Перевал Чапчыма

Серая кобыла осторожно, но доверчиво тянет морду к моей протянутой руке — медленно, с той нежной кротостью, с какой дикое животное впервые вверяет себя человеку, и я чувствую её тёплое дыхание на своей ладони. Я глажу её бархатистый нос, но всё моё внимание приковано к жеребёнку, что прячется за её спиной. Он выглядывает из-за материнского бока, настороженно поводя ушами, и я вижу, как его ноздри трепещут, вбирая мой запах. Он делает шаг вперёд, замирает на мгновение, снова шаг — и вновь застывает. Я перевожу внимание на него, но стоит мне чуть шевельнуться — он отскакивает в сторону и снова исчезает за кобылой.

А вокруг пасётся табун — около двадцати лошадей на фоне залитого солнцем перевала, там, где Чуйская долина начинает своё восхождение к седловинам. Между Бишкеком и Ошем ты перестаёшь быть горожанином. Дорога забирает из тебя всё лишнее, оставляя наедине с ветром и нереальной красотой — настолько фантастической, что кажется: это чей-то щедрый, грандиозный вымысел.

Хозяйка юрты — смуглая женщина с лицом, изрезанным морщинами, — молча протягивает мне пиалу. В ней кобылье молоко. Оно нежное, чуть сладковатое, на вкус напоминает арбузный сок. Потом она подаёт кумыс. Он кислый, холодный, словно настоялся на горных градусах. На поверхности плавают жирные бляшки; я сдуваю их, они кружатся в диковинном танце кочевника, а потом возвращаются, чтобы с очередным глотком оказаться у меня во рту.
Хозяйка сидит напротив и смотрит на меня. Не говоря ни слова, ставит на стол очередное угощение, дарованное природой, — свежий курут. В её молчании больше мудрости, чем в сотне книг. Эта дорога — от сухих степей Чуя к снежным шапкам горных перевалов и обратно к зелени Ферганы — это путешествие души от аскезы к изобилию, от одиночества к плодородию.

Перевалы сменяют друг друга. Дорога вгрызается в скалы, зависает над пропастями, и каждый поворот открывает новый вид — ледники, ослепительно белые на фоне синего неба, ущелья, где бурлят ледяные потоки, и бескрайние луга, где трава гнётся под ветром огромными волнами. Иногда ветер так силён, что трава ложится плашмя, и кажется, что дорога исчезает, тонет в этом седом океане. А внизу, в ущельях, извивается река, которую кто-то нечаянно разлил среди камней. Я поднимаю голову к ледникам, и в груди разрастается щемящее чувство — восторг, смешанный с болью от собственной ничтожности перед этой вечностью.

И чем дольше я смотрю, тем яснее понимаю: эта картина манит. Тихо, но настойчиво — как приглашение, от которого невозможно отказаться. Хочется бросить всё и пойти туда, где взгляд отдыхает, где не надо быть кем-то и не надо спешить. Идти по траве, по камням, вдоль серебряной нити реки — и чувствовать, как внутри оседает пыль. Это сулит покой. Настоящий, древний, который лежал здесь задолго до нас и останется после. Покой, который можно унести с собой в ладонях, в тишине между ударами сердца. Ты думаешь, что едешь из Бишкека в Ош, но на самом деле едешь по серпантинам собственной жизни, где за каждым крутым поворотом — новая неизбежность.

С наступлением сезона дорога оживает. Спускаясь с перевалов Ала-Бель и Тоо-Ашуу в Ферганскую долину, то там, то тут появляются юрты. Одна, потом другая, потом целые стоянки. А за ними — ценители и знатоки кумысолечения, те, кто приезжает на несколько дней, чтобы пройти курс оздоровления.

И вот я стою здесь, среди этих юрт, с протянутой ладонью, пытаясь погладить жеребёнка — и чувствую, как внутри что-то затихает. Снега на пиках стояли тысячелетия, а я проехал их за несколько часов. Ощутить себя песчинкой, но песчинкой, которая созерцает и может оценить — вот главная роскошь этой дороги.

С поэтическим вдохновением, Ваш Сергей Бурыкин