У меня все нормально

В инженерном деле существует понятие предельного состояния конструкции. Это точка, в которой строительный элемент еще не обрушился, но его деформации уже превышают нормативные допуски, в металле накопились усталостные трещины, а бетон потерял проектную марку на сжатие.

Внешне такое сооружение может выглядеть абсолютно надежным. Мост стоит, балка держит, перекрытие не провисает. Но любой квалифицированный эксперт по обследованию зданий и сооружений, приложив ультразвуковой прибор или просто постучав молотком Кашкарова, сразу скажет: система работает на пределе текучести. Ей нужен капитальный ремонт, разгрузка и усиление.

У человека — а особенно у тридцатипятилетнего ведущего инженера Бориса Трифонова — роль такого ультразвукового датчика выполняет фраза из трех слов.

— Боря, ты как? — спрашивает Настя, осторожно ставя передо мной кружку с чаем.

— У меня всё нормально, — отвечаю я.

Это не просто фраза. Это универсальная заплаткой закрытая броня, универсальный изоляционный скотч, которым я заклеиваю любые бреши в собственной психике. Это словесный аналог заглушки G1/2 с паронитовой прокладкой, закрученной с усилием в пятьдесят ньютон-метров. Впрыск этой фразы в эфир позволяет мгновенно законсервировать любую проблему, скрыть разгерметизацию внутреннего мира и продолжить функционировать в заданном технологическом режиме.

Даже если в этот момент внутри меня догорает третий эмоциональный реактор, а в голове настойчиво пищит аварийная сигнализация.

Эмоциональное выгорание у системных людей наступает не так, как в драматических фильмах. Мы не бросаем папки с чертежами в окно, не рыдаем на парковке и не уезжаем в Гоа искать себя в плетении фенечек.

У инженеров выгорание — это плановый, строго задокументированный сдвиг фаз, при котором КПД системы постепенно стремится к нулю, а энергозатраты на поддержание видимости работы возрастают до космических величин.

Все началось в конце ноября.

Наш проектный институт попал под перекрестный огонь трех срочных объектов. Заказчик по объекту в Мурино требовал срочно пересчитать весь раздел водоснабжения и водоотведения из-за того, что они решили поменять схему ввода и сдвинуть насосную станцию на сорок метров в сторону котлована. Параллельно подходила защита госэкспертизы по очистным сооружениям, где эксперт по гидродинамике выставил нам сорок два замечания, каждое из которых требовало написания пояснительной записки объемом с кандидатскую диссертацию. А в довершение всего молодой специалист Денис случайно удалил с сервера свежий файл спек с сантехническим оборудованием, не сделав резервной копии.

В таком режиме я прожил три недели.

Мой рабочий день выглядел как бесконечный симулятор аварийной посадки самолета. Я приходя в офис к восьми утра, садился за двухмониторную станцию в «Автокаде» и выныривал из него только в девять вечера, когда охранник дядя Валера начинал звякать ключами в коридоре.

Первым симптомом выгорания стала потеря эмоциональной дискретности.

Раньше у меня были эмоции: радость от сданного раздела, раздражение от тупости подрядчиков, азарт при решении сложной гидравлической задачи. Теперь все чувства схлопнулись в одну ровную, серую, гудящую линию, похожую на звук работающего трансформатора на подстанции 110кВ.

Приходишь домой. Настя говорит:

— Боря, представляешь, у Артёмки в садике был утренник! Он стих про зайчика рассказал, все аплодировали!

Я смотрю на Настю. Мой мозг фиксирует входящую информацию. Но вместо радости он выдает сухое:

— Отлично. Молодцы.

— Боря, а на даче у мамы крышу на сарае ветром раскрыло!

— Понятно. Купим профлист.

— Боря, ты вообще меня слышишь?! Что с тобой?!

Я делаю глоток остывшего чая, поворачиваюсь к ней, придаю лицу выражение сдержанной уверенности и произношу защитное заклинание:

— Настя, у меня всё нормально. Просто устал на работе.

Это была вранье. Это было глубокое, высокотехнологичное инженерное вранье.

К середине декабря выгорание перешло из фазы психологической в фазу физиологическую. Мой организм, поняв, что на словесные сигналы я не реагирую, решил задействовать аппаратуру нижнего уровня.

Во-первых, сон.

Я засыпал мгновенно, едва голова касалась подушки. Но ровно в три часа сорок пять минут ночи мои глаза открывались сами собой. Мозг просыпался в режиме полной боевой готовности, но занимался он не восстановлением нейронных связей, а бесконечным прокручиванием спецификации фасонных частей из ВЧШГ (высокопрочного чугуна с шаровидным графитом).

Я лежал в темноте, смотрел на потолок, где отблескивали фары проезжающих по улице машин, и в моей голове шли непрерывные вычисления:
«Так... На вводе В1 ставим задвижку DN 100. А если эксперт потребует электропривод? Это же надо закладывать кабель от щита АВР. А где трасса? Трасса идет по осям 4-8. Там же лоток электрокабелей! Конфликт сетей! Катастрофа!»

Я вставал, шел на кухню, пил воду из-под крана, смотрел на темный двор и понимал: я не могу отключить этот процесс. Мой внутренний процессор завис на бесконечном цикле.

Во-вторых, вкус.

Еда потеряла вкусовые параметры. Борщ Насти, который раньше вызывал у меня гастрономический катарсис, теперь ощущался как однородная белково-углеводная масса определенной плотности и температуры. Я ел его просто для пополнения калорийности, как заправляют соляркой трактор «Беларусь».

В-третьих, так называемый «синдром лишних движений».

Я стал замечать, что все действия вокруг меня раздражают своей неоптимальностью. Когда Настя долго выбирала в супермаркете кефир, перемещая руку от одной коробки к другой, мой мозг буквально корчился от боли: «Зачем эти хаотичные флуктуации?! Бери крайнюю левую! Срок годности одинаковый! Ты теряешь восемь секунд траектории!»

Но на все вопросы окружающих я продолжал выдавать готовую формулировку.

В институте начальник отдела, глядя на мои красные, как у кролика, глаза, спрашивал:

— Трифонов, ты как? Справишься с Мурино до пятницы? Или дать тебе в помощь Дениса?

— У меня всё нормально, Геннадий Викторович, — чеканил я. — Денис только запутает графические слои. Я сам все сделаю.

В поликлинике на плановом медосмотре терапевт, замеряя мое давление, удивленно поднимала бровью:

— Борис Сергеевич, у вас 145\95. И пульс восемьдесят восемь в спокойном состоянии. У вас что-то болит? Стрессы?

— У меня всё нормально, — привычно улыбался я. — Это я просто по лестнице быстро поднялся. На четвертый этаж.

Кульминация наступила в субботу, двадцатого декабря.

День, который должен был стать выпадающим выходным, превратился в очередную арену испытания моей конструктивной прочности.

Все началось с того, что Артёмка случайно пролил яблочный сок на мой рабочий ноутбук, где был открыт несохраненный расчет гидравлического удара. Ноутбук чихнул, мигнул синим экраном и ушел в глубокую перезагрузку.

Я не стал ругаться. У меня просто не было на это энергии. Я тихо протер клавиатуру салфеткой, вышел на балкон и стал смотреть на заснеженный Омск.

Ко мне вышла Настя. На ней был ее старый уютный свитер, она держала в руках две чашки.

— Боря, — тихо сказала она, прислонившись к моему плечу. — Перестань.

— Что «перестань», Настенька? — с идеально ровной интонацией спросил я. — У меня всё нормально. Сейчас ноутбук просохнет, я заново закручу расчет, там делов на сорок минут...

— Боря, заткнись, — так же тихо и очень ласково произнесла Настя.

Я опешил.

— Настя, ты чего?

— Боря, у тебя не всё нормально, — Настя повернулась ко мне и посмотрела прямо в глаза. В ее глазах не было гнева. Там была огромная, концентрированная тревога. — Ты не улыбался три недели. Ты не играешь с Артёмкой в конструктор, ты просто сидишь рядом и механически подаешь ему детали. Ты спишь с сжатыми кулаками. От тебя веет такой тяжестью, будто ты на плечах держишь не наш водопровод, а весь этот город. Перестань говорить эту дурацкую фразу. Скажи честно: ты устал?

Я смотрел на Настю.

Моя внутренняя броня, моя монолитная железобетонная система защиты вдруг дала трещину. Сначала микроскопическую. Потом по ней пошла диагональная линия скалывающего напряжения.

Я хотел привычно сказать: «Настя, ну что ты придумываешь, у меня действительно все под контролем...»

Но горло перехватило. Инженерная защита отказала. Клапан сорвало.

Я опустил голову, уперся лбом в ее холодное плечо и впервые за эти три месяца тихо, сквозь зубы, произнес совсем другие слова:

— Настя... Я больше не могу. Я так устал. Я задолбался с этим Мурино. Я задолбался с экспертом. У меня болит голова, у меня крутится в ушах этот долбаный гул, и я хочу просто лежать и три дня ничего не делать. Вообще ничего.

Настя не стала давать мне советов. Она не стала говорить про «соберись, ты же мужчина» или «попей витаминчики».

Она просто сильно обняла меня за шею и прошептала:

— Ну вот. Молодец. Сбросил давление. А теперь пошли на кухню. Ноутбук сушится. Проект подождет. Эксперт посидит до понедельника. А мы сейчас будем пить чай с малиновым вареньем и смотреть мультики.

Воскресенье стало Днем Плановой Остановки Реактора.

Я отключил рабочий телефон. Наглухо. Положил его в самый дальний ящик тумбочки в прихожей.

Первые четыре часа мой мозг испытал жесточайший синдром отмены. Он подкидывал мне панические мыслеформы: «А вдруг Геннадий Викторович звонит?! А вдруг Заказчик ушел к конкурентам?! А вдруг гидравлический удар разрушил коллектор?!»

Но я заставил себя остаться на диване.

Я лежал под теплым пледом. Рядом Артёмка раскладывал свои машинки, комментируя их движения какими-то космическими звуками. Настя тихо шуршала на кухне. За окном медленно падал густой, пушистый сибирский снег.

Я не делал абсолютно ничего. Я не слушал подкасты про продуктивность. Я не читал статьи про тайм-менеджмент. Я просто лежал и смотрел, как снежинки падают на карниз.

К вечеру воскресенья произошло чудо.

Мой внутренний процессор, наконец получив команду RESET, очистил кэш.

Трансформаторный гул в голове стих. Напряжение в затылочных мышцах спало. Я впервые за три месяца почувствовал вкус еды — малиновое варенье оказалось не просто сладким, оно пахло летом, дачей и настоящей живой ягодой.

А в понедельник я пришел на работу.

Первое, что я сделал — зашел в кабинет к Геннадию Викторовичу.

— Геннадий Викторович, — сказал я прямо с порога. — По объекту Мурино мы не успеем сдать весь раздел к пятнице. Если мы будем спешить, мы наделаем ошибок в насосной станции. Я перераспределяю задачи: Денис берет на себя спецификации и графику, я забираю только гидравлику и согласование с экспертом. Срок сдвигаем на вторник.

Геннадий Викторович посмотрел на меня через очки. Долго смотрел.

— Трифонов... — медленно произнес он. — Ты что, живой человек, что ли? А я думал, ты у нас из чугуна отлит. Ладно. Денису дам нагоняй, пусть пашет. Срок сдвигаем. Ты сам-то как?

Я улыбнулся. Настоящей, живой, слегка усталой, но абсолютно искренней улыбкой.

— У меня... нормализуется, Геннадий Викторович. Переходим в плановый режим.

Прошел год.

Фраза «У меня все нормально» по-прежнему входит в мой лексикон. Но теперь я использую ее строго по назначению — тогда, когда у меня действительно все нормально.

А когда системные нагрузки начинают превышать проектные допуски, когда в металле души появляются первые усталостные трещины, я больше не играю в железобетонный монолит.

Я прихожу домой, снимаю инженерный панцирь, сажусь на диван, обнимаю Настю и Артёмку и честно говорю:

— Ребята, система перегрелась. Нужна профилактика.

Потому что самый главный урок, который может усвоить ведущий инженер за 35 лет жизни, звучит очень просто: прочна не та конструкция, которая гнется и не ломается под любым давлением, а та, у которой есть надежные клапаны сброса давления и люди, готовые вовремя налить тебе чаю с малиновым вареньем.