от недосыпа, а начинающие седеть волосы отметились небольшой, белой прядкой. На столе перед Витте лежал расшифрованный текст  бумаги из Токио.

— Значит, так, Семен Петрович, — тихо, но весомо произнес Витте, не поднимая глаз от документа. Голос его звучал глухо, словно из-под сводов подземного хранилища. — То, что вы передали из японской столицы, — это не просто депеша. Это, извольте видеть, эсхатология в чистом виде. Микадо и его генералы не сомневаются. Они бьют копытом.

Витте поднял тяжелый взгляд на разведчика.
— Они знают о нашей слабости лучше, чем наши собственные интенданты в Главном штабе. Пять тысяч верст голой земли до Тихого океана. Один-единственный путь — Великий Сибирский рельсовый путь, который на половине участков существует лишь на высочайших картах, слове и не лепых домыслах.

— Они намерены ударить именно тогда, когда лед у Порт-Артура скует наши броненосцы, а перебросить армию из европейской части будет физически некому, — хрипло отозвался Невежин, морщась от саднящей боли в горле. — У них всё рассчитано по часам. Каждая тысяча пудов груза, каждый батальон пехоты упирается в пропускную способность дороги. А участок вокруг Байкала… Кругобайкалка — это гордиев узел. Пока его не разрубят рельсами, мы на Дальнем Востоке — колосс на глиняных ногах.

Витте тяжело вздохнул, встал из-за стола и подошел к огромной карте Российской империи, висевшей на стене. Длинный палец министра скользнул по безмолвным белым пространствам Сибири, замирая у синего зеркала Байкала.

— Военные в массе своей живут категориями прошлых побед, — с горькой иронией произнес Витте. — Они думают выиграть войну шапкозакидательством и патриотическими фельетонами в «Новом времени». Им кажется, что пара батальонов бравых стрелков способна опрокинуть целую нацию, которая за каких-то тридцать лет превратилась из феодального заповедника в индустриального монстра.
Он резко обернулся к Невежину.

— Решение принято мной вчера вечером у государя. Кругобайкальскую железную дорогу достроить во что бы то ни стало. Сбросить все резервы, перебросить инженерные батальоны, задействовать частный капитал, каторжный труд, немецких инженеров, черта в ступе! Если мы не свяжем рельсами Петербург и Владивосток намертво, единой России через три года не будет. Дальний Восток отрежут, как больную руку.
Невежин молча кивнул, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Он знал, каких колоссальных денег, какой нечеловеческой крови и пота потребует эта стройка сквозь скалы, вечную мерзлоту и горные реки.

— Государственный бюджет трещит по швам, Сергей Юльевич, — заметил разведчик тихо. — И японцы об этом прекрасно осведомлены. У них в Петербурге, прямо под носом у нашей охранки, сидят глаза и уши. Они сделают всё, чтобы этот проект захлебнулся в забастовках, авариях и финансовых скандалах.
Витте подошел к столу, взял в руки тяжелое серебряное пресс-папье и медленно опустил его на расшифровку токийской бумаги. Лицо министра окаменело, в глазах мелькнула холодная сталь.

— Пусть попробуют, Семен Петрович. Россия имеет здравомыслие в тяжелые годины, а в строительстве империй, мы упрямее любого микадо. Отдохните три дня, Невежин. А затем вы поступаете в мое личное распоряжение. Мы будем играть на опережение.

Три дня пролетели для Семена Петровича Невежина в лихорадочной полудреме: петербургский сырой ноябрь, сменился таким же серо-белым декабрем, а за окном петербургской квартиры беспрестанно стучали копыта извозчиков выбивая барабанную дробь из каменных мостовых. На четвертый день черный, дворцовый экипаж с гербом Министерства финансов вновь доставил коллежского советника на Мойку.
На сей раз заседание проходило не в тишине личного кабинета Сергея Юльевича, а в полукруглом зале заседаний Департамента. Воздух здесь был густ от сигарного дыма марки «Зефиръ » и раскален спорами так, что запотели высокие зеркала в золоченых рамах.

За длинным столом зеленого сукна сидели четверо. Сам Витте во главе стола — мрачный, ссутулившийся, похожий на грозовую тучу. Рядом с ним — статс-секретарь Куропаткин, военный министр, с аккуратными бакенбардами и взглядом человека, уверенного, что русская штыковая атака способна решить любую логистическую проблему. Напротив расположился граф Алексей Павлович Игнатьев, сенатор, ведающий государственным контролем, и министр путей сообщения князь Хилков — человек с обветренным лицом инженера-практика, строившего дороги в американских прериях и приобретший кое -  какой опыт в этом изыске.

Невежин скромно примостился на стуле у дальней стены, положив на колени папки с отчетами.
— Полноте, Алексей Николаевич! — гремел голос Витте, ударяя массивным кулаком по столу так, что подпрыгнули серебряные чернильницы. — Какие три года? Какая экономия на изысканиях? Через три года японцы будут пить саке в Порт-Артуре, а вы мне тут про сметную стоимость десятой категории толкуете! Дорога вокруг Байкала должна быть сдана вчерне через шестнадцать месяцев. К лету тысяча девятьсот четвёртого года!

— Сергей Юльевич, опомнитесь! — горячился Куропаткин, нервно теребя аксельбант. — Шестнадцать месяцев пробить скалы Прибайкалья, где голая круча падает прямо в ледяную воду? Там тоннели нужно рубить в сплошном граните! Для этого нужны динамит, паровые экскаваторы, тысячи квалифицированных рабочих, а главное — миллионы золотом. У военного ведомства нет таких сумм, бюджет трещит по швам из-за перевооружения армии!

— Деньги будут, — отрезал Витте холодным, не терпящим возражений тоном. — Государственный банк выделит целевой кредит под гарантии Минфина. Семьдесят миллионов рублей серебром. Ни копейки меньше. Но распоряжаться ими будем не мы с вами, господа генералы, а тот, кто умеет заставлять железо двигаться быстрее, чем чиновники пишут циркуляры.

Князь Хилков тяжело вздохнул, протирая запотевшие очки платком: — Деньги — это половина беды, Сергей Юльевич. Главное — подрядчики. Если отдать это дело на откуп нашим классическим казенным концессионерам из петербургских и московских биржевых тузов, они три года будут делить авансы на дачах в Ницце, а потом выяснится, что шпалы сделаны из трухлявой сосны, которая сгниет от первой же сибирской оттепели. Нам нужны люди особого склада. Жесткие, бескомпромиссные. Иностранные инженеры тоже не подойдут — они взвоют от нашего климата и бюрократии через месяц.

Витте медленно повернул голову в сторону тихой тени у стены: — Вот именно поэтому здесь присутствует коллежский советник Невежин. Семен Петрович, доложите господам министрам, что происходит на строительных рынках и кто нынче держит в руках ключевые подряды по Сибири. Да так, чтобы без казенного тумана.

Невежин встал, поправил очки и шагнул к столу. Его тихий, суховатый голос прозвучал в зале контрастом министерским крикам: — Ваше превосходительство, господа министры. По данным нашей агентурной сети, японцы действуют тонко. Они не взрывают склады в Иркутске — это грубо и оставляет следы. Они действуют через подставные акционерные общества в Берлине и Лондоне, скупая контрольные пакеты акций уральских заводов, которые должны поставлять нам спец сталь для рельсов и мостовых ферм. Одновременно в петербургских газетах («Петербургская газета» и «Биржевые ведомости») уже проплачена серия разгромных фельетонов о «бессмысленной трате народных денег на мерзлую сибирскую глухомань». Цель — посеять панику среди инвесторов и заставить Государственный совет весной заморозить финансирование под предлогом очередного, валютного кризиса.

Куропаткин недоверчиво фыркнул: — Позвольте, Невежин! Какие японские агенты в петербургской прессе? Вы преувеличиваете конспирацию. Журналисты всегда ругают власть ради красного словца.
Невежин чуть заметно улыбнулся — уголками рта: — Ваш скепсис, генеральское превосходительство, стоил бы нам Порт-Артура, если бы не одна деталь. За каждым обличительным фельетоном стоит конкретный господин из столичных банкирских контор, чей счет в Швейцарии на прошлой неделе пополнился из Токио через банк Мицуи.

Хилков мрачно хмыкнул, ударив ладонью по столу: — Паршиво. Значит, у нас под носом чужой человек? Кто именно?
— Этого мы пока не афишируем, князь, — тихо ответил Невежин, переводя взгляд на Витте. — Мы примерно знаем, кто держит нити, но если мы арестуем его громко и открыто, поднимется дипломатический скандал, суды затянутся на годы, а пресса раздует это в антиправительственный памфлет. Нам нужен свой человек, который возглавит строительный комитет по Кругобайкалке, обойдя все финансовые капканы, и одновременно станет негласным щитом для этой дороги.

Витте вновь взял в руки тяжелое пресс-папье, взвешивая его на ладони. Наступила звенящая тишина. За окном прогрохотал тяжелый извозчий ломовой воз, заставив дрогнуть оконные стекла.
— Строительство возглавит инженер Пуловский, — жестко произнес министр финансов, наконец поднимая глаза. — Человек жесткий, со стальным характером, который плевать хотел на газетные сплетни и столичные салоны. А вы, Семен Петрович, официально переводитесь в ведомство князя Хилкова начальником особой инспекции при строительстве Кругобайкальской железной дороги. Ваша задача — охранять рельсы не на бумаге, а в поле. Выезжаете в Иркутск через сорок восемь часов.  Невежин поднял взгляд на Витте, слегка наклонив голову в знак согласия, но не спешил покидать свое место.

— Ваше высокопревосходительство совершенно правы насчет дороги, — тихо, но твердо произнес он. — Однако охранять рельсы «в поле» — значит бороться лишь с последствиями. Пока японский резидент беспрепятственно дергает за ниточки в Петербурге, Москве и на Урале через свою разветвленную сеть подставных лиц, мы будем латать дыры, которые они пробивают быстрее, чем мы успеваем их заделывать. Моя задача — не просто инспектировать шпалы, а обрубить эти щупальца в самом зародыше, мне нужен деловой помощник.

Министр финансов прищурился, оценивающе глядя на разведчика. — И кого же вы предлагаете в помощники, Семен Петрович? Одиночке в Сибири действительно не выжить — там простор такой, что концы в воду в прямом и переносном смысле.
— Мне нужен человек особого склада, — продолжил Невежин, чуть подавшись вперед. — Исполнительный, до безумия преданный делу, способный и бумагу проверить с лупой, и, если потребуется, встретиться с лихим людом лицом к лицу без лишних свидетелей. Желательно из армейских офицеров, но с холодной головой, а не с кавалерийским зудом в хвосте.

Витте задумчиво потер массивный подбородок, переглянувшись с князем Хилковым. — Есть у меня на примете один штабс-капитан, — негромко промолвил Хилков, постукивая пальцем по столу. — Орловский... то есть, погодите. Поручик запаса Корнилов? Нет, горяч. А вот поручик Валериан  Арданов — человек молодой, из обедневших дворян,  прошедший китайскую кампанию. Голову на плечах имеет железную, стреляет с двух рук, в картах не замечен, к деньгам равнодушен, а главное — знает Восток лучше, чем свой собственный карман. И к тому же числится чиновником для особых поручений при моем ведомстве, так что перевести его в ваше подчинение, Семен Петрович, дело пяти минут.

Невежин едва заметно кивнул, одобряя выбор. — Поручик Арданов  подойдет идеально. Пусть оформляют подорожную. Через сорок восемь часов мы вдвоем убываем в Иркутск, а в столице оставим легкую тень, чтобы японский резидент чувствовал себя в безопасности, пока мы будем распутывать его клубок.
Невежин молча поклонился. Игра началась, и ставка в ней была выше, чем жизни всех присутствующих в этом теплом кабинете.

Экипаж мягко качало, по-английски, но Невежин не замечал ни уюта рессор, ни слякоти декабрьского Петербурга за окном. Он прикрыл глаза, погрузившись в привычный для разведчика аналитический транс.

Почему именно Иркутск? — этот вопрос, заданный им самим себе тысячу раз в тишине кабинетов, имел лишь один логичный ответ. Санкт-Петербург — это голова империи, где плетутся интриги, подписываются чеки и звучат красивые фразы в министерских гостиных. Токио — это мозг противника, откуда исходит холодный, расчетливый импульс агрессии. Но тело этой гигантской стройки, её кровеносная система и её уязвимое подбрюшье находились здесь — за Уралом, на великом сибирском тракте.

Иркутск — это не просто губернский город на берегу Ангары. Это фактическая столица всей Сибири, её нервный узел. Сюда стекаются все нити: сюда идут эшелоны с чугуном и людьми, здесь оседают золотопромышленники, ссыльные революционеры, китайские контрабандисты, японские агенты-осведомители под видом купцов и скупщиков пушнины. Если в Петербурге японский резидент дергает за ниточки через банкиров, то в Иркутске эти нити превращаются в толстые канатные веревки, которыми пытаются задушить Кругобайкальскую дорогу на самом её подступах.

В Иркутске проще всего устроить «случайную» забастовку рабочих, сжечь склад со взрывчаткой под видом нелепой халатности или пустить под откос первый же пробный состав, задокументировав всё как просадку грунта на вечной мерзлоте. Сражаться с диверсией на месте её физического воплощения — единственный способ победить, резюмировал Семен Петрович.


"Сибирский экспресс"               

Пассажирский поезд Санкт-Петербург — Иркутск отправлялся с Николаевского вокзала ровно в полночь.
Столичная зима провожала путешественников тяжелым, слежавшимся снегом на перронах и густым паром, вырывавшимся из паровозной трубы с глухим, утробным рыком. Фонари раскачивались на ледяном ветру, выхватывая из темноты суетящихся носильщиков в белых фартуках, чиновников в каракулевых папахах и погрузку тяжелых деревянных ящиков с сургучными печатями Министерства финансов.

В мягком купе первого класса пахло дорогим английским сукном, лакированным деревом, остывшим чаем из подстаканников и слабым ароматом табака «Зефиръ ».
Семен Петрович Невежин сидел у окна, накинув на плечи дорожный плед, и медленно протирал платком свои очки в золотой оправе. Напротив него, закинув ногу за ногу и с интересом разглядывая карту Российской империи, расстеленную на откидном столике, располагался  Валериан Арданов.

Арданову, едва исполнилось тридцать. Широкоплечий, с цепким, ясным взглядом серых глаз, аккуратно подстриженными усиками и военной выправкой, которую не мог скрыть даже штатский сюртук английского кроя, он производил впечатление человека действия. В кармане его пальто неизменно покоился армейский укороченный браунинг, а в чемодане, помимо сменного белья и книг по фортификации, лежала пара надежных карманных компасов. Валериан принадлежал к тем редким офицерам, у которых холодный рассудок гармонично сочетался с отчаянной, но совершенно лишенной бравады смелостью.

— Пять с половиной тысяч верст до Иркутска, Семен Петрович, — задумчиво произнес Арданов, проводя пальцем по тонкой красной линии рельсов на карте, пересекающей Уральские горы. — Целая жизнь, сжатая в купе скорого поезда. И ведь подумать только: каждый верстовой столб на этой дороге сейчас стоит дороже человеческой жизни. Если японцы сумеют перекупить инженеров или пустить под откос хотя бы пару стратегических составов с динамитом на Кругобайкалке, наши дивизии на востоке останутся с голыми штыками против японских пулеметов.

Невежин молча кивнул, достал портсигар, щелкнул крышкой и закурил. Огонек папиросы выхватил из полумрака купе тонкие морщинки в уголках его глаз.
— Не только пулеметов, Валериан Андреевич, — тихо ответил разведчик, выпуская синеватый дым к потолку. — Самое страшное оружие японцев — не Масимо и не быстроходные крейсеры. Их главное оружие — это наше собственное чиновничье головотяпство, соединенное с чужой расчетливостью. Наше ведомство в Токио, добыло бумагу, но здесь, на месте, противник действует через подставных лиц, банкиров и закупщиков это не бумага, а  реальное действо. В Иркутске, клубок завязан намертво. И распутывать его придется нам с вами в сорокаградусный мороз.

За окном глухо качнулся вокзальный перрон. Поезд вздрогнул всем своим огромным, многотонным телом, лязгнули сцепки вагонов, и паровоз дал протяжный, надрывный гудок, прорезавший ночную тишину петербургской окраины, в  ночном небе кружили легкие снежинки.

Колеса застучали по стыкам рельсов — сначала медленно, тяжело, а затем все быстрее, отсчитывая ритм грядущей войны. Состав тронулся в долгий путь на восток, увозя в ночь двух людей, от чьих тихих действий в заснеженной Сибири зависела судьба целой империи.

Невежин откинулся на мягкую спинку дивана, прикрыл глаза и позволил мерному перестуку колес убаюкать себя перед долгой дорогой, где права на ошибку у них уже не было.


               

В то время как «Сибирский экспресс» мерно отсчитывал километры, унося Невежина и Арданова за Уральский хребет, в Петербурге разворачивалась своя, невидимая глазу драма.

На тихой и фешенебельной Фурштатской улице, в апартаментах, арендованных на имя скромного шведского коммерсанта барона фон Штейна, за письменным столом сидел человек. Это был истинный резидент японской военной разведки в столице Российской империи — майор Ясухиро. Он носил идеально сшитый европейский сюртук, говорил по-русски без малейшего акцента, но в изломе его тонких губ и в холодном блеске раскосых глаз угадывалась несгибаемая воля самурая, подчинившего всю свою жизнь служению Микадо.

На столе перед ним лежала записка, переданная через тайник в кондитерской Вольфа и Беранже. Записка была написана кратко:   «Серый чиновник Особого отдела отбыл на восток экспрессом. Цель — ревизия путей. Опасен».
Ясухиро медленно поднес записку к пламени бронзовой свечи и дождался, пока бумага превратится в черный пепел. Агент в Министерстве финансов сработал вовремя, предупредив об опасности.

«Одинокий пешеход на большой шахматной доске, — подумал Ясухиро, слегка прищурившись. — Пешка, которая попытается испортить нам всю партию у берегов Байкала. Что ж, таких пешек принято снимать до того, как они дойдут до края доски».

Майор подошел к окну, за которым лениво падал петербургский снег, и и не спешным постукиванием, выбил барабанную дробь по стеклу. Из тени соседней комнаты бесшумно вынырнул человек в темном пальто — надежный исполнитель, русский ренегат, выполнявший грязные поручения японской сети.

— Садитесь, Павлов, — тихо произвел Ясухиро. — У нас есть работа. По дороге Петербург — Иркутск едет человек. Он должен сойти с поезда раньше времени. Тихо, без лишнего шума и скандалов. Обставьте все, как несчастный случай или внезапную болезнь.

— Исполним-с, ваше бродство, — ухмыльнулся наемник, пряча руки в карманы. — Сибирь большая. Там метели такие, что люди с поезда падают — и концов не найдешь. Павлов крутанулся на каблуках и вышел через  боковую дверь в мрак стылой ночи. В ближайшем почтовом отделении, телеграфист застучал ключом, выбивая азбуку Морзе — Дядюшка заболел, нужно эффективное лекарство.






"Тень на путях"   
               

За две тысячи верст от Петербурга, на одном из глухих полустанков за Уралом, где тайга подступала вплотную к железнодорожному полотну, состав сбавил ход. Метель выла бешеным зверем, засыпая стрелки путей плотным слоем колючего снега.

В своем купе первого класса Семен Петрович Невежин читал старую подшивку газеты «Сибирский вестник», попивая остывший чай. Поручик Арданов, застегнутый на все пуговицы армейского сюртука, курил у приоткрытой форточки в коридоре, наблюдая за тем, как за окнами вагона сплошной стеной стояла непроглядная сибирская ночь.

 Метель бесновалась вовсю, швыряя горсти колючего снега в тусклые стекла, а состав, мерно покачиваясь на стыках, упрямо отсчитывал версту за верстой в сторону Байкала.  Докурив папироску поручик  поеживаясь вернулся в купе. Семен Петрович Невежин, отложил подшивку и внимательно посмотрел на Арданова.

— Скажите, Валериан Павлович, — нарушил тишину Семен Петрович, и голос его прозвучал мягко, но цепко. — Петербург выдал вас мне в сопровождение с блестящими рекомендациями. Генерал Куропаткин лично подписал ваш перевод в Особый отдел. И всё же... одно дело — бумага из штаба, а совсем другое — ночь, тайга и японские агенты, которые, будьте уверены, уже ждут нас на каждом крупном узле. Чем вы на самом деле располагаете, кроме молодого задора и казенного браунинга? На что мы можем рассчитывать, если станет совсем жарко? Арданов улыбнулся уголками рта и произнес — Семен Петрович,  не сочтите мой стриптиз глупостью взрослого человека, но я не много словен поэтому извините. С этими словами Арданов оголил торс по пояс. На гибком, мускулистом теле виднелись многочисленные шрамы.

Невежин цокнул языком, медленно переводя взгляд по телу.  Внутри у него отлегло. Этот молодой офицер оказался куда глубже и надежнее, чем казалось поначалу. С таким человеком можно было идти не только в разведку, но и в самый глухой таежный тупик.

— Что ж, Арданов, — негромко произнес Невежин,  слегка хлопая  ладошкой по столешнице. — Это меня вполне устраивает. Нам предстоит непростой финал этого путешествия — Вашу руку, и они глядя в глаза друг друга обменялись крепким, мужским рукопожатием. И держите свое оружие ближе к правой руке — произнес Семен Петрович.  –  Боюсь, что до Иркутска поезд дойдет уже с сюрпризами.
Поручик чиркнул спичкой, прикурил. Поезд, взвыв паровозным гудком, влетел в темный зев очередной сибирской метели.

 Забрезжившие утро встретило состав на узловой станции.. На деревянной платформе   тускло мигали керосиновые фонари, выхватывая из темноты клубы морозного пара, силуэты занесенных снегом багажных тележек и редкие фигуры в полушубках.

— Тайга, — негромко произнес Семен Петрович, глядя на запотевшее стекло. — Самый глухой узел перед Томской веткой. Здесь японцам проще всего раствориться в толпе.  По деревянной платформе просеменила невысокая, плотная фигура в тяжелой дохе и меховой шапке-малахае, низко надвинутой на брови. Широкое скуластое лицо, темная кожа с легким красноватым отливом, узкие глаза и неизменная трубка в зубах.  Пассажир выглядел типичным бродягой-якутом, возвращающимся с золотых приисков. За спиной якута, торчал длинный, жесткий тубус, завернутый в промасленный холст.

—  Берданку тащит, промолвил Арданов

—  Неизменный атрибут охотника.

Якут потоптался по настилу, пристально разглядывая состав и не много помедлив, направился к соседнему вагону. Поручик приоткрыл окно и привстав на цыпочках, услышав до нельзя искаженную русскую речь.

— Пусти начальника, сильно моя холодно, обратился просящий к кондуктору вагона.
— Чем платить будешь? Спросил заспанный кондуктор кутающийся в тулуп.
 
—  Мал  - мала метала есть, расплылся в замершей улыбки якут.
— Заползай, зевнув, разрешил заспанный кондуктор, принимая в руку замусоленный, маленький мешочек.

Арданов бесшумно захлопнул окно и повернулся к старшему товарищу.
— Что скажите Валериан Павлович?  Тихо произнес Семен Петрович, останавливаясь у столика. — Плохо спланированная и грубая ошибка,  ответил Арданов, Настоящий таежный охотник никогда не станет торговаться с   кондуктором на глазах у всего вокзала, привлекая к себе   внимание. И тем более он не потащит длинную берданку в пассажирский вагон на глазах у жандармов. — Браво, утвердительно кивнул головой Невежин. 


— Сидеть и ждать, больше смысла нет, — сказал Невежин, доставая из кобуры браунинг и проверяя магазин с глухим щелчком. — Если мы останемся здесь, они повторят попытку на следующем перегоне, где тайга еще глуше, а помощи ждать не откуда. Бросив быстрый взгляд на Арданова, Семен Петрович коротким кивком разделил задачи.

— Вы,  в хвост, перекрывайте отход, Валериан Павлович, — вполголоса скомандовал он. — Я иду за нашим «якутом». Арданов молча растворился в темноте тамбура, двигаясь в противоположную сторону состава, а Невежин, неслышно ступая по ковровой дорожке мягкого вагона, шагнул на переходную площадку.

Состав вздрогнул, тяжело натужился, и колеса вновь застучали по стыкам, отсчитывая версты от замерзшей станции. Дым из паровозной трубы густо повалил назад, прижимаясь к окнам вагона.

 Дверь соседнего вагона была приоткрыта. В полумраке прохода, среди тюков и дорожных сундуков, съежившись на лавке, сидел фальшивый якут. Он нарочито неуклюже стягивал с плеч тяжелую доху, всем своим видом изображая уставшего бродягу.


Невежин подошел вплотную — бесшумно, как тень, — и, наклонившись к самому уху диверсанта, отчетливо, без акцента тихо произнес:
— Тэнно хайка га шинда. (Император умер.)

Фальшивый якут вздрогнул всем своим телом словно от удара током. Меховая шапке-малахай качнулась, а в суженных от неожиданности глазах на мгновение мелькнул первобытный, животный ужас. Но профессиональная выучка сработала быстрее испуга: осознав прокол, агент мгновенно напустил на себя глуповатый вид, расплывшись в широкой, маслянистой и совершенно фальшивой улыбке.

— Моя не понимает... — забормотал он на ломаном русском, изображая простодушного инородца. — Моя начальника говорит?
Невежин лишь холодно усмехнулся и повторил уже громче, чеканя каждое японское слово:
— Тэ бо кун синанай. (Тебя плохо учили.)
Этого было достаточно. Маска рухнула окончательно. Диверсант резким, выверенным движением выбросил руки вперед, сбросив осточертевшую доху, и сорвался с места с ловкостью загнанного хищника.

Он метнулся в противоположный конец вагона, прямо туда, где в темноте тамбура его ждал поручик.

Гулкий стук шагов оборвался у переходной площадки, где путь фальшивому якуту преградил  Арданов. Завязалась скоротечная, яростная схватка. Арданов, ожидавший подвоха, сработал на опережение: уклонившись от лезвия, он крутанулся и углом локтя, нанес  сильный удар  в широкое, скуластое лицо, припечатав якута спиной в массивную дверь.

 С диким рыком якут поднялся, выбил плечом тусклое стекло тамбура и, сгруппировавшись в клубок, выпрыгнул прямо на ходу в ревущую, заснеженную белизну сибирской тайги, в след прозвучал сухой выстрел.