Арт-объект

 

Попытка измерения

В чём измеряется художественная ценность арт-объекта? В каких единицах? Высоту мы можем измерить в миллиметрах, силу в ньютонах, даже ум в IQ или в научных публикациях, а как нам оценить музейную картину? В «Чёрных квадратах»? А симфонию в «Чижиках-пыжиках»? Философский роман будем мерить в «Колобках»?

Но раз всё это настолько зыбко и неопределённо, почему это так важно? И почему в случае нападения инопланетян на нашу Землю мы будем защищать не банки, не золотой запас, а старые холсты с лицами умерших людей, будем спасать файлы с рифмами о любви, тексты мудрых чудаков и нотные тетради в надежде, что через тысячи лет, когда-нибудь после победы, это увидят, прочтут и сыграют? И заплачут, вспомнив о нас.

Наверное, потому, что мы не больше того, что называется культурой. Без неё нас нет. Собственно, цивилизация — это сумма арт-объектов: мы определяем наш мир через предметы искусства, куда, безусловно, относятся и красивые туфли, и станция метро, и атомная станция.

Реактивная струя, раскалённая и строгая, несущая вверх белый чёлн. В чём измеряется красота космического старта?

Когда придумали деньги, многие пещерные интеллектуалы обрадовались. Они сочли, что теперь вопрос решён: цена овечьего руна и цена скульптуры Аполлона отныне определяются на честных торгах. Да, в те времена деньги ещё справлялись с функцией оценки. Сегодня я вынужден разочаровать этих давно умерших людей: в мире появились маркетологи от искусства, способные надуть фальшивым смыслом любую поделку и продать за миллион. Значит, деньги перестали выполнять свою функцию, да они и раньше, честно сказать, всё портили.

Слава богу, существует конвенциональное мнение — если под оценкой подписывается большинство экспертов, то мы, простолюдины, автоматически натягиваем это мнение на себя. Беда в том, что эксперты всегда, как бы выразиться помягче, профессионально деформированы. Они с потрохами принадлежат своей школе, опираются на пыльные лекции любимых профессоров, которых всю жизнь пытаются или превзойти, или отринуть в приступах нигилизма.

Клёши — это ужасно, а белое свадебное платье, напротив, очень красиво. Нет, что вы, только маленькое чёрное платье! Эйфелева башня — это «фи», а Гауди — блеск. Впрочем, Гауди тоже — «фи», он для мещан, эстеты предпочитают конструктивизм, возьмём для примера великолепную башню Эйфеля.

И как быть, спросите вы? Деньги не справились, эксперты предвзяты, своё мнение меняется в зависимости от погоды. Сумма наших ошибок и есть истина, отвечу я. Вы не обязаны быть последовательным. По-настоящему промахиваемся мы лишь в одном случае — когда твёрдо, раз и навсегда определяемся с мнением.

Каждый раз, подходя к картине, вы можете, вы имеете право, вы должны быть новым человеком с новым взглядом. Поменялось ли освещение, жена ли сообщила, что уходит, — в любом случае ваш мир изменился, и вы изменились вместе с ним.

Каждый раз в музей приходит другой человек: у него ваше лицо, одежда, тело, но немного другие глаза, другой опыт. Картина сегодня такая для вас и только для вас. Нет и не может быть никакой объективности: непредвзятость существует только в учебниках по юриспруденции.

Раз со стороны зрителя объективности нет, посмотрим со стороны того, кто это сделал. Если бы я взялся определить, что такое арт-объект, мне пришлось бы начать издалека — с нас. Мы — овцы, которые уютно устроились в отвоёванном у хаоса загончике, и не выходим из него по своей воле.

Художнику, напротив, всегда тесно в этих квадратных метрах, и там, где мы видим надёжные стены, он видит что-то ещё. И бьётся об стену со всем энтузиазмом фанатика. Это безнадёжно, и, когда безнадёжность становится очевидной всем и даже ему самому, в стене появляется дверь, и она — о чудо — приоткрывается.

В темноту открывшегося хаоса художник направляет новую порцию света. Свет — это его священное внимание, которое выхватывает очередной малый фрагмент из великого Ничто. Вот этот выхваченный фрагмент и есть арт-объект.

Заострённое внимание, а не сюжетные планы, не намерения. Намерения, они от ремесленничества, и мы все знаем, куда ведёт их дорога. Внимание творца рождает представления, а именно они сформировали этот мир под нас и для нас. Человечество уверенно и гордо называет свои представления знаниями. Не будем с ним спорить.

Творческие усилия художника всегда, хоть на долю миллиметра, но расширяют территорию света. Таким образом, критерием искусства становится не «объективная оценка», которой нет и быть не может, а то, был ли автор в творческом порыве.

Критерий этот, как ни странно, объективен: человек либо входил в транс, либо отбывал повинность. Беда лишь в том, что измерительного прибора для транса не изобрели и не изобретут. Единственный прибор — вы.

Что делать нам, зрителям, слушателям, читателям? Что считать Божественным откровением, а что в лучшем случае грамотным техническим упражнением? У меня есть свой способ это понять, и я на него уже намекнул довольно жирно. Толстой написал о нём целый трактат. Правда, давно и длинно. Достаточно спросить себя: а в каком состоянии Духа автор создавал это произведение? Замечу, Дух не выдаётся оптом на весь роман: сегодня он посещает, завтра нет, а вы тот, кто чувствует это постранично или не чувствует.

И, возможно, вы удивитесь, насколько ваши ощущения от избыточности «Войны и мира» совпадают с тем, что сообщал в письме Фету сам Толстой: «Как я счастлив… что писать дребедени многословной вроде „Войны“ я больше никогда не стану».

Наша жизнь — тот же арт-объект, и мерка у неё та же. Помолимся же за тех, кто сейчас не в Духе.