Гротвинский эксперимент. Глава 19

ГЛАВА 19
Физики воспарили — с плеч свалился тяжёлый, месяцами копившийся груз сомнений, и теперь они могли расправить крылья. На губах Синеокова мелькнула слабая улыбка — улыбка человека, ещё не понимающего до конца, к чему ведёт начальство, но уже почувствовавшего, что к чему-то по-настоящему важному, большому, даже переломному.
— Мы думали о том, что вы говорите. Но, во-первых, нам негде взять другой ЛПЯН, а во-вторых, даже если мы найдём его, здесь нет места, — сказал Синеоков, и в его голосе прозвучала не оправдательная интонация, а искреннее недоумение человека, который упирается в стену и не знает, как её обойти.
Логинов подошёл ближе к общей схеме физического оборудования, внимательно осмотрел её, будто пытался найти в линиях и стрелках вдохновение. Потом его взгляд устремился сквозь стеклянную стену совещательной комнаты — туда, в глубь подземного цеха, к своду, терявшемуся в полумраке.
— А что, ведь большая вертикальная шахта находится прямо над Токамаком? — спросил академик, и в этом вопросе прозвучало не предположение, а озарение.
— Да! — подтвердил Воронин, с недоумением глядя туда же, куда и Логинов. Его глаза вдруг расширились, будто он только сейчас увидел эту очевидную, но до сих пор ускользавшую от внимания деталь. — Мы можем модернизировать ваш ЛПЯН и разместить его в здании над нами. Тогда лучом ЛПЯН можно ударить в камеру ТОКОМАКа сверху! При такой компоновке оборудования здесь не нужно никакое дополнительное магнитное поле! — сказал Логинов.
Физики переглянулись. Определённо, идея их эксперимента начала «прописываться» в голове начальства, обретая чёткие контуры, превращаясь из дерзкой фантазии в реальный план.
А Логинов почему-то вдруг вспомнил научного сотрудника, который десять лет назад во время сеанса умудрился залезть в У-777 за какой-то надобностью и, думая, что установка не работает, подставить под пучок частиц голову. Пучок прошёл сквозь его мозг, оставив после себя след из умерших клеток. Сотрудника это, к счастью, не убило и даже не особенно сказалось на здоровье — появились редкие приступы эпилепсии, хронические головные боли и одна (обнаруженная впоследствии) странность: половина лица этого человека перестала стареть. Он полежал по больницам, стал мировой знаменитостью и на волне интереса к своей персоне получил в городке хорошую квартиру.
Несмотря на то, что человек вроде был утешён сочувственным отношением коллег и материально неплохо пристроен, академик, видя его на объекте, всякий раз чувствовал себя виноватым за случившееся с ним, хотя Логинов никак не был причастен к тому случаю. Просто академик считал, что как руководитель научного коллектива он несёт ответственность за всё, что происходит с «его» людьми.
Однажды Логинов не выдержал и, воспользовавшись удобной минутой, подошёл к пострадавшему. Вблизи академик поразился, как противоестественно смотрится лицо человека с «нестареющей половиной»: кожа была гладкой, почти юношеской, а вокруг глаз и на лбу залегли морщины, словно время решило остановиться на полпути. Но Логинов сдержался, не выдал своего изумления и попробовал «от себя» извиниться, найти слова сочувствия.
— За что вы извиняетесь? — удивился пострадавший. — Я считаю, что мне повезло, как никому.
Академик подумал, что пострадавший имеет в виду своё последующее хорошее материальное положение, однако мужчина, заметив в глазах Логинова, о чём он думает, счёл нужным пояснить:
— Я единственный человек на Земле, который, пусть и на короткий миг, но увидел яркий, как свет всех звёзд Вселенной, нематериальный свет мироздания. Кто ещё может похвастать таким опытом? Я становлюсь счастливым, вспоминая тот миг, и возвращаюсь к нему мыслью снова и снова.
Академик отошёл от сотрудника в полной растерянности. Действительно ли тот видел то, что описывал, или это результат болезненных галлюцинаций, вызванных повреждением нейронных связей? В голове Логинова тут же всплыли термины: «посттравматическая гиперчувствительность», «феномен синестезии», «аномальная активация височной доли». Но ни одна из медицинских гипотез не могла объяснить того внутреннего спокойствия, которое светилось в глазах пострадавшего.
Как бы там ни было, после того разговора Логинов стал часто задумываться, каким образом можно поставить эксперимент по поиску «разумного начала Вселенной». Это желание доводило его порой до такого состояния, что ему хотелось самому засунуть голову в У-777 во время сеанса — не из безрассудства, а из отчаянной, почти физической потребности узнать правду, какой бы она ни была. К этому стремлению примешивалось и другое чувство — чувство долга перед наукой, перед теми, кто верил в него, перед самим собой.
Поэтому, несмотря на всю авантюрность и теоретическую непродуманность эксперимента Синеокова — Воронина, академику вдруг захотелось осуществить его, как ребёнку хочется запрещённого сладкого, от которого у него наверняка будет аллергия. К тому же денег на него много не требовалось: институт пока имел небольшие запасы средств на научные изыскания с предыдущих, «жирных» лет.
— Пожалуй, я могу дать «добро» и вместе со всем институтом участвовать в проведении вашего эксперимента. Но только на определённых условиях! — произнёс академик, и голос его прозвучал твёрдо, с руководящим «нажимом».
— Это каких? — спросил Синеоков с гулко бьющимся сердцем. Он чувствовал, как адреналин разливается по венам,  каждая клетка тела напряжена в ожидании ответа.
— Я не буду знать, что вы тут делаете. Моё имя вами нигде не упоминается. Поймите меня правильно: я ответственное лицо, с меня спрос совсем другой. В случае неудачи, связанной с моим именем, правительство закроет весь институт. Этого я никак не могу допустить. Поэтому я дам вам всё, что хотите! И даже больше, но «втихую». А вот если вам улыбнётся удача, то большую её часть я заберу «себе». Опять же, в интересах института. Я согласен на всё, чтобы его сохранить и продолжить исследования. В этом, кстати, и вы заинтересованы не меньше, чем я. Вы тут единственные, кто может его возглавить по прошествии лет. Но что я вам передам, если уже в следующем году, судя по тому, как идут дела, здесь будут лишь жалкие воспоминания о наших несбывшихся надеждах и научных мечтаниях!
— Я согласен! — быстро сказал Синеоков и посмотрел на Воронина. В его взгляде читалась не просто готовность, а страстное желание двигаться вперёд, невзирая ни на что.
— А где мы возьмём детали для увеличения мощности и как быстро мы пересоберём усовершенствованный ЛПЯН в «верхнем» цехе? — неуверенно спросил Воронин. В его голосе слышалось не сомнение в идее, а трезвая оценка масштаба задачи: модернизация требовала не только редких компонентов, но и ювелирной точности при настройке.
— С деталями к ЛПЯН нам могут помочь в ядерном центре Добнинска, — академик повернул голову и посмотрел на Лушина. Тот, соглашаясь, что в таком случае режим секретности не будет нарушен, кивнул головой. — А соберём мы всё к  марту 94-го, аккурат через 8 месяцев. Да, времени нет, придётся работать круглосуточно, но тут все понимают, что оно того стоит. Итак, по рукам? — сказал академик и протянул вперёд руку с широко раскрытой ладонью.
Синеоков сверху положил свою. Помедлив, к ним присоединился Воронин. Логинов, Синеоков и Воронин посмотрели на молчавших до этого момента Соколовскую и Уголькова. Молодёжь, осознав, что «взрослые» зовут их в свою «компанию», засветилась счастьем — их глаза загорелись, как прожекторы в цеху. Они бросились вперёд с вытянутыми руками, и их ладони легли поверх остальных, словно замыкая невидимую цепь.
Логинов посмотрел на Лушина. Тот, как бы скрепляя всех в единое целое, положил сверху свою крепкую кисть.
— Что ж, — сказал Логинов после «обряда» заключения договора символическими рукопожатиями, — надеюсь, мы не вступили в сделку с дьяволом! Кажется,  его тут не было, и мы кровью не расписывались! — и пошёл к лифту.
За ним потянулись физики и чекист — рабочий день давно закончился.