гДержать позицию

«Белая река, капли о былом.»

Человек проживает на своей земле свою биографию. На чужую землю человек прививает географию своего рода. Приживется она традициями незнакомыми, зазвучит именами необычными - быть продолжению рода, ну а нет, так и останется одна голая биография.

Как-то в начале XX века, аккурат после русско-японской войны по Канскому уезду Енисейской губернии поползли слухи, что дескать в Абанской волости переселенцы Тубольцы или Тубальцы, кто их там шляхтичей понаехавших разберёт, на Агафью Коровницу - в середине февраля, рассветами, гонят молодняк своего табуна в глубокие снега болот и топчут рыхлые топи до вечерних сумерек. Такие дикие купания сдюживают самые сильные жеребцы и лошадки, их кормят в этот день освящённым хлебом, поят брагой, клеймят буквой «Т», награждают серебряной сбруей и тёплым денником. Обессилевших животных не выхаживают, распродают живым весом по окрестным деревням. Другие слухи вещали по завалинкам хлеборобов да гречкосеев, мол новую породу ездовых вывел отставной майор Тубольцев в слопцовском имении - скрестил трофейных маньчжурских лошадей с иркутской казачьей и теснит с транзитных ям коренных возниц. Вобщем, и те слухи и эти были чистой правдой замешенной на непонятном: не ведали кержаки, что без экспансии этой - безудержной и жутковатой, рассыпалось бы на картечь в дыму жженого пороха ядро Тубалецкой породы. Жестоко, не экономично, но иначе переселенцам на сибирской земле в суровой борьбе с климатом, в окружении ордынских кочевий и казачьих застав не выжить.

Агафьей окрестили старшего ребёнка Семена и Марфы, первую сибирячку в новой географии рода Тубольцевых. Первым сыном в зачатом ими сибирском роду стал Климентий.

На Климентьев день, в начале декабря, на Клима Морозника, Тубольцы выезжали в окрестную равнинную тайгу и рубили «волшебные дубы местных пущ» - лиственницы, заговаривая сибирский мороз сушить заготовленный лес, да разжигать страсть молодых Тубольцов, чтобы в сезон заложить первые венцы домов будущим Тубольцатам.

Дон Кихот из белой Руси - Семён Игнатович Туболец и его возлюбленная из царства Польского - Марфа Адамовна Демич, десять лет искали свой дом по просторам империи и свили таки родовое гнездо в Енисейской Сибири и  укоренились самостийно в Слопцах. Традициями богатыми вросли, детьми достойными своих имён продолжились.

Паша - старшая из двух сестёр Просковий, на Параскеву Льняницу, концом октября открывала ткацкий сезон: все женщины и девочки большой семьи шили, а начиналось моделирование одежды будущего сезона с трепания льна после традиционной семейной молитвы у Алексеевского престола в Туровской церкви.

Прасковья младшая, её в семье звали Паной, праздновала именины на Параскеву Пятницу, в первой декаде ноября. В назначенный день в доме Семёна и Марфы собиралась вся окрестная молодёжь и девушки тайно выбирали себе женихов и явно договаривались о сватовстве на будущую весну, затем, в именины среднего сына Иулиана, в Ульянов день, в самую середину календаря, полюбившие друг друга в ночь на Параскеву возвращались в Слопцы и просили уважаемую мать большого плодородного семейства принять участие в их судьбе - уговорить родителей - сосватать, значит. Уездная молодежь Иулиана прозвала Ульян -  Марфин сын, а родные его звали нежно, на польский манер — Юлис. Младший брат Павел - Пашка, чувствуя всеобщую любовь к брату, называл его важным семейным словом «батька», за что Семён Игнатович в шутку журил его, подражая родному борисовскому диалекту минской губернии: «Ох, братка Паня, ступай сюды, ужо, я покажу табе, малец, - хто тут батька, а хто сынка!»

Наташа, младшенькая доченька и сестренка - украшение рода, лихо седлала коня и впрягала тягловую лошадь в грузовую повозку быстрее любого из братьев.

На именины Наталии, в сентябре, на Наталью Овсянницу, Семён Игнатович опечатывал свои амбары и, под заготовленные объёмы фуража, формировал годовую программу перевозок, без «ай пэда» и «экселя», карандашом и линейкой на грубых страницах амбарной книги. Семья, до начала тридцатых годов, владела лучшим гужевым заводом уезда и правила на рынке транспортных услуг от Тинской волости до Уярской. Такую богатую родовую увертюру семейных традиций венчал младший сынишка и братик Пашка своим могучим именем - Павел. «Смотри, наш «ампиратор», рыбу удить собрался», - говорили вслед босоногому мальчугану соседи. «Малыш, он — Малыш», - поправляла злые языки Марфа, переводя с латыни его имя на великий и могучий язык, ставший родным урожденной варшавянке за короткое время её долгого сибирского замужества — ровесника двадцатого века.

Абсолютно правдивая, наполненная нереальными событиями история, похожая на грустную сказку, случилась на заре самого кровожадного пятого десятка двадцатого века, когда семья отмечала грустный десятилетий юбилей добровольного раскулачивания, сменив родовую белорусскую фамилию Туболец на великороссийскую Тубольцев, от греха - ВЧК подальше, перебралась в самое сердце Восточно-Сибирской железной дороги - в город Иланский, где старшеклассник Пашка Тубольцев грезил воинской службой и ждал героического возвращения старшего брата Климентия с войны.

Странная северная война о которой сначала трубили на каждой школьной линейке внезапно пропала со стенных газет и комсомольских собраний.

Ни кто не знал закончилась ли она, а в подворотнях шептались, что никаких войн ещё даже не начиналось. О войне будто внезапно забыли, как о прошедшем дожде. Только не Пашка, он точно знал - брат воюет. Он регулярно писал на полевую почту и получал фронтовые треугольники исписанные почерком брата. Многое в них было зачёркнуто красными чернилами военной цензуры и от этого фразы «красавица Карелия», «разобьём белофиннов», «снега чухонские», «северное сияние», «победим буржуинов», «тундра окаянная» становились чёткими указателями местности боевых действий и имени врага. Пашка знал, что воюет брат в далёкой Финляндии со сбежавшими от Красной Армии ещё в гражданскую белогвардейцами и капиталистами.

Пашка не отчаивался, когда письма брату стали возвращать неотправленными с пометкой о ликвидации номера полевой почты, верил что брат вернётся. И брат вернулся. Осенью. В среду. Тихо. В гражданской одежде. Словно не с войны, а из длительной командировки. Но контуженый. Ни с кем, кроме отца он не разговаривал трое суток. Сидел у окна, иногда в палисаднике и смотрел в высоту облаков, как будто видел там кого-то.

В воскресенье Пашка, делая вид что учит уроки, затаился и подслушал самый конец разговора отца и старшего сына, когда их шёпот перешёл на повешенные тона.
- Вот так, батя, словно бы и не воевал вовсе! И войны этой проклятой выходит не было - такую, батя, бумагу я подписал расстрельную, что и ордена надеть не смогу!
- Да, как же ж - так же…, - и отец горько выругался самыми солёными солдатскими словами от которых уши Пашкины зарумянились, - … даже мне боевые кресты царские носить дозволено! Ты-то ужо за советскую вашу родину воевал?!
- Выходит и не воевал, не воевал! Понимаешь?!
- Молчать, воин - невояка! Встань, когда с тобой старший по званию разговаривает!

Климентий не пошевелился. Тогда отец лёгким движением ноги выбил стул из под красного командира и скомандовал: «Смирно!»

Климентий не упал, но подпрыгнул и вытянулся в струну.

«Давай свой орден!», - приказал отец. Климентий не пошевелился. Тогда отец рванул за лацкан его пиджака так, что пуговицы разлетелись по комнате, вынул из внутреннего кармана сына кисет табака и вытряхнул его на стол. Пашка с волнением и восторгом наблюдал, как звонко выпал и забряцал по доске стола одетый в тяжёлую багровую эмаль золотой значок.

«Пашка, вылезай из своего схрона и неси моих Георгиев, и трубку найди», - крикнул через плечо отец. Пашеке стало неловко, что был рассекречен, но он мигом ретировался, нырнул к комоду и вынул аккуратно уложенные в черные желто-полосатые ленты знаки ордена Святого Георгия, на бегу схватил трубку, которую тайком курил, поэтому знал её четкие координаты, и положил все на стол рядом с красным орденом в россыпь табака.

Семён Игнатович неспешно набивал этим табаком трубку, раскуривал и, строго поглядывая на сына, приделывал красный орден к георгиевской ленте.
- Пошли!
- Не пойду!
- Ладно, стой тут как истукан. А мы с Пашкой вдоль по улице прогуляемся!

Семён Игнатович надел на шею ленту со знаком ордена третьей степени, где рядом с бело-розовым крестом красовалось багровое знамя.

Ленту с четвёртой степенью, чуть меньшего размера и менее нарядого знака, он бережно убрал назад в комод, толкнул Пашку в спину в направлении двери и со словами «С Богом!» двинулся за ним на крыльцо, поправил награды, потянул трубку и строевым шагом вышел из калитки.

На улице Профсоюзной было по воскресному людно. Семён Игнатович чинно раскланивался с соседями и заводил примерно такой разговор: «Здорово живёшь, Лукьяныч! Климентий мой с войны вернулся, с той самой, которой не было, слыхал?! Говорит что не воевал, а я ему не верю, а ты!? Веришь!?»  При этом, Семён Игнатович поправлял на груди красный орден то и дело норовивший спрятаться от людских глаз за крестом. Соседи молча смотрели старому русскому офицеру в глаза и понимающе кивали, толи соглашаясь с неверием отца, толи с враньем сына, Пашка не мог разобрать. Некоторые отворачивались и уходили прочь, а другие отдавали честь и сын видел как у этих старых вояк, глядевших на грудь отца, блестели слезами глаза. Когда они вернулись домой, обогнув старую и новую Илань вдоль и поперёк, Климентий все ещё стоял у окна. Отец протянул сыну орден, обнял его и сказал поучительно: «Держи позицию!»

Пашка не в первый раз слышал от отца эту военную присказку, но впервые она резанула его по совести: еще утром он твердо решил не участвовать в неравной драке на стороне левобережных школяров против отборной правобережной шпаны и отсидеться дома, но теперь какая-то сила сорвала его с места и он рванул на Пульсометр, где его товарищи уже занимали свои позиции, чтобы принять неравный бой. Утром, когда Пашка котом зализывал раны на сеновале, скрываясь от школы и родительских глаз, Климентий впервые сказал домочадцам «Доброе утро!», а к вечеру и вовсе разговорился, но о северной войне Пашка так от него ничего не услышал, ни в этот вечер ни в следующий. Никогда не услышал.

Весной Павел с отличием закончил школу и отец отправил его в Красноярск поступать в Горный техникум. Шёл экзамен по географии, абитуриент Тубольцев уверенно отвечал вопрос о питании водных бассейнов северных рек среднерусской равнины, когда в коридоре женский голос надрывно прокричал: «Война!»

В техникуме объявили казарменное положение: студентам выдали под подписку личные дела и отправили в родные военкоматы на переучёт. Павел прибыл на вокзал, купил билет и ожидал свой поезд, когда в репродукторы объявили что все отправления задерживаются до завершения формирования  состава в интересах комиссариата обороны. Павел вышел на вокзальную площадь, нашёл слабое звено в периметре охраны станции и пробрался на перон, где вперемешку с провиантом и оружием на тюках и мешках курили и балагурили его земляки – мобилизованные иланские, абанские и канские парни.
- Пашка, стой - замри, - молнией резанул родной голос, - ты как здесь оказался, братка?
- Ульян! Ты на фронт? - братья лихо обнялись, словно не виделись целую вечность, - воевать едешь?
- Пока на погрузку стою, а там - поглядим!
- Как же ты успел?
- Машину приказали на станцию пригнать, - Ульян кивнул в сторону платформы, где под защитной сеткой стояла чисто вымытая его полуторка, - а как я её одну на войну отпущу, вот и мобилизовался вместе с нею!
- Так скоро!?
- Едва успел благословение родительское взять, сына поцеловал, жену обнял и на станцию. А ты экзамены выдержал?
- На пятёрки!
- Теперь студент?!
- Я с тобой хочу воевать!
- Не спеши, брат, на твой век войн ещё  хватит. Эта моя.
- Как же я без тебя теперь, батька?
- Держи позицию, как отец велит, учись и не скучай! Это моё тебе слово! Я скоро вернусь! Понял?
- Да, понял…

Эшелон 510 Гаубичного артполка ушёл на Запад, Павел плакал не от разлуки с братом, ему было 16 и до призыва ждать почти два года, жалел себя, что война закончится раньше, чем его признают воином.

В пути, Павел придумал и реализовал зловещий план: в личном деле, он исправил год своего рождения с 1924 на 1922, район приписки с Абанского на Ачинский, родовые Слопцы на Слобцовку и не вышел на своей станции. На станции Нижний Ингаш его все-таки высадили из поезда, он с вокзала отправился прямиком в военкомат и мобилизовался.

- Марфа Адамовна, вам полевая почта!
- Господи, сынок пишет, Юлис мой ненаглядный! Наконец-то меня уважил, а то всё отцу подписывает, а у того бывает и неделями не выпросить перечитать. Носит письма у сердца, как крест нательный, да зачитывает до дыр, будто каждый раз новое что-то угадывает. Да, ты ступай Петенька, не слушай меня, в волнении я разговорилась, ждут тебя в каждом доме, вон, солдатики оборачиваются, домой бегут в надежде. Ступай.
- Не гони меня, Марфа, дай поглядеть в твои счастливые глаза. Нет у меня больше живых писем. Похоронки только. Ужасные вести принес я на вашу улицу. Страшно мне, Марфа, благослови по-матерински, мои одноклассники в сумке мёртвые лежат, - почтальон поднёс руку к холщовому почтовому мешку, как к горящим углям, - даст Бог, не застану домашних.
- Не смей, даже не думай! В ящик бросать такие письма, как на могилу плевать! Жди, Петя, каждую мать жди, каждую вдову жди, как свою родную! Уяснил? Только в руки! Такое тебе, Пётр моё материнское благословение, - Марфа перекрестила почтальона и поцеловала в лоб, - с Богом!

Почтальон вынул из под ремня фуражку, выправил на ней складку, медленно надел и долго выравнивал по центру лба, потом поправил вертикаль ромбиков на петлицах, застегнул все пуговицы, расправил плечи и, как на самый важный экзамен, зашагал по улице торжественно.

«Держи позицию, Пётр!» - прошептала и перекрестила Марфа почтальона вслед.

Счастливая мать держала драгоценный свой треугольник в руках и боялась шагнуть на крыльцо. Она закрыла глаза, опустила голову на грудь, словно ожидала выстрела в спину. И выстрел раздался. Это был протяжный крик раненой птицы, но не птица закричала. Кричала молодая женщина, обращаясь к небесам, обращаясь вдовою.

Марфа дождалась рыданий — молодой вдове становилось легче: почтальон был рядом, - «Справится! Смелый парень этот Пётр!», - с удовлетворением заключила Марфа и развернула треугольник своего письма.

«О, Боже! Это Пашкин почерк!?», - Марфа попыталась читать, но глаза застилало туманом и засыпало солью, она складывала буквы в слова, но язык этих слов ей был не понятен: «окопались, отбили, отбросили, отступаем, стоим на смерть», - «Не сын писал это письмо - незнакомый Паша - солдат.»

Марфа читала странное письмо снова и снова, и, успокоившись под затухающие всхлипы соседки, уяснила наверняка: письмо писал её младший сын. Осталось расшифровать необъяснимое: чья голова двигала его рукой и почему письмо отправлено по полевой почте? Мать сравнила почерк письма, пришедшего из Красноярска двумя месяцами ранее, в нем все казалось понятным: «сдал последний экзамен, живём дружно, получил учебники, ботинки выдали новые, а пальто ношеное, фуражка с кокардой инженера, буду учиться!» Первое - письмо счастливого уверенного в себе мечтателя, второе - письмо затравленного викинга из урочья ильменских словен и оба письма написаны рукой её Малыша.

«Как такое возможно? Почему Пашка поступал в техникум, а поступил на фронт? Кто отправил подростка в действующую армию? Неужели, сам напросился?» - Марфа ходила взад и вперёд, от калитки к крыльцу и обратно, глубоко дышала и поняла, - «Комиссар! Юрка! Вояка хромоногая! Своих сыновей не нарожал, моему судьбу правит! Он! Кроме него некому!»

Семашкевич Юрий Федорович - военный комиссар Иланского района, при старом режиме служил в эскадроне Семёна Игнатовича Тубальца, при новом режиме одним из первых записался в Красную Армию и до сих пор в стою.

«Не мог Юрка так поступить, он законы советские уважает, даже если б Пашка на коленях стоял - выпорол бы и к отцу поротого привёл, да, и Пашка не возвращался… Точно - Юрка в Красноярске был тогда. Говорил, что не доехал до Пашки. Не навестил, значит… Но к службе прибрал… Нет, не мог, он любит Семёна, как Бога и боится, как чёрта. Не мог.»

Ротмистр Тубалец не отдал под трибунал необстрелянного юнца Семашкевича. В разные годы они были юнкерами Виленского училища, значит названными братьями. Испугавшийся лобовой атаки самураев вахмистр Симашкевич притворился раненым на поле боя - струсил. Семён Игнатович снял дезертира-земляка с гауптвахты, разжаловал в низший чин и отправил фельдфебелем в тыловой Иркутск. Пожалел и уберёг юношу от позора расстела.

«Юрка, гад, ты же знал, что за спасение твоей никчёмной жизни Семен рассчитался своей честью!» - шёпотом запричитала Марфа, - «Когда тебя назначили к нам комиссаром, ты узнал что Семён здесь и первым представляться пришёл не к начальнику станции, а к нам в дом, в чистых сапогах и в красных орденах, стоял у стола по стойке смирно, даже не слышал объятий Семёна и команды «вольно» не слушал… Ты бы не посмел так с Пашкой поступить! Не посмел!»

Марфа повернулась лицом к низкому солнцу сентября и на вдохе захлебнулась словами: «Господи! Семён зарубит его!», - а на выдохе скомандовала себе, - «Спрятать шашку! Отставить! Спрятать письмо!»

Она свернула письмо назад в треугольник и убрала за пазуху. До самого позднего вечера Марфа, не зная покоя и не чувствуя усталости, готовила отъезд. Ей хотелось вывезти Семёна из города и уберечь от горячей мести. «Дорога его успокоит и сохранит», - думала Марфа. Наташа по её приказу запрягла коня в тяжёлую повозку, Климентий загрузил уголь и фураж на две недели, Паша собрала провиант, бельё и постель. Ужин был накрыт раньше обычного, ждали главу семейства.
- Пана, сходи до Агаши и возьми тёплых портянок, - выдала последний приказ мать и отпустила Климентия домой, - сынок иди к детям, заждались поди, Лене поклон низкий за терпение, увидимся скоро.
- Берегите себя в пути, - растеряно пробурчал сын, - только, не знаю куда.
- И ты себя, сынок, - перекрестила его мать, - береги!
Отец вернулся до заката. Поужинал.
- Наташка, зачем транспорт в ночь снарядила?
- Так, мать велела: ступицы смазаны, фуражу на две недели, Клим жаркого угля купил.

Семён с недоумением посмотрел на жену.
- Нам, пора, - всполошилась Марфа, - в Красноярск. Едем в ночь, к воскресенью поспеем. Приходил почтальон, сказал, что с продовольствием перебои на западных станциях и топлива не хватает.
- И?
- Пашке тёплых портянок и угля надо отвезти, пусть топит комнату вдоволь, без нормативов, в воскресенье, в выходной, даст Бог — свидимся!
- Марфа!?
- Я так решила, муж! - спокойным голосом и убедительно заявила Марфа, - Не спрашивай более ничего, утром на зорьке об всём расскажу, едем!

Семён долго смотрел во влажные немигающие глаза Марфы, словно читал в них газетную полосу, встал, надел шинель, фуражку, насыпал в кисет табаку.
- Самогону взяла?
- Купим в Канске.

Семён перекрестился в красный угол, обнял вбежавшую в дом с портянками и свежим салом Пану, пожурив: «Когда ты к мужу вернёшься, дурёха, ведь любит он тебя?!»
- И чего расселась, как гусыня, - обратился строго к жене, - едем!
- Присядем на дорогу?
- Присядем на крыльцо, - Семён широко перешагнул порог, словно под ним лежало что-то хрупкое, - за мной, Жена! А ты, Наташа, держи позицию - остаёшься за хозяйку!
- Есть, - подпрыгнула Наташа, приложила к покрытой платком голове правую ладонь и показала Пане язык, - принимаю хозяйство во временное управление!
- С Богом! - перекрестила её Марфа.

Закат, изогнувшись под горизонт и дотянувшись красными языками по обратной стороне Земли до Востока, поджог фонарь луны. Московский тракт не терял освещения этой ночью даже на минуту. Дождавшись первых проблесков зари, лишь только далёкие крыши Канска зачернели в сизом тумане, Семён обуздал коня. Мерно распряг, дал ему воды, овса, почистил трубку, набил табаком, закурил. Марфа охладила росой босые ноги не жалея подола платья, небрежно умыла лицо, намочив платье целиком, и начала тяжёлый разговор:
- Утром заходил почтальон.
- Сказал, что голод и холод надвигается?
- Соврала, прости, не надвигается. Это Юрка, комиссар твой окаянный,
Пашку на фронт отправил, - выпалила Марфа, - боялась тебе сказать в доме, прости.
- Зачем, - после минутного оцепенения выдавил из себя Семён, - отправил?
- Я не знаю, может быть Пашка сам напросился.
- Так, значит Юрка приходил, не почтальон?
- Почтальон.
- Это он тебе сказал?
- Нет, он письмо принёс.
- От Юрки?
- От Пашки!
- Где? Это оно? - Семён нежно накрыл руку Марфы, лежащую на груди.
- Оно.
- Запомнила дословно!? - утвердительно спросил Семён, - Рассказывай!

Марфа два раза повторила короткий текст письма, сухо, без интонаций, старалась не придавать словам эмоций и смысла, только паузы на запятых и точках оживляли её речь.
- Гляди-ка, даже запятые запомнила, - ярко улыбнулся Семён и прижал Марфу к груди, - вырос твой Малыш, теперь он воин.
На этих словах, до того совершенно спокойная Марфа зарыдала.
- Реви, Жена! - выждав минуту плача и прижав Марфу сильнее, опасаясь, что она вырвется и побежит в мокрое поле, Семён добавил, - Не удержал я позицию, прости меня Марфа, сам услал Малыша в губернский город, как Иосиф сына божьего Риму на закланье. Знал же, старый дурак, что война рядом! Ох, дурак!

Марфа слегка ослабила хватку объятий мужа, большим пальцем стёрла слезу с его щеки и сказала:
- Выходит, я теперь кавалер материнского ордена войны?
- Полный кавалер, - не сдерживая больше созревших слёз ответил муж, - всех трёх своих степеней - сыновей.
К полудню пара вернулась домой. Отец протянул письмо Наташе:
- Прочти, порыдай, отпишись Юлису и сообщи ему полевую почту брата, пусть выяснит из каких болот Пашка драпает от германца и как он вообще там оказался!?
- Где оказался?! - опешила Наташа.
- Читай — где! И пиши сегодня же! - я к Юрию Фёдорычу, поспрошаю, может он знает как и где!?

Паше шёл восемнадцатый год жизни, почти полный календарный год из которой он воевал геройски и бесшабашно, как могут только дети, когда вечность остановила на нем свой тяжелый выбор.

Форсируя хищным наскоком притоки великого Волхова германские дивизии рвались к Новгороду. Старший сержант комсомольской роты 382-й стрелковой дивизии, которую позже назовут Новгородской, получил приказ отбить контратаку врага в районе деревни Мясной Бор. Стрелковый взвод усиленный противотанковыми ружьями занял оборону и сразу утонул в лавине авиаудара, Паша вырыл себя из завала и выплевывал землю болотным криком : «Держать позиции!»

Выжившие приняли удар артиллерийского цунами и удержались. Не все. Но все кто остался на поверхности земли держали позиции.

Паша перевязал раненые волной взрыва ключицу и шею поверх вплавленной в кожу гимнастёрки и сломанными ребрами врос в насыпь, скрывая муки боли молитвой: «Держать позицию!». Первая атака танков была отбита. Вторая началась рано утром, когда раненые умирали вмерзая в слякоть окопов, а целые сгорали от удушья пороховых газов в тесных траншеях. Паша хрипел кровавой слюной: «Держать позиции!» и полуживые бойцы откапывали полумертвых из руин огневых позиций и держали раскаленные ружья до смертных судорог своих обугленных рук. Разрыв спасительного снаряда сделал в измученной Пашиной груди два отверстия, которые словно багряной эмалью ордена заполнились горячей кровью. «Держи…Позицию…» два раза выдохнул Паша в лицо своему боевому товарищу, склонившемуся над ним, и умер.

«Погиб в бою 11 мая 1942» - скупо и скромно напишут о его смерти в Книге памяти Красноярского края, в третьем томе на странице 558.

Когда Паша открыл глаза, стало светло и мягко. Раздробленная ключица и обмороженные пальцы ног не болели. Было легко. Где-то внизу дымились болота, а по ним медленно ползли коробочки танков.
- Павел, вставай!
- Ты кто?
- Пётр.
- Ты мой новый ротный?
- Иди за мной, воин.
Паша легко и послушно пошёл.
- Пётр, почему твой плащ без петлиц и знаков различия?
- Здесь все равны без петлиц и знаков.
- А где это – «Здесь»? - Паша вдруг понял, что убит, - мы в раю?
- Нет, Павел, ты грешник, нет тебе места в раю.
- Я комсомолец, я безгрешен!
- Ты соблазнил обманом военкома отправить на фронт юнца, ты не попрощался с родителями, ты не выполнил волю любимого брата. Нет тебе места в нашем строю, Павел.
Паша увидел длинный строй погибших товарищей - комсомольцев в белых гимнастерках. Они смотрели на него с осуждением и прощением одновременно.
- Верни меня, Пётр, в бой, я ещё не выполнил приказ, видишь, - он показал вниз, но уже не увидел дымки поля битвы, внизу была чистая зелёная гладь с голубой жилой незнакомой реки.
- И позиции свои ты не удержал, Павел.
- Врёшь, Пётр, тебя там не было!
- Я был рядом с тобой под завалом и под огнём, и в ночной мерзлоте, я всегда был рядом, дорогой брат мой - воин Христа ради, Павел.
Паша посмотрел сквозь дырявую грудь Петра и спросил: «Выходит мы вместе позицию не удержали?»
- Вместе. Теперь ты останешься здесь один, вот твоя новая позиция, - Пётр указал на город раскинувшийся по берегам реки красивым рисунком кварталов.
- Это Волга?
- Да, - Пётр поднял руку, как будто указывая куда-то ещё выше небес, - Он приказывает остановить войско антихриста здесь и твоя позиция – быть рядом с воином Иулианом.
- Он мой брат!
- Не предай его, Павел, дважды!
- Будь уверен! Я справлюсь!
- Поглядим.

В сентябре победного года на перрон вокзала станции Иланская, которую с камнем в сердце проезжал юный Пашка, убегая на фронт, вышел солдат в медалях «За отвагу», за Сталинград и за взятие Кёнигсберга, его встречал отец в Георгиях и брат в красном ордене.

На перрон брызнули легкие юношеские капли дождя и шесть глаз одновременно заглянули в высь и шепотом, едва-едва, прозвучало ласковое мужское многоголосье:
- Пашка!
- Братик!
- Держи позицию!

Ульян сжал отца и брата объятьями обеих рук и почувствовал два сквозных прохода от груди к животу, так бывало в детстве на крутом спуске к оврагу с ледяной железнодорожной насыпи, у Климентия внезапно заныла левая ключица, а у Семена Игнатовича вдруг замерзли пальцы в теплых портянках идеально начищенных сапог.

11-13 сентября 2026