14. Аяна. Вместе

Слова Аяны о сне, в котором мы увидели друг друга, звучали у меня в голове всю ночь. Впервые за долгое время меня мучила не недосказанность наших отношений, а щемящее предвкушение. Я знал, что это произойдет. Мы оба этого хотели, и это желание, подкрепленное невидимой силой, которую Аяна называла духами, было подобно натянутой струне.

На следующий день в лаборатории я работал рассеянно. Ольга Николаевна, бросив на меня быстрый взгляд, лишь понимающе покачала головой и не стала меня нагружать, предоставив разбирать старые архивы. Я сортировал отчеты, но видел перед собой лишь глаза Аяны.

Она приехала к вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, заливая университетский парк оранжевым светом. Семена с ней не было, она пришла одна. Я вышел с ней на крыльцо, и мы, не сговариваясь, пошли к набережной.

— Семен уехал в больницу, — сказала она, словно оправдываясь. — Сказал, что у него «бумажная буря».

Мы шли молча, любуясь отражениями огней в воде. Но напряжение, висевшее, между нами, с самого первого дня, достигло своего пика. Я остановился, взял ее за руку. Она подняла на меня глаза, и в этот момент мы поняли: больше не нужно слов и, главное, не нужно противиться нашим желаниям.

— Пойдем, — прошептала она, - и мы пошли в гостиницу.

Это не было похоже на порыв страсти. Когда мы переступили порог, казалось, что весь мир, вся суета Москвы, все пробирки и генетические цепочки остались снаружи. Был только я и она. Аяна смотрела на меня так, как будто видела не просто мое лицо, а всю мою суть, и эта суть ей была близка и понятна. Я же чувствовал в ней не девушку из тундры, а ту самую «нить времени», которая соединяла нас с чем-то древним и важным.

Когда я обнял ее, то вновь почувствовал дрожь, которая пробегала по нам при первой встрече, но теперь она была наполнена не тревогой, а теплом и покоем. Прикоснулся губами к ее губам, и в этот момент меня накрыла волна ощущений, которые я не мог описать словами. Это был не просто поцелуй. Это был диалог без языка. Я чувствовал, как она передает мне свое спокойствие, свою уверенность и, одновременно, свою уязвимость. А она, словно читая мои мысли, прижималась ко мне все крепче.

Ночь пролетела незаметно. Мы говорили шепотом, боясь спугнуть хрупкий мир, в котором началась наша совместная жизнь. Аяна рассказывала мне о своей тундре уже как женщина, которая мечтает показать мне место, где выросла. Она говорила о северном сиянии, которое, оказывается, по поверьям ее народа, — это голоса предков, играющих в небе. Я же рассказывал ей о звездах с точки зрения астрофизики, о том, что они — это далекие солнца. И мы оба удивлялись, как наши картины мира перекликаются: для нее северное сияние — танец духов, для меня — солнечный ветер, но для нас обоих эти красота и величие связывают прошлое с настоящим.

Под утро, когда я уже провалился в сон, я почувствовал, как она гладит меня по лицу. Я открыл глаза.

— Теперь я точно знаю, что мне нужно делать, — прошептала она. — Мой дар… он не должен быть только для чужих людей. Он должен быть и для нас. Для нашего дома, для наших детей. Я умею лечить, Никита. И буду лечить вместе с тобой. Потому что мы видим одно и то же, но с разных сторон.

Утром, я заметил, что Аяна ведет себя спокойнее обычного. Исчезла та тревога, которая была в ней, когда она только оказалась в Москве. Она смотрела на город, на прохожих, на машины и уже не казалась чужой.

Когда мы пришли в лабораторию, Семен был там. Он сидел за столом Ольги Николаевны с чашкой кофе. Увидев нас, прищурился, но промолчал, лишь слегка кивнул, словно говоря: «Я все знаю, но обсуждать не будем».

Ольга Николаевна появилась позже, с папкой в руках и взволнованным лицом.

— У меня новости, — объявила она, снимая очки. — Связанные с нашим другом полковником.

Мы переглянулись. Аяна инстинктивно взяла меня за руку.

— Он предлагает нам нечто… неожиданное, — продолжила Ольга Николаевна. — После знакомства с вами он переговорил с руководством больницы и с нашим деканом. Оказывается, его ведомство давно ищет способы прогнозировать состояние людей в экстремальных ситуациях. Им нужен метод, который позволит предугадать, как организм человека будет реагировать на стресс, инфекцию, изоляцию.

— Генетика позволяет лишь предполагать, — заметил я.

— Именно! — кивнула Ольга Николаевна. — А вот сочетание генетики с… тем, что делает Аяна, — это, по их мнению, ключ. Альберт предлагает создать совместную лабораторию. Оборудование поставит он, финансирование — тоже. А мы будем работать в связке. Он уверен, что считывание «ментального фона», как он это назвал, может стать инструментом, ускоряющим процесс выздоровления.

— О что, — нахмурился Семен, —хотят поставить дар Аяны на конвейер? Превратить в методичку?

— Нет, — твердо сказала Ольга Николаевна. — Они хотят понять, как это работает. Чтобы внедрить это в обучение врачей. Не заставляя всех становиться знахарями, а научив видеть пациента иначе. Используя знания генетики, психологии, и того, чему мы пока не дали названия.

Аяна молчала. Я чувствовал, как дрожит ее рука.

Спросил: «А что скажешь ты?».

Она подняла глаза: "Если это поможет людям, я согласна. Только я не хочу, чтобы моя бабушка и мать оказались просто «источниками народной мудрости» в чьем-то отчете. Их знание — живое. И его нельзя упаковать в пробирку. Но если мы сможем сделать его понятным, если вы, переведете мой язык на язык науки… то это будет правильно".

Мы провели этот день, обсуждая детали предстоящей работы. Это уже была не просто экспедиция, не просто эксперимент. Это была новая глава. Глава, в которой переплетались любовь и наука, дух и материя, прошлое и будущее.

Когда вечером мы опять оказались вместе в гостиничном номере, Аяна, приблизившись ко мне, положила ладонь мне на грудь, туда, где билось сердце.

— Ты чувствуешь? — спросила она.

— Да, — ответил я, чувствую все: ее тепло, ритм ее дыхания, и ту самую невидимую нить, которая теперь навсегда соединила нас. — Наш мост через реку времени начал приобретать реальные очертания. В том числе и для того, чтобы по нему прошли другие.