Зап. сл-ля. Кн4. Мой путь в юстицию. Часть1

Анатолий Завгородний
Мой путь в юстицию
В книге Л.В. Соловьёва «Повесть о Ходже Насреддине» я встретил такие размышления о времени и памяти:
«…Всё, всё проходит, бьют барабаны, и базар затихает – пёстрый, кипучий базар нашей жизни. Одна за другой закрываются лавки суетных мелких желаний, пустеют ряды страстей, площади надежд и ярмарки устремлений; становится вокруг тихо, просторно, с неба льётся грустный закатный свет, - близится вечер, время подсчёта прибылей и убытков. Вернее – только убытков; вот мы, например, многоскорбный повествователь этой истории, не можем, не кривя душой, похвастаться, что заканчиваем базар своей жизни с прибылью в кошельке.
Миры совершают свой путь; мгновения цепляются за мгновения, минуты – за минуты, часы – за часы, образуя дни, месяцы, годы, но мы, многоскорбный повествователь, из этой вечной цепи ничего не можем ни удержать, ни сохранить для себя, кроме воспоминаний – слабых оттисков, запечатлённых как бы на тающем льде. И счастлив тот, кто к закату жизни найдёт их не совсем ещё изгладившимися: тогда ему, как бы в награду за всё пережитое, даётся вторая юность – бесплотное отражение первой. Она не властна уничтожить морщины лица, вернуть силу мышцам, лёгкость – походке и звонкость – голосу; её владения – только душа. Встречали вы старика с ясными и светлыми глазами? Это юность, повторённая в его душе, смотрит на вас, это бесплотный поцелуй из прошлого, подобный свету погасшей звезды, это блуждавший где-то и, наконец, вернувшийся к нам обратно звук струны, которая давно уж отзвенела. Да будет ниспослана такая милость и нам за все наши горести и утраты: пусть никогда не изгладится в нашем сердце благословенный оттиск, оставленный юностью, дабы вернувшись к нам на закате, узнала она дом, в котором когда-то жила…Есть на земле Фергана, навек покинутая нами и навек незабвенная, – голубой сон души; это её память, её след оттиснулись на сердце: её раскалённое солнце, её города с многошумными, пестроцветными базарами, её селения, утонувшие в зелёных садах, её горы с вознесёнными за облака снеговыми вершинами и мутно-ледяными потоками, её поля, озёра и пески, хрустальные рассветы и багрово-страстные, во всю небесную ширь, закаты над горами, её осиянные ночи, задымлённые чайханы, её дороги, каждая из которых казалась когда-то дорогой в Ирам – страну счастливых чудес… Всё это в сердце. Вернусь ли, увижу ли? Нет, никогда. Но есть впереди примирение – вторая юность: мы не вернёмся, мы вспомним…»

Так я пытаюсь вспомнить свои детство, юность, свой жизненный путь. И мне кажется, что он (мой жизненный путь) был предопределен этой жизнью. Я шел туда, куда должно было мне идти, согласно моему предназначению.

Как-то на одной из лекций в университете преподаватель сказал, что хорошим следователем, прокурором, судьёй может стать лишь человек, много испытавший на себе несправедливости, ударов судьбы и не сломавшийся при этом.
Трудности закаляют характер, страдания – утончают душу. Руссо считал, что бедствия выявляют добродетели, в то время как процветание выявляет пороки. Важно то, как и каким человек вышел из жизненных испытаний.

У меня этого всего было с избытком. С самого детства.
Родился я в хуторе Степной Целинского района Ростовской области, на малой маминой родине, куда она, беременная мной, приехала к своим родным специально для этого. Папа служил, и должного внимания и помощи маме оказать не мог.
Селение (хутор) ничем не примечательно. Расположено в степи, в балке, где протекает какая-то речушка, запруженная в пределах села. Состоит из нескольких десятков дворов, расположенных на одном из берегов реки. Мимо из райцентра поселка Целина проходит шоссе в сторону села Журавлевка. Вокруг селения во все стороны поля, поля, поля, прочерченные лесополосами. До райцентра километров пятнадцать.

Кому-то Невский дан, кому-то дан Арбат,
Как будто Бог послал Архангела с запиской
В роддом – лети, устрой! – ведь здесь чистейший блат
Родиться на корнях империи российской.

А я? А мне? А нам? А нам не повезло:
Под окнами у нас царей не убивали.
И Свислочи Петра не пенило весло,
И Пушкин с Пугачем бывали здесь едва ли.

Но все-таки и тот, кто сызмальства без слез
И робости ходил под аркой Триумфальной, -
Он много потерял – поверьте, я всерьёз, -
Не ведая по ней тоски провинциальной.

Неужто он бы мог любить, как я могу,
Столетний парк, собор, глядящий в даль уныло,
Немигу под землей, Кальварию в снегу –
То малое, что есть, за все, что прежде было.
 (Михаил Володин, журнал «Юность», 1993 г., № 9, стр. 17)

Я родился в теплый солнечный осенний день, в 11 часов дня. Есть мамино письмо об этом.
Где-то прочёл, что есть люди ночного тумана, а есть люди яркого дня. Над первыми непреодолимую власть имеет луна, над вторыми - солнце: какая из этих двух взаимопротивостоящих и взаимопротивоборствующих планет первой проникает своими лучами в кровь новорождённого, той он и остаётся верен до конца жизни. От луны кровь человека получает прохладность, от солнца – кипучесть и жар; соответственно этому и духовное зрение, которым он объемлет мир вокруг, бывает либо лунным, либо солнечным. В первом случае оно затуманено дымкой. Во втором случае оно переполнено ярким, победоносным светом. Всё движется, кипит и блещет самоцветной радугой. Здесь властвует Жизнь.
Это про меня. Я всегда к чему-то стремился. Всё время двигался «вперёд и вверх».

 

Ни из объяснений папы, ни из объяснений мамы я так и не понял, почему в свидетельстве о рождении (а, следовательно, и в актовой записи о рождении) была указана другая дата – 18 ноября 1952 года (на месяц позже). Это было как-то связано со службой папы. Незадолго до моего рождения, а именно в июле 1951 года, он окончил двухгодичную Калининградскую офицерскую школу МВД СССР и в звании младшего лейтенанта направлен на строительство Волго-Донского судоходного канала в Калачевский стройрайон УИТЛ МВД СССР.
В Калачевском райбюро ЗАГСа Сталинградской (ныне Волгоградской) области и было зарегистрировано мое рождение.

Когда строительство канала было завершено, папу решили перевести по службе куда-то в район Воркуты.
Согласно сохранившемуся акту медицинского освидетельствования меня врачебной комиссией санчасти Управления ИТЛ и строительства Волго-Донского Соединительного канала МВД СССР, я «родился с весом 3.200, доношенным, вскормлен грудью». Комиссия признала меня здоровым («На Крайнем Севере работать и жить может»).
Я комиссию прошёл, а мама не прошла. Тем не менее командование настаивало на переводе, и папа написал рапорт об увольнении в запас. Рапорт удовлетворили.

 
На фото я с сестрой Людой в селе Кавалерка. Мне здесь годика два.
 
А здесь мы (Люда и я) уже с папой и мамой

 
Там же, но чуть попозже. Село Кавалерка, Люда первая слева, я – второй справа.

После «блуждания» по папиным и маминым родственникам осели мы в селе Развильное на юге Ростовской области.
Село Развильное пятидесятых годов было милым, уютным уголком. Я увидел его в стихотворении «Совхоз» орловского поэта Андрея Фролова:

Поселок был иных не хуже:
Цеплялись к брючинам репьи,
Свинья похрюкивала в луже,
В пыли плескались воробьи.
Шагали гуси по-матросски,
Задрав носы, в обход свиньи.
Штанами вытертые доски
Гордились, что они – скамьи.
Имелся сквер перед конторой,
Там старики еще с утра
Вели отчаянные споры
На тему «завтра» и «вчера».
На крыше клуба кот мурлыкал.
Брела корова наугад.
Гранитный вождь упрямо тыкал
Рукою в огненный закат.

Были и скверы (два) по обе стороны реки (раньше это были разные колхозы в одном селе, поскольку оно было большое). В каждом из этих скверов было по постаменту, на которых ранее (я этого не застал) возвышались монументы Сталину. Остатки одного из них (в сквере на улице Колхозной) долго еще валялись бесхозными, никто не вывозил.
В центре села была уютная площадь, где располагались все районные и сельские административные здания, а также старинный уютный парк с вековыми деревьями.
Пусть не гранитный, а, скорее всего, гипсовый, вождь куда-то там тоже «тыкал».
Летом улицы утопали в пыли, и мы (детвора) буквально «плескались» в ней. Осенью и весной улицы становились непролазными от грязи. Я как-то шел домой из клуба, и, переходя улицу, не смог вытащить сапог из вязкой грязи чуть-ли не по колено, и плюхнулся в грязь.

Решил написать об атмосфере села в то время и вспомнил слова И.И.Адабашева из его книги «Трагедия или гармония» (издательство «Мысль», 1973 г., стр. 194):
«Время обладает свойством затягивать прошлое дымкой романтики. Город 18-го века представляется нам ожившей гравюрой рыцарских времен. Таинственные замки, острокрышие дома с замысловатыми флюгерами на высоких трубах, сладкозвучные клавесины и лютни. Томные красавицы, вздыхающие у стрельчатых узких окошек, ночные серенады, распеваемые опереточными молодцами в расшитых камзолах, пышных кружевных жабо и туфлях с золотыми пряжками.
Но не следует забывать при этом, что красавицы месяцами не мылись, а волосы смазывали жиром, что посудой и вилками пользовались только в самых богатых домах, а простолюдины ели руками из общих котлов. Мыло было диковинкой, стирали кое-как, применяя золу и песок. Из стрельчатых окон редко бросали розы и кружевные платочки, зато каждый день выливали на узкие немощёные улицы нечистоты. Города утопали в грязи. Так что в прошлом рая, конечно, не было».

Может это так, и автор прав. Но, вспоминая атмосферу села второй половины пятидесятых годов, я все-таки берусь утверждать, то жизнь тогда была одухотворенней, здоровей, интересней.
Наверняка, сказывалось то, что всего около десяти лет назад закончилась страшная война. Навидавшись ужасов и выжив в ней, люди радовались жизни во всех ее проявлениях и много пели.

Пели, направляясь на работу (ездили на подводах, запряженных лошадьми), пели на работе в поле и в саду, пели по пути домой и дома перед сном, управившись по делам и, выйдя на улицу, на лавочке. Естественно, пели и на различных застольях по праздникам и без, много песен было на украинском языке.
Украинский колорит я узнал с детства (да и сам-то я украинских кровей, и по линии папы, и по линии мамы). Мне внятно то, о чем говорится в шутливом восьмистишии:

Як романтычно пахнэ ковбаса,
И помидоры в банци зашарилысь.
А в пляшотци так тыхо, як роса,
Горилочка домашня причаилась.
И сало нижно зваблюэ тильцем,
И хлиб наставыв загорилу спыну.
Як що ты млиешь, слухаючи це,
Чого ж ты, ****ь, не любыш Украину.

Здесь все образно. И смачное описание еды, и сам язык очень смачен.
Быстро подхватывались услышанные по радио или в кино песни. Женщины переписывали друг у друга слова. И это не какая-то интеллигенция, не девчушки-школьницы, а простые, порой малограмотные, крестьянки, матери больших семейств. Сколько песен у меня в памяти осталось с детства! Мама вообще была певунья. Отработав целый день под солнцем в поле или в колхозном саду, переделав кучу дел дома, она брала гитару, садилась уже при луне на завалинке дома, пела для нас, аккомпанируя себе на гитаре.
Как сейчас стоят перед глазами светлые летние лунные ночи, лунная дорожка на поверхности воды в пруду, и как нам было хорошо и весело рядом с мамой.

В то время детвора никогда не сидела по домам. В любое время года и в любую погоду все были на речке, то есть на природе. А общение с природой обогащает духовно не в меньшей степени, чем музыка, живопись, поэзия.
Оттуда всегда доносился детский гомон. Все берега и дно пруда были утоптаны их ногами. Это сейчас берега осыпаются, и пруд заиливается, ибо никто уже на речке не обитает.

При нашей скудной в то время жизни (обживаться на новом месте вообще сложно, с такой большой семьей – вдвойне, а у нас были и другие «сопутствующие» обстоятельства), одним из первых действий мамы в Развильном было проведение в дом радио. Надо было купить радиоприемник (знаменитая черная тарелка), оплатить проводку и побегать с заявлением. Но какое же счастье было, когда радио заговорило. Первый концерт мы слушали, собравшись вокруг стола, до тех пор, пока радио не прекратило вещания.
Радио дома было включено постоянно. Постоянно были слышны песни, классическая музыка (тогда ее часто передавали по радио), и я с детства привык к ней и полюбил ее.

Вся семья у нас была музыкальная. Все хорошо пели. Пел, и неплохо пел, и папа. У него тоже был «свой» репертуар, то есть песни, которые он любил петь. Пел своеобразно, заунывно и, порой при этом закрывая глаза. Как-то он в этой своей манере пел на какой-то вечеринке, и одна женщина бестактно и громко брякнула: «Яка там ****ь гундыть?!». Папа услышал, замолчал, а придя домой, заявил: «Все, не буду больше петь!».
Но дома-то он петь продолжал. Когда качал в люльке кого-либо из детей, всегда пел.
Часто укачивая ребенка, папа и сам усыпал. Однажды он, уснув, навалился на люльку, она сорвалась с крюка в стропиле и вместе с ребенком (им, кажется, был Сергей) и папой рухнула на пол. Дальше картина понятна: ребенок от страха и боли - в рев, папа вскакивает с люльки, а мама начинает ему выговаривать. И смех, и грех.

Летом дети толпились у колхозных весов на общем колхозном дворе. Как только из сада или огорода подъезжала машина с помидорами, огурцами, арбузами и прочими овощами и фруктами, они саранчой налетали на нее и тащили, кто сколько может. Тут же все и съедали. Благо к огурцам и помидорам здесь была каменная соль для скота. От больших кусков отбивали маленькие, терли огурцы или помидоры и ели. Так было вкусно.
Массовыми были походы взрослых и детей в окрестные лесные полосы за абрикосами, которые потом лущили (освобождали от косточек и сушили, а то и (у кого был сахар) варили компоты или варенье. Сейчас народ состоятельнее, и в лесополосы никто не ходит.
Вот так с приходом благосостояния, ушло из жизни села что-то трогательно-милое, без чего село стало дряхлеть и эмоционально оскудевать.

Кстати о праздниках. Как торжественно они проходили. Люди умели радоваться. Хотели этого. Правление колхоза располагалось через дорогу от нашего дома. В праздничный день оттуда выносили знамена. Собирались люди, брали эти знамена и шли в центр села на торжественные мероприятия. Обязаловки не было, не было и отлынивания. Все были одеты в лучшую одежду. Доброжелательно настроены. Может, кто-то и принимал в честь праздника чарку-другую, но пьяных не было. Праздник никто и ничто не омрачало.
Вслед за взрослыми валила в центр и детвора. Им тоже было интересно посмотреть на праздничные мероприятия, порой концерты художественной самодеятельности. А, кроме того, в этот день в центре села продавали мороженное. Тогда это было событие. Мороженое привозили в больших баках и раскладывали в бумажные стаканчики. А какое оно было вкусное! Деньги на мороженное у нас были далеко не всегда, но могли угостить (дать лизнуть с палочки) кто-то из более состоятельных друзей (Васька Кравченко или кто-то еще).
Вот эту атмосферу праздника очень точно отразил в своем стихотворении «Праздничная открытка» поэт Вячеслав Казакевич:

Когда-то, брат, когда-то, брат,
              когда-то
меня любая радовала дата,
что краскою пожарною заката
в календарях была отмечена.

С утра уже веселые родители
под марши бодрые
               ботинки чистили,
летел вороной запах гуталина,
пирог с малиной
               запекался в печке.

В колоннах люди шли
                миролюбивые,
никто не гнулся под плакатов ношею.
И на портретах были все красивые!
А на трибуне были все хорошие!

Но с ноябрями новыми и маями
красавцы оказались негодяями,
и нынче над домами и сараями
не всходит счастье
               в праздничный денек.

Лишь Дед Мороз на вате и на пакле
пока еще при блестках,
                не в опале
волочит по сугробам в наши дали
с грядущими раздорами мешок…

Своего рода праздником были и выборы в Верховный Совет СССР и Верховный Совет РСФСР. Того скептического отношения к выборам, которые я наблюдал (и сам испытывал) позднее, не было. Люди были попроще и не задумывались о том, что ими просто манипулируют. Все считали, что выполняют свой гражданский долг.
У урн для голосования дежурили пионеры, которые при подходе избирателя к урне отдавали ему пионерский салют. Во время выборов устраивались продажи конфет и других яств, в то время не широко доступных. Люди старались прийти на выборы пораньше, чтобы больше дефицита им досталось.
Пионеры за свою работы получали в подарок конфеты, и далеко не каждого привлекали для выполнения этих почётных обязанностей.

Село было зажиточным, и приняло оно нас нерадостно. Поселились мы по соседству с бывшими кулаками, которые на нас смотрели, если не с презрением, то уж точно с чувством собственного превосходства. Собственно, и было из-за чего. Они были более приспособлены к жизни, более хозяйственные, предприимчивые, крепко стояли на ногах. Что толку, что папа геройски проявил себя на войне! Наш сосед слева (Рябуха) сдался в плен и всю войну провел там. Пусть непрестижно, зато сохранил здоровье. Соседом напротив был сын другого кулака – Дашевский. Мы дружили с его средним сыном, нашим сверстником Вовкой. Он рассказывал, что его дед, чтобы его не сослали куда-нибудь, сам отдал комбедовцам то, что те потребовали. В том числе и швейную машинку Зингер и комод, который те потом не знали, куда пристроить, и он пошел на дрова. Те еще, конечно, типы были. Но Вовкин дед поступил мудро. Его с детьми оставили (два сына и дочь), и они довольно неплохо жили. Один был водителем, что само по себе в то время было и очень престижно, и очень денежно, и очень доходно (можно было «подкалымить» и украсть, хотя такое слово не употреблялось, говорилось «привезти»). Другой был плотником, работал на пилораме (и то, и другое было очень важно для материального благосостояния). Оба имели добротные дома и хозяйство. Не удивительно, что и своих сыновей эти сыновья неплохо устроили. И дело даже не в переданных им каких-то материальных благах. Они им передачи навыки предприимчивости, а с этими качествами никогда и нигде не пропадешь.
Над нами они откровенно посмеивались. Помню, Дашевский купил своему старшему сыну Шурке баян, и когда мы (я и Саша) пришли к Вовке погулять, объявили нам об этом. Причем старый Дашевский (отец Шурки) сказал, что купили баян очень дешево, за три рубля. Я интуитивно чувствовал, что над нами хотят посмеяться, понимал, что баян не может стоить так дешево, и поэтому молчал. Саша же воспринял все за чистую монету и под хохот Шурки и старого Дашевского стал просить меня: «Толик, пойдем попросим маму купить баян. Я видел, у нее есть пять рублей (по пять рублей в месяц она получала пособие на кого-то из младших детей)».
Помню, какие чувства я вызвал у старшего брата другого нашего друга детства Сергея Жигалова, когда после моего поступления на учебу в интернат он увидел меня зимой на речке. В интернате нас неплохо (по тем временам) одевали. В этой одежде мы ходили и домой на выходные дни. Так вот, встретив меня в добротном пальто, шапке и ботинках, Николай Жигалов не смог сдержать чувства удивления и неудовольствия: «О яка стала!». В этой смене рода выразилось и презрение, и неприятие ситуации. Кстати, их отец тоже был водителем (сельская аристократия).
Одевались мы в то, что перешивала мама из каких-то старых вещей (например, мама сшила мне кителёк из старого папиного кителя, и я им очень гордился, хотя так больше никто в селе не одевался). Не мудрено, что нас называли «старцями» (то есть нищими), и маму это очень задевало.
Папа прямо со школьной скамьи ушёл на войну. Воевал неплохо, но в мирной жизни это мало что давало. Совсем ничего.
Какой-либо специальности у него не было. Он мог рассчитывать только на самую неквалифицированную и, следовательно, малооплачиваемую физическую работу. Чтобы прокормить семью этой зарплаты было явно недостаточно.

Всё село жило на воровстве. Общий двор был по настоящему общим, ибо оттуда все всё тащили. Папа же был по-другому воспитан. Мама пилила его, чтобы был, как все, и он «сдался». Однажды ночью он направился на общий двор, чтобы притащить доску или что-то из дерева (в двух жилых комнатах нашего дома он делал из обрезков досок полы). Общий двор был метрах в ста (не больше) через дорогу от нашего дома. И надо ж такому быть, что, когда он возвращался с доской домой, на дороге показалась автомашина (ехал председатель колхоза). Казалось бы, пережди, пропусти ее, а потом иди. Но папа лег в кювет у дороги лицом вниз на украденную доску и стал ждать решения своей участи. Его заметили в свете фар, машину остановили, вышел председатель, посмотрел, узнал папу: «О, Ванька лыжить!». И видимо настолько его поразила эта непрактичность папы, его неумение воровать, что он молча сел в машину и поехал дальше, не предприняв никаких мер по задержанию и ничего не сказав. Папа же пришел домой в поту и приготовился отвечать: «Все! Попался! Теперь посадят!». Но дело осталось без последствий, председатель об этом даже не стал вспоминать.

Первое время (по рассказам мамы) папу, учитывая его офицерское прошлое, да и большую семью (то есть давали возможность заработать) поставили заведующим фермой, но очень скоро сняли, как не справившегося. Народ-то был вороватый и за ним нужен был глаз да глаз. Папа же был по натуре мягок. Он был на ферме днём, а народ растаскивал корма с фермы ночью.
Потом он еще несколько раз пытался заняться престижным на селе и достойно оплачиваемым трудом, но из этого ничего не получилось. Несколько месяцев он учился на курсах шоферов. Но почему-то медицинскую комиссию проходить его направили не в начале учебы, а в конце её. А когда по окончании курсов папа поехал сдавать экзамены «на права», выяснилось, что он дальтоник, и в правах ему отказали. Потом были курсы трактористов-машинистов, и он окончил эти курсы, но проработал недолго. С его здоровьем это ему было тяжело. Он раненым долго пролежал в холодной воде зимой после неудачной атаки где-то под Краснодаром и сильно мёрз. Зимой в тракторе ему было холодно. Нашел он себе дело по душе, лишь став нормировщиком машинно-тракторной станции: чистая работа, всегда в помещении, какое-то положение (механизаторы заискивают, чтобы закрыл наряды получше), да и зарплата поприличнее (чуть побольше и стабильная). Но это произошло лишь в 1969 году, а до этого реальные деньги в семье были лишь те, которые государство платило в качестве пособий на моих малолетних братьев и сестру.

Можно сказать смело, если бы мама не проявила столько жизненной стойкости и самоотверженности, вряд ли бы мы выжили, по крайней мере в полном составе. На своей старенькой швейной машинке она что-то шила для односельчанок за кусок прогорклого сала, молозиво (предмолоко) и другие продукты, чтобы хоть чем-то прокормить семью.
Что и говорить, маме было очень тяжело. Основную тяжесть борьбы за жизнь она взяла на себя. Много нервничала. Здесь впервые у них с папой стали происходить ссоры, переросшие (с ее стороны) в чувство неприязни и даже ненависти к папе. А там, где ненависть, жди беды. У мамы нарушился обмен веществ и стал расти зоб. Врачи сказали, что нужна операция. Мама боялась операции. И поскольку допускала летальный исход, решила на память сфотографироваться всей семьей. Это было 1 мая 1957 года. Фотографировались мы в центре села в фотоателье.

 
На фото слева направо: мама, Серёжа, Люда,я, Саша и папа. Семейство росло.

У меня в кармашке брючек видны крышки от бутылок. Где-то собрал у киоска. Игрушек-то у нас не было.
Сергею было около 11 месяцев. Он уже мог становиться на ножки и ходить по-над стенкой. Был толстенький. Встал вопрос, как быть с ним, когда мама будет в больнице. Мама просила приехать к нам бабушку (мамину маму), но та отказалась. Было решено меня и Сашу, как достаточно больших, оставить дома при папе, а Люду (как старшую) с Сергеем отправить в Целину к тетке Пашке (старшей маминой сестре) и бабушке, чтобы они там присмотрели за Сергеем.
Мы тоже с Сашей были предоставлены сами себе, так как папа работал. Но хоть вечером и утром мы его видели. Когда маму отпускали из больницы, она прибегала домой, чтобы убрать, сготовить покушать, помыть нас. Помню одно из таких посещений. Когда пришла мама, я сидел на завалинке дома, Саша где-то играл. Мама спросила, почему я здесь сижу. Я ответил, что замок не исправен и папа приказал мне охранять дом (мама потом настояла, чтобы папа купил замок, ибо я не собака, чтобы дом охранять). Мама спросила, что мы кушали. Я сказал, что арбузы. Хлеба дома не было. Папа испек пышку, но взял ее с собой на работу. Мама испекла пышек, приготовила покушать, накормила и искупала нас, и опять побежала в больницу. Но, видимо, это было еще во время подготовки к операции, потому что после операции ее из больницы не отпускали.

Она очень переживала за Сергея, а однажды ей приснился сон, будто Сергей пытается выкарабкаться из какой-то ямы (как будто из могилы) и не может. Мама стала просить папу, чтобы он съездил в Целину и забрал Сергея с Людой. Но тут приехала сама бабушка и привезла Люду с Сергеем. Сон у мамы был провидческий. Одной ногой Сергей уже, действительно, был в могиле. Отправив крепенького, уже начинавшего ходить мальчика, мама увидела апатичного ребенка с большим животом, который не только не пытался ходить, но даже не ползал. Он уже ничего не ел, не просил и даже не мог оправляться. Мама стала плакать, просить врачей что-то сделать. Кто-то из врачей взялся его лечить. Он сказал, что у Сергея полный упадок сил и апатия. Его надо чем-то вывести из этого состояния. Спросили, что Сергей любил. Мама сказала, что мед. Тогда Сергею показали мед и стали в банке его вращать, чтобы он видел, как мед переливается. Сергей заинтересовался медом и потянулся к нему. Ему дали меда. Но сразу же после того, как он поел меда, его стало рвать. Врач сказал, что сейчас наступает кризис, и ребенок или пойдет на поправку, или умрет. Сергей постепенно пошел на поправку. Спасибо тому врачу.
А произошло вот что. Тетка Пашка, бабушка, кто-то еще из теток (маминых сестёр), кто в то время жил в Целине, решили, что у мамы слишком много детей. Кормили Люду и Сергея чем попало, часто прокисшим молоком, отчего у Сергея пучило живот. Он плакал, тогда его щипали за это, а Люду вместе с ним ночью выгоняли на улицу, дескать, Сергей мешает им спать. Днем спать также не давали. Причем, Люде не давали заниматься только Сергеем. Ее заставляли нянчить детей тетки Пашки. Она сама еще была ребенком и очень уставала. Наконец, она решилась просить бабушку отвезти ее с Сергеем в Развильное, и та согласилась. Оценка такого поведения близких людей может быть только одна. Но верх наглости оказался в том, что тетка Пашка потребовала от мамы 100 рублей или мешок муки за то, что двое ее детей жили у нее какое-то время. Крохоборы, короче.

Изменила свое отношение к папе мама лишь после его смерти. По-другому она стала оценивать свою с ним совместную жизнь: «А чего? Жили мы с ним хорошо. Нет, ну не без того, и ругались конечно, но у кого не бывает?!». Как мне брат Саша потом рассказывал, папа у мамы стал, как святой. Чего бы раньше не осознать это! Ведь в нем была масса хорошего. Он был мягок, доброжелателен, сметлив в работе, отзывчив. А что не было в нем предпринимательской жилки, не было маминой жизненной силы и энергии, то, наверное, таким уж уродился. Надо человека воспринимать таким, какой он есть. Стараться не замечать недостатков и больше опираться на достоинства.
Помню, при мне мама сетовала: «Работаю в огороде, а Лариска (младшая моя сестра) с Сергеем (мужем) собрались и уехали. Хоть бы слово сказали. Был бы жив отец, сказал бы: «Аня, отдохни!». И так комично при этом повторяла папин говор на «о» (а раньше его терпеть не могла и передразнивала).

У нас в доме всегда было много книг. И то, что я много читаю, и у меня солидная библиотека, что то же самое можно сказать о братьях и сестрах - все это оттуда, из детства. Мы вообще все родом из детства. Папа своей любовью к чтению вызывал упреки мамы. То, что он при жесточайшем безденежье тратил деньги на книги, вызывало у неё протест. Но вон какие ростки это папино увлечение дало! Благодаря папе я узнал многих писателей (Сеттона-Томпсона, Сергеева-Ценского, всех не перечислить). Многие папины книги или книги, купленные им для меня во времена всеобщего (в том числе и книжного) дефицита (например, собрание сочинений А.С.Пушкина) составляют теперь мою библиотеку, как бы знаменуя преемственность.

У нас в доме книги были везде и, за неимением других, это были наши с Сашей первые игрушки. Мы, изображая чтение, листали их. Так же изображая работу с книгой, что-то чертили (да просто «малевали» (украинское), то есть рисовали в них). И, к сожалению, сколько книг (листов в них) порвали.
Перед сном (да и в другое время по нашей просьбе) папа читал нам сказки, да и не только сказки.

В то время книга была частым подарком. У меня сохранилось много книг, которыми меня награждали в школе администрация школы или наши школьные шефы. Привычку, а вернее потребность приобрести понравившуюся книгу, пусть даже на последние копейки), я унаследовал от папы. На тот рубль, который мама давала мне, провожая на два-три месяца в школу-интернат в г.Волгодонск (до следующих каникул), я покупал не мороженное и что-нибудь из еды, а книги. На деньги, которые мне мама давала позднее на завтраки во время учебы в Развильном в девятом и десятом классе, я вместо пирожков покупал книги. Благо они тогда были дешевы. Мама мне выговаривала: «Что ж ты желудок свой обижаешь?!». Может, она была и права (питались мы скверно, и кушать в школе, конечно, хотелось), но что было, то было. Очень много книг покупалось мной в г.Ростове-на-Дону во время учебы в университете, потом везде, где служил. Книги терялись во время переезда, порой сдавались в комиссионку, когда требовались деньги, но библиотека все росла и росла.

В школе-интернате (особенно в начальных классах) взять книгу в библиотеке можно было только по согласованию с воспитателем и, естественно, только «детского формата» (небольшие по объёму, из детских серий). Уже во втором классе я, единственный из класса, был освобожден от контроля со стороны воспитателя. Я мог брать любые книги (в том числе и «взрослые») и любой «толщины» (в несколько сотен страниц), что поднимало мой авторитет среди одноклассников. Да я и учился хорошо, и практически все время моя фотография была на доске почета. Я уже тогда не мог по своему характеру находиться в «хвосте»: только впереди, только в числе лучших.

А интернат возник в моей и моей старшей сестры Люды жизни случайно.
В результате каких-то мелких политических интриг тогдашний первый секретарь Развиленского райкома КПСС решил сменить место своей дислокации. С использованием связей в верхах он вначале добился переименования района в «Развиленский с центром в селе Песчанокопское», а потом просто в «Песчанокопский». Хотя село Развильное было и более промышленным и, главное, располагалось в географическом центре района. И более красивым (запруженная река Сандата очень украшала село).
После «ухода района в Песчанку» встал вопрос, как использовать комплекс административных зданий. Решили расположить в селе школу-интернат. Узнав об этом, мама решила двух старших детей-школьников (Люду и меня) отдать в эту школу.
Рассуждать сейчас, хорошо это были или плохо, и бесполезно, и грех. Конечно, нам с Людой было тяжело отрываться от семьи, и я бы своих детей не хотел видеть в интернате. Дети должны жить в семье и постоянно подпитываться любовью родителей, а также братьев и сестер.
(Немного отвлекусь. Моя жена Галина, замечая, как благотворно на детях, на их эмоциональной сфере сказывается общение со мной, перед сном всегда отправляла их (чаще Дашку) ко мне «подпитаться» (Галкино слово) моим «биополем». Наигравшись со мной, дети (особенно Дашка, ибо Сашенька в этом плане более организованная и стабильная) быстрее засыпали и спокойно и лучше спали. Однажды Дашка чем-то вывела мать из себя, поэтому на просьбу разрешить подойти ко мне, та ответила отказом. Дашка искренне удивилась этому и воскликнула: «Но я же еще папой не подкормилась!»).

Но мама не от хорошей жизни отдавала нас с Людой в интернат. Уж больно тяжелым было материальное положение нашей семьи. Прокормить пятерых детей было сложно. Вот она и решила двух старших отдать в интернат, который открывали в Развильном. Конечно, и сама очень скучала по нас и переживала за нас. Но она видела, что мы, не в пример другим детям, накормлены и одеты, и нас неплохо обучают и воспитывают.
В интернате впервые я получил добротную одежду. Помню, после бани нас одели в новую одежду, и я пошел гулять по вестибюлю бани, разглядывая других и показывая себя. Мама обижалась: «Тут же забыл о матери, пошел хвастать, дозваться не могла!».
Нас разнообразно, регулярно и сытно кормили. Каждый день были конфеты, пряники, печенье, что дома было редкостью.
В школе была радиола, баян и гармошки, различные игры. Я, помню, стеснялся, когда дети из нашей начальной школы приходили в центр села. В то время дети ходили строем. Они ходили лишь с барабаном, который отец Вовки Дашевского купил в Ростове-на-Дону и чуть ли не на свои деньги. Ни горна, ни знамени у них не было. Одноклассники спрашивали у меня, почему у моих друзей этого не было. Мне стыдно были сказать, что в нашей школе больше ничего и нет, поэтому говорил, что у них все было, но они поломали.
Конечно же, в школе-интернате был сильнее педагогический коллектив, работали различные кружки. Многие песни (хорошие песни), которым я потом учил своих детей, - из того времени. Да даже то, что туда съехались дети из разных мест, со своим менталитетом и жизненным опытом, само по себе способствовало развитию. Мы делились друг с другом своими песнями, рассказами, какими-то навыками.
Показательно, что лишь два человека в нашей семье получили специальное образование: среднее специальное Люда и высшее – я.  Наверное, интернат здесь сыграл свою роль. Как сыграл он свою роль и в формировании личности. Приучал к самостоятельности, умению преодолевать трудности, постоять за себя, умению общаться.
Интернат сформировал нас с Людой как личности. Нас учили общественной активности, преданности Родине, государству, нетерпимости к нарушителям. Мой выбор жизненной профессии тоже сформировал интернат. Я шел на юрфак ни много - ни мало как переустраивать общество, бороться с недостатками. Мы были убеждены, что живем в самом справедливом обществе. Как трудно нам с Людой жилось с таким мировоззрением! Я не мог себе позволить пройти мимо недостатков. Увидев, что где-то что-то не так, я обращался в различные инстанции, требовал навести порядок. И это помимо своей работы. Мне мое воспитание не позволяло поступить по-другому. А недруги и недоброжелатели это мое качество называли сквалыжничеством, неуживчивостью, кляузничеством и т.п. Тяжело проходило перевоспитание. 
В школе воспитывали патриотов, которые, если потребуется, готовы были подобно Александру Матросову (он ведь тоже был детдомовец) закрыть собой амбразуру вражеского дота. Как в стихотворении Вячеслава Казакевича «Клятва»:

Никакой и не было державы,
никакой и не было страны…
Только двор,
            где на веревке ржавой
вверх ногами дрыгались штаны.

Вслед казармы каменная клетка,
голые мамзели в каждом сне,
хоботы сапог под табуреткой,
заросли портянок при луне.

А потом смурные общежитья
да углы, в которых для души
все в окошке главные события:
туча мнётся, голубь шебуршит.

Ни морей, ни замков,
                ни парадов,
только двор с портками
                на ветру…
Пусть я буду беспримерным гадом,
Если за него я не умру!

Я сразу же стал одним из лучших учеников класса. Сохранилась записка от 21 февраля 1960 года классного руководителя Евдокии Григорьевны папе с мамой о том, что я «первый из класса зачислен в школу-интернат и занесен на доску почему, как лучший ученик школы».

 
Сообщение о зачислении меня в школу-интернат.
 
С одноклассником Володей Локтионовым во дворе школы. Старшеклассник сделал за 10 копеек.

 
Благодарность папе за воспитание меня - будущего строителя коммунизма
 
Благодарность папе за мой второй класс (за отличную успеваемость и примерное поведение)
 
Благодарности папе за мой третий класс (за отличные успехи и примерное поведение)


 
На этом фото 1961-1962 года слева направо: я, мама, Вова, Люда, Серёжа, папа и Саша.

Я был любимым ребенком. И папа, и мама любили меня. Но если папа меня не выделял особо среди других детей (хотя и гордился мной, и любил поговорить со мной на различные «серьезные» темы), мама, любя всех детей и болея за каждого из нас душой, ко мне относилась по-особенному. Это не только мои праздные мысли. Это признавали все братья и сестры. Причем, реакция была не всегда положительной. Вовка даже на похоронах мамы не сдержался. Я опаздывал. Гроб с телом мамы то выносили со двора, то вносили опять (а вдруг я подъеду). Вовку это выводило из себя. Подвыпив, он требовал, не мешкая приступать к погребению: «Вы все своего Толечку ждете! Он же у Вас особенный!».
Когда я пошел служить в армию и реже мог приезжать домой, мама очень скучала по мне. В письме от 4 марта 1977 года, которое Татьяна писала маме, есть такие строки: «Мамочка, Вы пишете, что очень скучаете. Что даже с портретом разговариваете. Я Вас понимаю».
У меня сохранилось письмо ко мне сестры Люды, датированное 28 ноября 1974 года. Я в том году окончил университет и был призван в кадры военной юстиции. Люда пеняет мне на долгое отсутствие писем маме: «Толик, почему ты не пишешь маме? Ведь ты ж понимаешь, как ей обидно. Ведь ты же у нее был (только почему же был? – примечание мое) любимый сын. И вдруг сразу сколько месяцев от тебя ни слуху, ни духу». Это было не совсем точно. Письма я писал регулярно. Может, не так часто, как хотелось (в том числе и маме, которая была на излечении в больнице в г.Ростове-на-Дону). Но я сейчас не об этом. Люда – первый, старший ребенок. Ей, наверное, и несколько обидно было это принимать, но она, тем не менее, констатирует факт особого отношения ко мне мамы.
Чем это было вызвано?! Тем ли, что я был первым сыном?! Или тем, что был похож на нее внешне и по характеру?! Или моими личностными качествами?! Однозначно ответить трудно. Мама на эту тему не распространялась. Думаю, сыграли роль все указанные мною обстоятельства, но главными все же были мои личностные качества. И на эту тему мама довольно часто говорила. И какими только эпитетами при этом меня не награждала: и «подельчивый», и «жалоственный», и чуткий, и справедливый!
Начав трудовую деятельность и получая по тем временам неплохое денежное содержание, будучи по натуре своей бережливым и непритязательным в быту, я сразу ринулся всем помогать материально. Я высылал деньги и Саше, и Сереже, и Володе, и Ларисе, и маме в больницу. Высылал подарки. 9 октября 1975 года мама мне направила следующее письмо (орфографию и пунктуацию сохраняю): «Здравствуй Толичка! Здравствуй сыночек мой дорогой. Вчера сыночек получила от тебя письмо и фотко. Очень рада. Всплакнула конечно немножко, не скрою. Худой ты сыночек, больно ты себя обижаешь в еде. Ты всех хочешь обогреть. А сам то на чиго похож. Всех хочешь пожалеть, пригорнуть к своему сердечку. Нас сыночек много, а ты один. И невздумай сибе в чем отказывать. То учился, приходилось недоедать. А теперь сыночек сам работаеш. Так будь добрый кушай хорошо А всех нас не обогрееш. Несолнышко. Хотя ты для меня дороже солнышка. Ты очень сыночек жалоственный ко всем. Видимо потому что самому пришлось хлебнуть немало горя…».

 

Это чувство ко мне мама сохранила до самой смерти. Как, собственно, и я к ней.
За несколько месяцев до её смерти я, поздравляя её с днём рождения, писал ей: «Мамочка! С днём рождения тебя! Так хочется, чтобы тебе в этот день было хорошо. Вспомни себя молодой, красивой, весёлой, энергичной (я такой тебя помню) и, следовательно, счастливой. Вспомни нас возле себя. Ещё маленьких, глупых, верящих каждому твоему слову, ещё не потрёпанных жизнью и тоже счастливых (и это было). Пусть у тебя на душе будет светло и радостно. Я мысленно в этот день буду с вами. Толик. 22.01.04 г.»
Мама в то время уже не поднималась с постели. Сестра Лариса потом написала мне: «Получили мы, братик, от тебя бандероль и деньги. Большое спасибо. Маме было очень приятно. Она долго плакала и всё перечитывала твою открытку. Как хорошо ты написал. Так просто и тепло».


 

Мама хранила все мои тетради, книги еще со школьных времен. Как-то папа с улыбкой по этому поводу сказал следующее: «Мать тебя считает великим человеком, и бережет все связанное с тобой, всякую мелочь. Никому не позволяет взять из сундука ни листка».
Мама сохранила все мои (и не только мои) письма к ней за более чем сорок лет. И теперь я могу, перечитывая их, пробежать по всей своей жизни с ее бедами и проблемами, успехами и радостями. Ведь писал я письма довольно часто и в письмах отражал то, что меня волновало на тот момент. Сколько их у меня! Читая их, вспоминаешь себя самого «тогдашнего». Понимаешь то, что тогда не в полной мере понял. Сильная сторона этих писем в их подлинности, в том, что их «нарочно не придумаешь».


А поздравительные открытки! То с праздником Первого мая, то в честь очередной годовщины Октябрьской революции, то с Новым годом или с каким-то другим праздником. Ведь тогда мы часто поздравляли друг друга. Эти открытки сами по себе - лучшие выразители ушедшей эпохи и ...тоже, увы, прошедшей нашей жизни. Такая память - это защита от зла, ею можно укрываться от холода мира.

Среди этих писем я обнаружил и две написанные рукой мамы молитвы к Богородице. Она просит спасти меня «от скорбей, болезней, печалей и напастей, врагов и супостатов». Даты нет, но полагаю, что писала она их, когда в Махачкале меня пытались «засудить». Хотя, думаю, молила она за меня Бога всегда.