Неликвидная любовь

Глава 16.

Этот месяц разлуки, пока Даша находилась в закрытом реанимационном боксе института имени Бакулева, Ольге дался нелегко. Несмотря на то что её будни в офисе были расписаны по минутам, а Аркадий Павлович загружал её сложнейшими сквозными балансами, каждая её мысль всё равно улетала туда, на четвертый этаж клиники. Она звонила в ординаторскую трижды в день, замирая от страха перед каждым ответом дежурного кардиолога. И вот, наконец, наступил день, когда профессор Ковалев лично произнес в трубку долгожданное:

- Приезжайте забирать вашу озорницу, Ольга Петровна. Мы переводим её на домашний этап

Когда Ольгу впустили в палату, она на секунду замерла на пороге, и её сердце пропустило сладкий, сильный удар. Она не видела Дашу на протяжении нескольких недель и сейчас была просто поражена тем, как сильно изменилась и выросла её девочка.

Куда-то исчез этот пугающий, синюшный оттенок кожи — личико Даши стало нежно-розовым, здоровым. Малышка заметно округлилась, на её крошечных ручках и ножках появились первые, такие долгожданные младенческие складочки. Из носа наконец-то убрали этот страшный пластиковый зонд, который мучил её с самого рождения . Даша теперь пыталась сосать самостоятельно из бутылочки, хотя быстро уставала. Но главным чудом был её взгляд. Большие серые глаза девочки смотрели на Ольгу осознанно, глубоко, и, как только Ольга сделала шаг к кроватке, Даша вдруг разомкнула крохотные губы и слабо, но совершенно отчетливо улыбнулась своей маме. У Ольги из глаз брызнули горячие слезы. Всё было не зря. Каждая бессонная ночь, каждый потраченный рубль, каждая молитва — всё это стоило одной этой первой, осознанной детской улыбки.

Профессор Ковалев, стоявший рядом у постели с историей болезни в руках, довольно улыбнулся в густые усы, глядя на эту сцену:

— Ну вот, Ольга Петровна, посмотрите, какого богатыря мы вам выпестовали. Два тысячи восемьсот граммов! Настоящая победа. Но расслабляться, как вы понимаете, нам еще очень рано. Мы ушили дефекты перегородки, дали легким дышать, но впереди у нас главный, завершающий этап — радикальная коррекция клапана. Дома вам придется несладко. Швы после первой операции еще свежие, за ними нужен строжайший уход. Обработка, стерильные перевязки дважды в день, контроль заживления грудины. Вам придется возить её к нам в клинику каждые три дня на процедуры...

— Нет, профессор, — мягко, но с абсолютной, звенящей гордостью перебила его Ольга, бережно поправляя на Даше фланелевую распашонку. — В клинику на перевязки мы не наездимся, это лишний стресс и риск поймать инфекцию в дороге. У меня дома прекрасная медсестра, ас реанимации с тридцатилетним стажем. Она будет делать всё сама, на высшем уровне. За стерильность я ручаюсь головой.

Ковалев удивленно приподнял брови, а потом удовлетворенно кивнул:

— Ах да, Антонина Ивановна... Савелий Петрович мне говорил про неё. Ну, если Антонина у вас на боевом посту, тогда я абсолютно спокоен. Мои хирургические швы в надежных руках.

Ольга аккуратно взяла Дашу на руки, прижала к груди её теплое, пахнущее детской смесью тельце и, посмотрев профессору прямо в глаза, задала главный, мучивший её вопрос:

— А когда вторая операция, доктор? Сколько у нас есть времени?

Профессор Ковалев вздохнул, его лицо мгновенно стало серьезным, а взгляд — сосредоточенным. Он подошел к окну, всматриваясь в цветущую майскую Москву, и повернулся к Ольге:

— Думаем, не раньше чем через месяц, Ольга Петровна. Плюс-минус пара недель. Здесь, понимаете ли, палка о двух концах. Ситуация тончайшая, ювелирная. С одной стороны — медлить нам категорически нельзя, порочный клапан всё равно нагружает систему, и затягивать с радикальной коррекцией опасно для легких. С другой стороны — торопиться тем более нельзя. Сердце Даши должно адаптироваться к новым нагрузкам после первой пластики, швы на предсердии должны полностью превратиться в плотный, надежный рубец, а сам ребенок должен еще немного подрасти и окрепнуть, чтобы выдержать второй, еще более тяжелый наркоз. Так что будем нащупывать золотую середину. Жить по приборам, контролировать сатурацию, беречь от малейшего чиха. Как только показатели сойдутся в идеальной точке — я сам вам позвоню. А пока — домой.

Возвращение в квартиру на окраине Москвы стало настоящим триумфом. Антонина Ивановна встретила их на пороге в накрахмаленном, белоснежном халате, со слезами облегчения на глазах. Увидев Дашеньку — розовую, подросшую, без зонда в носу — пожилая медсестра всплеснула руками и тут же прижала Ольгу вместе со свертком к своей широкой, теплой груди.

С этого дня Ольгин дом окончательно превратился в территорию абсолютной, звенящей любви и строжайшей дисциплины. Перевязки Антонина Ивановна действительно делала безупречно. Ольга с трепетом наблюдала, как уверенные, сильные и невероятно нежные руки бывшей старшей медсестры обрабатывали тонкий, аккуратный шов на маленькой груди Даши. Ни одной слезинки, ни одного лишнего движения. Даша во время этих процедур вела себя удивительно спокойно, словно чувствовала, что эти руки не причинят ей зла.

Освобожденная от трубок и аппаратов, Даша дома начала делать просто фантастические успехи, поражая и маму, и няню своей жаждой жизни. Её маленькое, отремонтированное Ковалевым сердечко наконец-то начало гнать по венам чистую, богатую кислородом кровь, и у ребенка появились силы для того, на что раньше не хватало дыхания. Даша начала истово изучать этот мир. Она подолгу, затаив дыхание, рассматривала свои крошечные пальчики, гулила на своем понятном только ей младенческом языке, улыбаясь висящим над кроваткой ярким погремушкам.

Каждый вечер, когда Ольга возвращалась из своего душного офиса строительной компании, её встречал не просто умопомрачительный запах борща или домашних пирогов от Антонины Ивановны. Её встречала её дочь. Даша уже четко узнавала Ольгин голос с порога. Стоило Ольге зайти в детскую и ласково позвать:

- Дашенька, мамочка пришла!, как девочка мгновенно поворачивала голову, её серые глаза загорались невероятным, чистым восторгом, а ручки и ножки начинали весело, хаотично двигаться от радости. Она тянулась к Ольге всей своей крошечной душой.

Поздними вечерами, когда Даша засыпала под ровный, синусовый писк домашнего монитора, Ольга и Антонина Ивановна по-прежнему сидели на уютной кухне за чашкой липового чая. Их душевная связь крепла с каждым днем. Пожилая женщина, у которой никогда не было дочери, окружала Ольгу такой искренней, чуткой заботой, что Ольга окончательно перестала чувствовать себя одинокой. Они стали одной большой, крепкой и несокрушимой семьей. Внутренний «мотор» Ольги работал как часы, подпитываемый этой новой, всепоглощающей материнской силой. Нащупывая ту самую золотую середину между строгим медицинским расчетом и безграничной любовью, Ольга точно знала: они выдержат и второй раунд. Смерть отступила, а их право на счастье, теперь было защищено надежнее любого банковского баланса.

Продолжение