Гротвинский эксперимент. Глава 17

ГЛАВА 17
Академик деланно рассмеялся — смех вышел сухим, чуть надтреснутым. Слова подчинённого выглядели слишком абсурдно, но, говоря по правде, тогда и Логинов «нечто такое» почувствовал. Хотя что именно — он не мог сейчас сказать. Всякий раз, когда он мысленно возвращался к тому эксперименту, он видел события взаимоисключающим образом, а свои чувства казались ему противоречивыми, словно он одновременно стоял по обе стороны зеркала и не мог решить, какая из отражённых версий — настоящая.
— Так вот! — после паузы, вызванной необходимостью перевести дыхание, продолжил Синеоков. Голос его звенел от напряжения, как туго натянутая струна, готовая вот-вот сорваться в фальшь, но он держался, цепляясь за каждое слово, как за поручни в шторм. — Я собрал все данные с того случая и на квантовом компьютере построил виртуальную модель «пучка» в момент его удара о мишень. Не просто реконструкцию, а динамическую симуляцию с учётом квантовой декогеренции и релятивистских искажений траектории.
— Интересно! Очень интересно! — воскликнул академик, и в этом восклицании прозвучало не столько одобрение, сколько внезапное любопытство, прорвавшееся сквозь броню скепсиса. — И что, мы можем увидеть эту модель?
— Разумеется! Но учтите: датчики работали и в невидимом для нас диапазоне — в ближнем ультрафиолете и мягком рентгене. Квантовый компьютер «перевёл» часть невидимых событий в пучке в видимый нашему глазу спектр и замедлил их для нашего понимания — с коэффициентом замедления 10^12.
Синеоков подошёл к стоящему на одном из рабочих столов ноутбуку и отдал несколько программных команд с помощью клавиатуры. Пальцы его двигались быстро, уверенно, будто сами помнили последовательность, которую он прокручивал в голове сотни раз.
Свет в рабочем помещении погас, и над головами группы физиков появилось голографическое изображение У-777 в разрезе — прозрачное, объёмное, с подсвеченными векторами магнитных полей. Разогнанный пучок материи начал приближаться к мишени, и тут… вспыхивающие микрочастицы образовали нечто похожее на галактику: звёзды которой, пытаясь избежать столкновения с мишенью, принялись собираться в вихрь, усиливающийся в свете. В этом вихре проступали фрактальные структуры — словно сама материя пыталась сложить из элементарных частиц какой-то знак, понятный лишь на уровне подсознания. Однако всё быстро исчезло, как будто и не было, по причине недостатка времени у «звёзд»: мишень поглотила микрочастицы, и голограмма погасла, оставив после себя лишь лёгкое мерцание в глазах наблюдателей.
Трудно сказать, что там произошло на самом деле, но сейчас академик, а вместе с ним и все присутствующие, испытали те же, «до мурашек», чувства, что и при том эксперименте. Понадобилось секунд десять, прежде чем все пришли в себя; в эти мгновения в комнате стояла такая тишина, что было слышно, как щёлкают реле в распределительном щите, где-то в стене.
Синеоков выключил проектор, и физики вопросительно посмотрели на Логинова. В их взглядах читалось не просто ожидание решения — в них была надежда, хрупкая и упрямая, как росток сквозь асфальт.
— Я не знаю, что это! — проговорил наконец Логинов, достал из кармана платок и вытер пот со лба. Его пальцы слегка дрожали, и он поспешно спрятал руку в карман, очевидно стыдясь этой слабости. — Может быть, этого вовсе не было, а только что мы видели удачную мультипликацию, созданную виртуальными технологиями будущего — квантовым компьютером и голографическим проектором. Хотя, не скрою, эмоциональная вовлечённость присутствует. Лично я очень впечатлён! — он помолчал, собираясь с мыслями, потом поднял глаза и спросил: — А сами-то что думаете? Как элементарная частица может испускать свет такой силы? Да ещё двигаться при этом по свободной траектории, нарушая классические ограничения фазового пространства?
— Я думаю, может! — Синеоков подался вперёд, будто хотел приблизиться к разгадке хотя бы на шаг. — Если теория струн верна, частица действительно «вибрирует» в виде струны в разных измерениях. «Переупаковка» этих измерений высвобождает энергию, которую мы видели, — возможно, это проявление высших колебаний, которые обычно подавляются в низкоэнергетических режимах.
— Но как объяснить нечто, по структуре похожее на галактику, и некую «разумность» поведения? — поднял брови академик, и в его взгляде мелькнуло то самое выражение, которое бывало у него в юности, когда он впервые читал работы Эпштейна: смесь восторга и недоверия. — Это тоже, как вы изволите утверждать, «переупаковка» измерений?
— Разумеется, нет! — улыбнулся Синеоков, и улыбка эта была не насмешливой, а почти отчаянной, как у человека, который знает, что сейчас скажет нечто, способное разрушить его репутацию, но не может молчать. — На этот счёт у меня совсем другая теория.
— Сделайте милость, поделитесь! Самое время, смею заметить! — произнёс академик, и в его голосе прозвучала не ирония, а искренний, хоть и настороженный интерес.
— Наверное, это будет звучать смешно, — голос Синеокова едва не сорвался в фальцет, но он заставил себя говорить ровно, — но после того эксперимента я стал сторонником гипотезы «разумности Вселенной». Да вы и сами часто говорите, что, умозрительно глядя на космос, поражаетесь, с какой невероятной точностью в нём «подобраны» фундаментальные физические константы. Более того, вы первый, кажется, опубликовали статью о том, что физические исследования показывают визуальное и структурное сходство между строением человеческого мозга и расположением материи в космосе. Ваши предположения о существовании у Вселенной разума, пока непонятого нами, прогрессивны и, вполне возможно, недалёки от истины.
Он сделал паузу, будто давая Логинову время возразить, но академик молчал, только смотрел пристально, не отводя глаз.
— Если идти дальше в рассуждениях на эту тему, то разумной должна быть не только видимая нами часть космоса, но и невидимая. Вполне возможно, что концентрация «разумности» даже гораздо выше в других измерениях, чем в том, что доступен нашему «осязанию». На это предположение меня натолкнул известный парадокс квантовой физики: ход процессов в мире элементарных частиц напрямую зависит от того, что хочет увидеть наблюдатель. Но если мыслить логически, никакая материя не подчиняется человеку. Материя может «откликнуться» на наше намерение только в том случае, если вселенский разум, фактически управляющий материей, поймёт наше желание и захочет осуществить его — посредством некоего резонанса между вселенской и человеческой волей.
Синеоков говорил всё быстрее, слова лились потоком, и в них уже не было ни робости, ни сомнений.
— По сути, во время того «странного» эксперимента я напряжённо думал, что одной термоядерной энергии для работы звёзд мало. Должно быть что-то ещё. И вот элементарные частицы тогда начали светиться, словно отвечая моим мыслям! Именно тот эксперимент, год назад…
— Уже два, — академик поправил Синеокова тихо, почти шёпотом, но в этой поправке прозвучала не педантичность, а признание того, что он помнит каждую деталь, каждую секунду того дня.
— Да, два года! Прошу прощения! — извинился Синеоков и продолжил, не давая себе времени на раздумья: — Он заставил меня взяться за контракт на разработку термоядерной установки. Я думаю, что очень много экспериментов по этой тематике провалились не по причине плохого качества экспериментальных установок, а по вине самих экспериментаторов. Не в смысле халатности, а в смысле… несоответствия намерения и реальности. Я более чем уверен, что у нас тут, я уж не знаю почему — может, место особое, может, конфигурация полей создаёт редкий консенсус, — но помимо научной удачи, будет «контакт». Не в виде, разумеется, появления зелёных человечков и обмена посланиями. Мне хочется думать, что «космический разум» уловит наше желание по управлению материей и представит что-то необычное. Например, покажет нам путь в другие измерения, существующие на иных физических законах, с другой топологией пространства-времени.
Синеоков от запальчивости так возбудился, что его горячее дыхание стало слышно всем присутствующим, и в этой тишине оно звучало почти как шум ветра в печной трубе.