Як-3 - истребитель истребителей Глава десятая

     Возвращение

     Сначала была тишина. Огромная, тяжелая, зловещая: ни одной мысли, ни единого воспоминания - мир вокруг выключил все звуки. Потом в эту вязкую пустоту робко ворвался далекий надрывный кашель, мерный стук дождя по стеклу и глухой, монотонный женский голос, читающий вслух списки лекарств.
     Митя попытался открыть глаза, но наткнулся на глухую, непроницаемую стену. Веки не слушались, лицо намертво сковывала жесткая, насквозь пропитанная ихтиолом и сукровицей корка медицинских бинтов. Огненная вспышка боли, дремавшая где-то в глубине разорванной черепной коробки, мгновенно проснулась от этого движения и жестоко обожгла затылок.
     - Тихо, тихо, сердешный, не крутись, - над самым ухом раздался мягкий, усталый женский голос. - Лежи, касатик. Отбегался твой самолет. Слава Богу, ты выкарабкался. Насилу доктора тебя с того света вытянули, - пожилая нянечка тяжело вздохнула, с жалостью глядя на тяжело раненого неизвестного летчика, второй день как начавшего подавать признаки жизни.
     Он хотел спросить, где он находится и узнать, что произошло. Причем здесь самолет? Почему вокруг так нестерпимо, до тошноты пахнет эфиром и застоялыми бинтами? Однако обожженное, забитое гарью горло выдало лишь сухой, хриплый клекот. Великое и страшное забытье, державшее его в своей власти больше восьми месяцев, отступало неохотно. Митя судорожно попытался нащупать в темноте разума хоть какую-то зацепку. Кто он? Откуда? Почему его руки и грудь стянуты гипсом и жесткими лубками (шинами)?
     Но память была сродни пепелищу на выжженных, без единого растения, полях войны. Ни лиц, ни званий, ни близких, ни родного дома. Прошлое гвардии капитана Петросяна целиком сгорело в том роковом августовском небе. Единственное, что чудом уцелело на самом дне его израненной души - тонкое, как паутинка, и теплое имя, которое он периодически упрямо выталкивал сквозь спекшиеся губы: - На... дя...

     Так безымянный летчик, распластавшись на жесткой койке эвакогоспиталя в глубоком тылу, куда его после долгих недель пути доставил санитарный поезд, остался один на один с тишиной. Раны от осколков «флака» затягивались мучительно долго. Изломанные дубовыми ветвями кости конечностей срастались неохотно, но упрямое сердце, за годы службы привыкшее к предрассветным ежедневным трехкилометровым кроссам в любую погоду, отказывалось останавливаться. Месяцами он послушно отзывался на безликое слово «больной», пил с ложечки бульон и принимал горькие микстуры из рук жалостливых тыловых сиделок, так и не в силах вспомнить ни своего боевого прошлого, ни Кропоткина, ни Армавира.
     Всё изменилось в мае сорок пятого года. Вечером за окнами госпитальной палаты внезапно грохнуло так, что задрожали и жалобно зазвенели стекла. Страна праздновала долгожданную Победу. Весеннее небо озарилось яростными вспышками артиллерийских салютов. Этот мощный, раскатистый гул, до боли похожий на громыхание фронтового неба, сокрушительным тараном пробил глухую броню амнезии у спящего Мити. Ему приснился надрывный рев мотора «ишачка» на Бароновском аэродроме его курсантской юности. Сон стремительно менялся, перенося его в раскаленное марево далекой Ферганы, где он долгие два года, сжигая нервы, учил летать пацанов. И тут же сквозь узбекский зной проступил тонкий, ни с чем не сравнимый аромат кубанской сухой полыни, исходивший от прохладных пальцев Нади. Ожили образы прошлого: лицо мамы, узкий силуэт горящего, стремительно падающего «худого» с белой стрелой на фюзеляже и черные шапки зенитных разрывов вокруг его собственного «Як-3».
     Он проснулся в холодном поту. Превозмогая резкую боль в едва сросшихся ребрах, рывком сел на матрасе и хрипло, во весь голос, выкрикнул к изумлению медсестры и соседей по палате: - Петросян! Я - капитан Дмитрий Петросян! Первая эскадрилья!
    
     Начался долгий, мучительный процесс выздоровления. Потянулись бесконечные медицинские комиссии, вереницы запросов в штаб Пятой воздушной армии, сухие ответы из военных архивов. Благодаря ежедневным, через лютую боль, многочасовым упражнениям уже в июле Митя начал свободно передвигаться. Пусть пока с палочкой, зато он уже мог подтянуться на перекладине пять раз.
     Оба его глаза с виду казались нормальными. Правый, здоровый, сохранил привычный карий цвет. Но левый - после филигранной операции в знаменитой одесской клинике профессора Филатова, где Митя провел почти месяц, - стал невидящим. Он сделался чистым, прозрачным и холодным, как лед, голубым. «Приговор» врачей был суров и обжалованию не подлежал: с перебитыми суставами и потерей зоркости путь в небо закрылся навсегда. Инвалид войны второй группы.

     Для завершения процедуры восстановления личного дела и соблюдения всех формальностей предстоящей демобилизации в начале августа 1945 года Петросяну пришлось лично прибыть в штаб родного истребительного полка, временно дислоцировавшегося на аэродроме в Белоруссии.
     Война закончилась, полк медленно сворачивал боевую работу, застыв в неопределенности: директивы «сверху» о его дальнейшей судьбе или возможном расформировании еще не было. Атмосфера на аэродроме царила далекая от боевой. Самолеты стояли зачехленными, и Митя с щемящей грустью смотрел на свои родные «Як-3», на которых когда-то учил новичков крутить косые петли и всей эскадрильей зажимать в воздухе немцев в клещи. Машины казались спящими, ненужными гигантскими птицами. Несколько техников лениво курили у капониров, а у штаба – просторного одноэтажного кирпичного домика, отдыхали летчики, расслабленно растянувшись на траве в расстегнутых гимнастерках. Кто-то травил анекдот с зажатой в зубах папиросой «Звездочка», а остальные лениво, но шумно посмеивались.
     Никто по - началу не обратил внимания на подошедшего хромого капитана с палочкой в выцветшей, чистой, но явно чужой гимнастерке без наград. 
     - Товарищ капитан, вы к кому? - не поднимаясь, спросил улыбающийся молодой лейтенант с новеньким орденом Красной Звезды на груди. Митя внимательно посмотрел на него и не смог вспомнить - видимо, из пополнения последних месяцев войны. От этого каре-голубого взгляда летчику мгновенно стало неуютно. Он посерьёзнел, начал медленно подниматься с травы, проговорив: - Штабные на обеде, через полчаса будут.
     В этот момент из-за угла блиндажа вышел усталый, что-то бормотавший под нос механик - старшина дядя Степан, по локти измазанный в мазуте. В руке он тащил тяжелое ведро. Поравнявшись с Митей, он скользнул по нему безучастным взглядом, сделал еще два шага и вдруг замер как вкопанный. Пальцы разжались. Жестянка с грохотом покатилась по земле, заливая траву отработанным горючим с резким, едким запахом керосина.
     - Митя?.. - изумленно, переходя на шепот, выдохнул старшина. - Петросян... Командир!
     - Я, дядя Степан, я! - шагнул ему навстречу Митя, выпуская из рук трость и крепко обнимая родного механика.
     Шумная компания пилотов у штаба вмиг смолкла. Бывший ведомый Петросяна Юра Климов - теперь уже капитан и новый командир первой эскадрильи - выронил из рук трофейную зажигалку. Он медленно поднялся, до боли в глазах всматриваясь в осунувшееся, но такое близкое лицо.
     - Живой... - Климов сделал шаг вперед, его губы дрожали. - Братцы, это же комэск наш, Митя Петросян!
     В следующую секунду тихий послевоенный аэродром взорвался. Летчики сорвались с мест. Митю подхватили десятки рук - бережно, но крепко, словно проверяя, не привидение ли это. Его обнимали, тискали, хлопали по плечам, кто-то восторженно матерился, кулаком вытирая внезапные слезы.
     - Как же так, Митя? Мы же сами видели, как твоя машина факелом пошла! Зенитка… - в который раз повторял его второй ведомый Резо Беридзе и вдруг осекся на полуслове, наткнувшись взглядом на левый, ледяной «филатовский» глаз.
     Радостные крики вокруг понемногу поутихли. Ветераны, только что прошедшие страшную войну, умели читать медицинские приговоры без бумаг. Они смотрели на этот неподвижный хрусталик и инвалидную палочку. В их глазах безумная радость спасения товарища смешивалась с горьким, понимающим сочувствием. Командир вернулся с того света. Но в небо он больше не поднимется никогда.
     Внезапное молчание прервал комполка Ермаков. Он прорвался сквозь плотную толпу пилотов и крепко, с влажными глазами, обнял Петросяна, не отпуская целую минуту.
     Полк, год назад отправивший на Кубань похоронку, простившийся со своим комэском, чьё имя было написано на табличке скромного деревянного обелиска у окраины румынского села, и сдавший в архив личное дело, неожиданно встретил его - воскресшего, живого и осязаемого.
     Позже летчики полка в полном составе сидели в столовой, где на грубом дощатом столе появился трофейный коньяк. Офицеры с содроганием слушали тихий рассказ Мити о последнем бое, чуде спасения, амнезии, безликих госпиталях и Одессе. Присутствующие боевые пилоты переглядывались, стараясь подолгу не задерживать взгляд на его левом, ледяном голубом глазе. Но в этой мертвой синеве они видели цену, которую их комэск заплатил за право остаться на этой земле.
     А Дмитрий Петросян в кругу своих боевых друзей был счастлив. Он с гордостью смотрел на награды на их гимнастерках - у некоторых золотом сверкали медали «Золотая Звезда» Героя Советского Союза.
     - Митя, дорогой ты наш брат и наставник! - горячо воскликнул Юра Климов. - Моя Золотая Звезда, мои семнадцать сбитых немцев - это твоя награда, это твои победы. Тот месяц боевой работы ведомым у тебя сделал из меня настоящего летчика. Ты научил меня драться на «Як-3».
     - Вай, почему только твоя Звезда, а не моя? Почему не мои пятнадцать фашистов? - зашумел Резо Беридзе, улыбаясь во весь рот, и его легкий грузинский акцент показался комэску самой прекрасной музыкой на свете. - Командир, родной, бери их себе тоже! Все мои дома, отец, братья - все знают, кто сделал из меня Героя!
     Петросян, тронутый до слез, лишь молча благодарил судьбу за то, что выжил и может снова обнять своих братьев по небу.
     Ермаков поднял руку, призывая к вниманию, и посмотрел на комэска с нескрываемым уважением.
     - У меня в полку сейчас пять Героев Советского Союза, включая, как видишь, и меня, - сказал командир полка. В столовой сразу стало тихо. - Но мы все здесь понимаем, Митя... Не будь той проклятой зенитки в августе сорок четвертого, никто в полку не сомневается: у тебя на груди сияла бы не одна Золотая Звезда.

     После долгого и эмоционального застолья подполковник Ермаков увлек боевого друга за собой в здание штаба. За дощатым столом, заваленным папками, сидел начальник штаба майор Воронин и полковой писарь - сержант с фиолетовыми от чернил пальцами.
     - Вот что, майор, - Ермаков через минуту прервал братские объятия Воронина с Петросяном. Устало опустившись на табурет, он снял фуражку и подставил лоб прохладному сквозняку. - Давай воскрешать капитана Петросяна. Поднимай его дело.
     Начальнику штаба потребовалось несколько минут, чтобы достать из железного ящика плотное досье, перевязанное суровой бечевкой. На обложке каллиграфическим почерком просматривалась запись: «Командир первой эскадрильи гвардии капитан Петросян Дмитрий Карпович» и синел въевшийся штамп: «Исключен из списков части по причине боевой гибели 30.08.1944 г.».
     Вместе с бумагами майор выложил небольшой деревянный ящичек - личную шкатулку Мити: летчики-истребители в боевых вылетах ордена никогда не надевали - берегли от намертво затянутых привязных ремней парашюта.
     - Видишь, Митя, всё твоё у нас уцелело, - тихо сказал Воронин, открывая крышку. Внутри, завернутые в чистую ветошь, тускло блеснули награды.
     - По инструкции мы обязаны были отправить ордена и медаль твоей маме на Кубань вместе с похоронкой. Наградной отдел всё упаковал, опечатал сургучом и сдал на почту. Да только через два месяца посылка вернулась. На купоне штамп: «Адресат выбыл. Местонахождение не установлено». Видно, мама твоя после оккупации куда-то переехала, или почта напутала с районом. В общем, я шкатулку обратно на армейский склад сдавать не стал. Положил в сейф. Думал, война кончится - сами отыщем твоих родных. А вышло, что она тебя и дождалась.
     На стол один за другим легли старые ордена: Красное Знамя, Красная Звезда и Отечественная война первой степени, а также медаль «За боевые заслуги». Металл был чуть потускневшим, но до боли знакомым. Митя с дрожью провел пальцем по холодной эмали своего первого ордена, полученного еще в летной школе. Возвращение этих наград ощущалось как восстановление собственной кожи.
     - Но это еще не все, капитан, - Ермаков переглянулся с начштаба и хитро прищурился. - Воронин, открывай секретный отсек.
     Начштаба снова повернул ключ в тяжелом железном ящике и достал маленькую, обтянутую бархатом коробочку. Внутри на чистой шелковой подушечке горел свежей рубиновой эмалью и золотом новенький, ни разу не надеванный орден Красного Знамени. На белом эмалевом щитке внизу отчетливо виднелась маленькая, покрытая позолотой цифра «2» - знак особого, высшего летного отличия.
     - Приказ командующего Пятой воздушной армией от двадцать седьмого августа сорок четвертого года, - торжественно произнес Ермаков. - За того «мессера» с белой стрелой из пятьдесят второй эскадры, которого ты срезал. Нам эту награду из штаба армии привезли тридцатого августа вечером. В день, когда в тебя попала зенитка. Назад в армейский отдел кадров её сдавать не стал, потянул время, а потом закрутилось наше наступление, мы вперед пошли, не до бумаг было. Вот она, твоя награда. Живая, боевая.
     Ермаков на секунду замолчал, наблюдая за ошеломленным лицом Мити, а потом весело стукнул ладонью по столу: - Думаешь, всё? Нет, Петросян, у советской власти память крепкая. Воронин, давай последнюю!
     Майор с улыбкой достал из сейфа еще одну коробочку - побольше - и плотную министерскую папку.
     - За твой последний бой, Митя, когда ты двух «фоккеров»-штурмовиков завалил, а эскадрилья пехотную дивизию и танковый полк спасла от ударов с воздуха, мы на тебя осенью сорок четвертого представления услали, - уже серьезно продолжил Ермаков. - Думали - посмертно. «Канцелярия» в Москве хоть и с задержкой, но отработала как надо: Указом Президиума Верховного Совета СССР от двадцатого мая сорок пятого года за мужество и героизм гвардии капитан Петросян Дмитрий Карпович награжден… - Ермаков выдержал секундную паузу, - третьим орденом Красного Знамени.
     Воронин щелкнул крышкой. На Митю глянула та же багровая награда, новенькая, как и предыдущая, но на белом эмалевом щитке внизу отчетливо виднелась покрытая золотом особая цифра «3».
     Командир полка поднялся, на ходу одергивая гимнастерку, и положил рядом с остальными футлярами круглую латунную медаль на пятиугольной колодке с черно-оранжевой лентой: - Ну и за то, что эту гадину в ее логове добили - держи медаль «За победу над Германией». Вручаю два ордена Красного Знамени и медаль от имени Президиума Верховного Совета СССР! Поздравляю, комэск! Носи с честью! Заслужил каждую крупицу золота!
     Митя смотрел на гладкостроганую деревянную поверхность стола, и в горле у него встал сухой, колючий комок. Перед ним ровным полукругом лежали пять орденов и две медали. Настоящий геройский иконостас: три ордена Красного Знамени - один «старый», со следами почти незаметной потертости на эмали, и два с дерзкими, почетными золотыми двойкой и тройкой; ордена Отечественной войны первой степени и Красной Звезды; медали «За боевые заслуги» и «За победу над Германией». Все вместе они казались невероятно тяжелыми.
     Он протянул левую руку, пальцы которой после госпиталей еще плохо слушались, и осторожно, словно боясь обжечься, коснулся холодного металла. В ушах вдруг явственно зашумело - не то эхо щемящей госпитальной тишины, не то далекий, надрывный рев мотора его «Яка-3», уходящего в крутое пике сквозь зенитные разрывы и огненные трассы.
     Год. Целый год его считали мертвым. Он страдал и бился за жизнь в палатах, заново учился ходить, мучительно выздоравливая и восстанавливаясь после страшных ран, и думал, что от прежней, крылатой жизни осталась только строчка в архивной ведомости потерь. Инвалид второй группы. Списанный материал. Но сейчас Родина через сурового комполка Ермакова возвращала ему не просто награды - она возвращала ему его имя, его небо и право называться асом.
     Митя глубоко, со свистом вдохнул пахнущий махоркой и сырой бумагой штабной воздух. Он медленно поднялся с табурета, стараясь держать спину ровно, несмотря на ноющую тупую боль в бедре, и прижал ладонь к пилотке:
     - Служу Советскому Союзу, - голос подвел его, прозвучав чуть глуше, чем хотелось бы, но взгляд был твердым и ясным. - Спасибо, командир… За то, что дождались. И за то, что сберегли.
     Ермаков подошел вплотную, тяжело опустил ладони на его плечи и крепко прижал к себе. - Куда б мы делись, брат, - тихо проворчал он в самое ухо капитану.
     - Полк своих не бросает. Даже на том свете.

     Через некоторое время после волнительного награждения Петросян, Ермаков и Воронин сидели за столом, обсуждая процедуру оформления документов.
     - В Москву тебе ехать незачем, - Ермаков внимательно изучил гербовое госпитальное свидетельство со строгими штампами ВЛК, которое Митя достал из кармана. Напротив графы «Заключение комиссии» синела короткая и страшная для летчика запись: «Негоден к военной службе с исключением с учета. Инвалид Отечественной войны II группы».
     Комполка аккуратно сложил бумагу и передал начштаба: - Воронин, бери в оборот. Раз комиссия уже всё решила, оформляем увольнение в отставку прямо через наш штаб. Спишем капитана Петросяна из списков части по инвалидности, как положено. Выправляй ему литерное требование на проезд прямо до Кропоткина. Выходное пособие, все аттестаты - денежный, вещевой, продовольственный - закрыть по высшему разряду. Чтобы ни одна тыловая вошь на вокзалах к нему не придралась.
   Ермаков поднялся, подошел к дверям и зычно крикнул в коридор: - Посыльного ко мне! Начальника вещевой службы - бегом к командиру!
     Через десять минут в комнату, отдуваясь, влетел капитан интендантской службы Стеценко и радостно пожал Мите руку. На приказ «одеть комэска с иголочки» тыловик только понимающе кивнул. Для Петросяна в полку никто ничего не жалел.
     Уже к вечеру Митю было не узнать. Полк снаряжал своего героя в гражданскую жизнь как на парад. Вещевик умудрился раздобыть со склада новую, пахнущую фабричным сукном офицерскую шинель, парадный двубортный мундир индивидуального пошива из плотного защитного сукна с жестким воротником-стойкой, украшенным золотистыми летными эмблемами в голубых петлицах. На плечах мундира красовались погоны золотистого поля, а в два ряда впереди сияли гербовые пуговицы. Одежду венчали жесткие темно-синие шаровары с яркими голубыми летными кантами в швах и хромовые сапоги, еще отдающие дегтем.
     Одежда была оперативно подогнана под фигуру.
     Юра Климов и Резо Беридзе лично помогали командиру. Они бережно, по линейке, прикрепляли к мундиру награды. Слева, в два аккуратных ряда на общих планках, разместились ордена и медали: три ордена Красного Знамени на пятиугольных колодках, а чуть ниже - медали «За боевые заслуги» и «За победу над Германией». Тяжелый металл приятно оттягивал плотное сукно. На правой же стороне друзья аккуратно вкрутили винты орденов Отечественной войны первой степени и Красной Звезды, проколов ткань шилом.
     Митя замер у стены перед старым зеркалом во весь рост. На него глядел незнакомец. Сердце екнуло: неужели этот статный офицер в парадном кителе, сидящем как влитой, - он сам? Золото и рубиновая эмаль наград ослепительно искрились в косых лучах заходящего солнца, заставляя поверить в реальность происходящего. Ниже боевых орденов, словно ставя знак качества на всей его новой жизни, горел налитый багрянцем гвардейский значок, а рядом с ним серебряные крылья знака военного пилота.
     Митя смотрел на себя и чувствовал, как внутри разгорается щемящее чувство гордости.
     Стеценко, победно улыбаясь, бережно, как хрустальную вазу, протянул капитану офицерскую фуражку - необыкновенно красивую, летную: тулья защитного сукна, лакированный черный козырек и ярко-голубой авиационный околыш с такими же кантами. Над козырьком на двух золоченых пуговицах переливался витой шнур-филигрань, а по центру околыша сияла парадная эмблема ВВС - золотые крылья, обрамлявшие сочную рубиновую звезду. Чистая, не знавшая пороха эмаль горела в лучах солнца.
     Митя взял её, примерил. Жесткая фабричная пружина внутри держала тулью слишком напыщенно, по-тыловому, никак не сочетаясь с его боевым прошлым.
     - Э-э, нет, брат, так не пойдет, - Юра Климов решительно снял фуражку. Запустив руку внутрь, он ловким, привычным движением выдрал стальной каркас, укрощая чрезмерную тыловую строгость, и слегка примял тулью по бокам. Мягкое сукно тут же послушно опало. Юра аккуратно водрузил фуражку обратно, чуть сдвинув её на правое ухо.
     - Вот теперь наш комэск - именно фронтовой летчик-истребитель! На Красную площадь тебя бы в ней не пустили, но для гражданки - в самый раз»?
     Резо Беридзе восхищенно цокнул языком: - Вай, Митя, дорогой, настоящий орел! Какой мужчина! На Кубани все девчонки твои будут, клянусь!
     Полк возвращал своего комэска домой во всем блеске его выстраданной славы. Только левый, ледяной филатовский глаз напоминал о том, что прежнего Мити Петросяна все же больше нет. Есть другой человек, которому нужно заново учиться жить на земле.

     На следующее утро полк построился на летном поле - прямо перед ровной шеренгой зачехленных «Як-3». Августовское солнце уже припекало, заставляя награды на груди Мити гореть слепящим золотом. Нога в новом сапоге отчаянно ныла, но он заставил себя стоять ровно, опираясь на трость.
     - Полк! Под Знамя… СМИРНО! - зычно разнесся над аэродромом голос подполковника Ермакова.
     От здания штаба чеканным шагом вышла знаменная группа. Впереди - старший лейтенант, прижавший ладонь к козырьку фуражки, за ним - знаменосец, старший сержант, несущий тяжелое, расшитое золотом бархатное полотнище с гвардейскими лентами и орденом Суворова. Замыкали шествие двое рослых автоматчиков.
     - Гвардии капитан Петросян! К Знамени полка, - скомандовал Ермаков.
     Митя сглотнул подступивший к горлу комок и сделал первый шаг. В абсолютной, звенящей тишине отчетливо слышался только сухой стук его трости по бетону взлетки. Сотни глаз - молодых пилотов, механиков, оружейников и уцелевших в боях ветеранов - неотрывно следили за каждым его движением. Подойдя к знаменщику, он переложил трость в левую, покалеченную руку и медленно, превозмогая резкую боль в раненом бедре, опустился на одно колено. Тяжелое полотнище пахло сухим пороховым дымом, бензиновой гарью и, едва уловимо, далеким домом. Митя бережно взял его край, прижал к губам и замер на несколько секунд.
     - Ну, вот и всё, - подумал он, - отлетал ты, Митька.
     Петросян повернулся к строю, выпрямился, насколько позволяли изрезанные осколками мышцы, и вскинул руку к козырьку фуражки:
     - Прощай, Знамя! Прощайте, друзья-однополчане! Спасибо за небо, братья. Берегите полк и себя!
     Шеренга застыла, держа уставное равнение, но по обветренным, покрытым авиационным загаром лицам пилотов родной первой эскадрильи ползли скупые, непроизвольные слезы.
     - Вольно! - выдохнул Ермаков, и строй мгновенно сломался. В следующую секунду Митю закружило в лавине крепких объятий, пахнущих табаком и кожей. Летчики тискали его, хлопали по плечам, бережно стараясь не задеть раненый бок.
     Ермаков подошел последним, когда суматоха немного улеглась. Он крепко пожал капитану руку, а затем обнял, троекратно, по-русски, поцеловав в щеки.
     - Ну, отпускаем тебя, комэск. Спасибо за службу. За ребят моих, которых летать научил, спасибо. Найди мать. Обустраивайся. Если что - пиши нам, поможем! Но мы с тобой не прощаемся. Еще увидимся, друг ты наш и брат! Жди нас на Кубани в гости!
     Митя по очереди обнял Климова, Беридзе, Кравцова, Воронина - всех. Старый механик дядя Степан сунул ему в руки увесистый вещмешок:
     - Тут сухпай в дорогу, сынок. И… вот, — старшина протянул Мите его старый, потертый летный планшет из толстой свиной кожи. Тот самый, который комэск оставил перед вылетом тридцатого августа прошлого года и который механик бережно сохранил все эти месяцы. - Пусть с вами будет, товарищ капитан. Как память о нашем небе.
     Неподалеку урчал заведенный штабной «Виллис», готовый везти Дмитрия на станцию. Он сел на переднее сиденье, положив трость на колени. Машина тронулась, поднимая легкую серую пыль. Он обернулся: на краю летного поля по-прежнему стоял весь полк - командир, боевые братья и верные, грозные соратники - истребители «Як-3», на которых ему больше никогда не суждено было взлететь.
     Несмотря на слезы и тяжесть в груди, у Мити впервые за год на душе было спокойно и светло. Неважно, что впереди полная неизвестность. Он возвращался домой. С Победой!

     Поезд мерно отсчитывал стыки рельсов. За окном проплывали разрушенные станции, скелеты сгоревших вагонов и бескрайние поля, которые уже успели засеять первой послевоенной пшеницей. В кармане нового кителя Мити лежали чистые, пахнущие типографской краской документы. Официально он снова был Дмитрием Петросяном. Капитаном, гвардейцем, живым человеком.
     Он прислонился лбом к прохладному стеклу и вспоминал, как долгие серые месяцы в меняющихся эвакогоспиталях существовал блеклой тенью, без прошлого и имени. Как неожиданно вернулась память в мае сорок пятого, когда грохот победных салютов словно разорвал снаряд в его голове, открыв лицо мамы и прохладные пальцы Нади, контуры капониров, силуэты «Яков» и тот проклятый зенитный залп в румынском небе за рекой Прут.
     Потом была Одесса, белые халаты клиники Филатова, сложнейшие операции. Хирурги совершили невозможное: по крупицам, ювелирно восстановили опаленные ткани. Ожоговые рубцы разгладились, лицо Петросяна больше не пугало страшными изъянами - филатовский метод вернул ему узнаваемые черты, пусть тонкие ниточки швов на виске навсегда изменили его мальчишеский облик.
     Начмед тогда строго предупредил: - Писать родным, капитан, пока не надо. Москва на наш запрос ответила, что ты похоронен еще осенью сорок четвертого. Для всех инстанций тебя не существует. Пока авиаполк, где служил, не подтвердит твою личность, и мы не закончим проверку, сиди тихо. Пожалей мать, сойдет с ума от таких качелей: то погиб, то живой.
     Митя и сам боялся писать. Что он мог сказать Наде? Что возвращается калекой, у которого вместо левого глаза - неподвижный кусок голубого льда? Из жалости она его, конечно, примет, он слишком хорошо знал ее характер. Но боевой летчик, привыкший побеждать, не хотел сострадания. Он намеревался приехать лично и посмотреть ей в глаза.
     Официальный рапорт Ермакова о «воскрешении» и демобилизации капитана, отправленный в Главное управление кадров Наркомата обороны, сейчас где-то трясся в военно-почтовом вагоне, погребенный под тысячами донесений. Военная канцелярия работала медленно, и Митя понимал, что обогнал штабные бумаги. В местном военкомате до сих пор лежало его личное дело с косой черной надписью: «Погиб при выполнении боевого задания».
     До станции Кавказская оставался час. Сердце в груди колотилось сильнее, чем перед лобовой атакой на немецкого аса. Дома его не ждали. Он ехал к матери и Наде, которые уже выплакали все слезы и, возможно, научились жить без него.

Продолжение следует.