Туровское княжество. Гл. 8

Глава 8. Русский берег

Представь себе Пинск в 1793 году. Магдебургский магистрат ещё заседает в ратуше, купцы ещё считают прибыль в злотых, а костёл Успения, которому уже почти четыре века, по-прежнему возвышается над городом. Но в воздухе уже разлита тревога: Речь Посполитая, страна, определявшая судьбу Полесья два с половиной столетия, доживает последние годы.

В январе 1793 года Пруссия и Россия подписывают договор о втором разделе слабеющего государства. В состав Российской империи входит центральная часть Беларуси — и вместе с ней Пинск, Туров, всё Полесье, которое веками успело побывать киевской волостью, самостоятельным княжеством, литовским уделом и коронным владением Речи Посполитой.

Новая власть, старые стены

Российская администрация действовала быстро и системно. Магдебургское право, которым Пинск гордился два столетия, было отменено — город стал уездным центром новообразованной Минской губернии, одним из тринадцати уездов, на которые она первоначально делилась. Магистрат уступил место российской городской управе, воевод и старост сменили губернаторы и исправники.

Для Пинска, вошедшего в число крупнейших магдебургских городов ВКЛ, это означало утрату той автономии, которую он выстраивал со времён Стефана Батория. Для Турова, который магдебургии никогда не имел, смена власти прошла тише — просто ещё раз сменилась вывеска над городом, давно привыкшим быть скорее объектом чужих решений, чем их автором.

Возвращение веры

Куда более глубокий перелом коснулся церкви. Уже в 1794–1796 годах, сразу после присоединения этих земель к империи, начался процесс, который современники и последующая историография назовут «воссоединением»: униатские приходы на новых российских территориях одна за другой переходили назад, под власть православных архиереев. Для Турово-Пинской земли, где уния держалась с того самого дня, когда епископ Леонтий Пельчицкий поставил подпись под актом 1596 года, это означало разворот истории почти на двести лет назад.

Окончательную и уже общеимперскую точку в этом процессе поставил Полоцкий собор 1839 года. Его главным организатором стал бывший униатский священник, ставший православным архиереем, — Иосиф Семашко. Собор принял решение о ликвидации греко-католической церкви на территории империи: около полутора миллионов униатов западных губерний в одночасье вернулись в православие. В честь этого события была выбита памятная медаль с надписью: «Отторженные насилием (1596) — воссоединённые любовью (1839)».

Формулировка, разумеется, была не столько исторической, сколько политической — переход почти двух третей миллиона человек редко бывает делом одной лишь любви. Но фактическая канва такова: кафедра, которую в 1596 году увёл в унию Леонтий Пельчицкий, спустя два с половиной столетия вернулась туда, откуда начинала, — в православие, в ту же духовную традицию, которую когда-то поднял до общерусского звучания Кирилл Туровский.

Круг, замкнувшийся на Полесье

Здесь уместно оглянуться на весь путь, который мы прошли вместе с этой землёй — от предисловия к этому циклу и легендарного Тура, пришедшего на Припять раньше, чем Рогволод на Двину, и до этой последней главы.

Туров начинал как один из двух полюсов древнерусского мира: южные ворота на пути из варяг в греки — против северных ворот Полоцка. Земля дреговичей — против земли кривичей. Он был кузницей киевских великих князей, трижды отправляя своих правителей на самый престижный стол Руси. Он выдержал десятинедельную осаду, какой не знала ни одна другая русская земля, и добыл себе самостоятельность не милостью, а силой воли. Он дал Руси Кирилла — писателя, чей голос звучал тогда, когда политический голос города уже слабел.

А затем — распад на пять уделов, повторное собирание Турова и Пинска, гибель князей на Калке, землетрясение, растворение в Великом княжестве Литовском без единой решающей битвы, расхождение путей — магдебургский, торговый, растущий Пинск и тихий, епархиальный Туров, — церковная уния, два века под ней и, наконец, новое подданство, новая власть, новое, теперь уже окончательное возвращение к православию.

Это не история триумфа. И не история одного лишь упадка. Это история земли, которая раз за разом теряла политическую самостоятельность — но ни разу не теряла своего лица. Туров пришёл в XIX век уже не киевской кузницей и не самостоятельным княжеством, а тихим уездным местечком Минской губернии. Но он пришёл в него с именем Тура, с памятью о Кирилле, с городищем над Припятью — тем же самым, где почти девять веков назад стояла дружина в несколько десятков человек, укрывшаяся среди лесов и болот, которые с тех пор так и остались его лучшей защитой.

Полесье как земля дреговичей выжило там, где не выжило Туровское княжество как государство. И, возможно, именно в этом различии — между землёй и государством, между памятью и властью — и заключён главный урок всей этой истории, растянувшейся на девять веков: от Тура и Рогволода, пришедших из-за моря в 960-х годах, до подписи Иосифа Семашко под актом воссоединения в 1839-м.

На этом цикл о Туровском княжестве завершён.