Возвращение Пиковой Дамы Глава 22 Карта нашлась

Глава 22. Карта нашлась

  В доме Томского снова собрались вечером.
  В камине потрескивал огонь; на столике стоял чай, нетронутый, как бывает, когда беседа обещает быть важнее. Герман сидел несколько в стороне, неподвижный, словно прислушиваясь не столько к словам, сколько к собственным мыслям. Полина раскладывала пасьянс, все ждали Сурина.
Он вошёл без обычной своей насмешливости, медленно снял перчатки и, не садясь, сразу сказал:
– Я нашёл её.
  Все разом подняли глаза.
– Карту, – добавил он. – Пиковую даму. Вы помните, чем кончилась та ночь у Чекалинского. Когда Герман… – он бросил быстрый взгляд на его, сидящего в тени, – когда игра была окончена и гости, бледные, растерянные, расходились, никто уже не думал о картах. Их, как водится, смели под стол – весь этот мусор страсти и азарта.
Сурин говорил спокойно, но в голосе чувствовалась усталость – как у человека, который слишком долго ходил по одному и тому же кругу.
– Уборщик, служивший в доме много лет, подметал зал под утро. Вот что он мне рассказал. Когда он стал выметать из-под стола карты, замусоленные, надломленные, с пятнами вина, с загнутыми углами, обыкновенный сор – ничего более, он уже собирался ссыпать их в совок, как вдруг заметил одну, лежавшую отдельно.
Пиковую даму.
Она была цела, не измята, словно её только что вынули из новой колоды. Чёрный рисунок выделялся на белизне картона особенно резко. Уборщик невольно вспомнил крик – резкий, чужой, будто сорвавшийся не из человеческого горла: «Старуха!»
Он видел это. Стоял у стены с подносом, слышал, как Чекалинский сказал ласково: «Дама ваша убита», – и как тот немец вздрогнул, будто его током ударило. Слуга не был игроком, но знал: так не кричат из-за денег.
– Вот она, – тихо сказал он сам себе.
Он не был суеверен, но был наблюдателен. В Петербурге всё стоило денег: слух, жест, предмет, если за ним тянулась история. А у этой карты история была, да еще какая! Он не бросил её к остальным. К вечеру, когда дом опустел, он принёс карту к себе, аккуратно завернув в чистую тряпицу. Жена его, женщина рассудительная, нахмурилась.
– На этой карте – грех, – сказала она. – Человек сошёл с ума.
– Не с карты сошёл, а с головы. Карта тут ни при чём.
Он достал небольшую рамку – в ней прежде висела гравюра с видом Неаполя – и вставил карту под стекло. Пиковая дама смотрела прямо, без улыбки, но почему-то казалось, что взгляд её не одинаков при свете и в тени.
Жена долго молчала, потом спросила:
– И кому ты это покажешь?
– Никому. Я продам ее в Апраксином дворе.
На следующий день к уборщику приходили по очереди сначала камергер, потом Чекалинский. Оба спрашивают, не нашел ли он среди карт, брошенных под стол, Пиковую даму. Он им ответил, что все карты он подмел, как мусор и выбросил в горящий камин.
– Он рассказал мне, когда я положил на стол кредитку, что карту продал в Апраксином дворе перекупщику. Там ведь продают всё: старые письма, чужие медали, пряди волос, совесть – если она у кого осталась. Перекупщик оказался человеком с воображением. Он понял, что карта дорога своей легендой. Ее хотела купить какая-то знаменитая психиатрическая клиника для выставки предметов, из-за которых люди сошли с ума, но, он продал ее в Английский карточный клуб.
– Я бывал в этом клубе, – продолжал Сурин, – там играют в карты, ведут светские беседы. Нет ни музыкальных, ни танцевальных вечеров, но зато при клубе существует хорошая библиотека и специальная "газетная комната" - читальный зал. Девиз клуба – "Согласие и веселье". Большую часть времени посетители проводят за игорными и обеденными столами – там превосходная английская  кухня. Многие известные люди – писатели и поэты, сенаторы и критики – члены клуба. Особой чести удостоен баснописец Иван Андреевич Крылов. У него там есть свой излюбленный диван – в портретной комнате, где помещены изображения в рост русских императоров.
Я сразу поехал туда, и увидел, что они повесили рамку с Пиковой дамой на стену с надписью: «Предостережение игрокам». Она висела рядом с портретами старых членов клуба. И там её увидел Пушкин. Живой, быстрый, смеющийся. Услышал ее историю, подошёл к стене. Долго смотрел. Потом сказал: «Пиковая дама – прекрасное название для повести». И эту карту выпросил. Без торга. Забрал её, как забирают не вещь, а судьбу.
– И что дальше? – спросил Томский, – значит, карту ты не принес?
– Я же сказал, карту взял Пушкин. Но нам ведь не сама карта нужна, а отпечатки пальцев. К нему может съездить Верещагин.
– К Пушкину не ездят просто так. Надо записаться на прием. Кто знает его адрес?
– Я знаю, – откликнулась Полина. – Невский проспект, дом № 12.
– Я пошлю письмо Пушкину с просьбой о встрече, надеюсь, он согласится.
– Конечно, согласится, – заверил Сурин, – и Верещагин снимет в присутствии Пушкина отпечатки пальцев с карты, а Пушкин не откажется написать справку свидетеля. Скорее всего, там будут отпечатки пальцев не только камергера, но и самого Германа, и даже уборщика, ведь он поднял карту и положил ее в рамочку под стекло. За что ему спасибо! Если бы не он, на карте появились бы отпечатки пальцев других людей, и докопаться до истины было бы намного труднее. 
– Полина, пожалуйста, оставь свои карты. Возьми бумагу и ручку. Пиши.
«Санкт-Петербург, Невский проспект, дом № 12. Александру Пушкину. Милостивый государь Александр Сергеевич! Позволю себе обратиться к Вам с просьбой, которая, быть может, покажется необычной, но в которой нет ни праздного любопытства, ни намерения стеснить Вас. Мой близкий знакомый, господин Верещагин, занимающийся розыскными делами по частным поручениям, нуждается в кратком свидании с Вами по поводу карты, известной под именем Пиковой дамы, ныне находящейся у Вас.
Цель его визита состоит в том, чтобы в Вашем присутствии снять с означенной карты отпечатки пальцев, для последующего сравнения, не нанося при этом ни малейшего вреда самой карте. Я беру на себя смелость ручаться за осторожность господина Верещагина и за полную деликатность его действий. Он не отнимет у Вас много времени и во всём подчинится Вашим условиям. Если Вы сочтете возможным принять его, прошу сообщить удобный для Вас день и время.
С совершенным почтением и искренним расположением, Ваш покорный слуга Томский. 15 мая 1832 года».