Глава 1 Сарайка

Бригаду мы наняли на всё лето: гараж, летняя кухня, баня — работа шла споро, весело, под шашлык по пятницам. Строители — трое мужиков в возрасте, немногословные, из тех, что за словом в карман не лезут, но и суеверием не страдают — управились с этими тремя постройками за три недели. А потом дошла очередь до той, последней, которую мы между собой называли просто «сарайка» — покосившейся, вросшей одним углом в землю, с крышей, которая держалась, кажется, исключительно на честном слове старого шифера.
Планы были скромные: перебрать полы, укрепить стропила, сделать нормальную дверь — чтобы было куда складывать банки для закруток, лопаты, старые доски, которые вечно жалко выбросить. Ничего особенного.
Сонька к тому времени уже неделю обходила сарайку по широкой дуге. Её мы завели три года назад — рыжую, наглую, убеждённую, что дом принадлежит ей, а мы в нём на правах прислуги. За три года она ни разу не испугалась пылесоса, не шарахалась от грозы и один раз невозмутимо проспала фейерверк на соседском участке. Поэтому когда в это утро она вдруг встала посреди двора, выгнула спину дугой и зашипела на пустое место у забора заброшенной постройки — муж со смехом сказал, что кошка, видимо, решила заняться экзорцизмом от нечего делать.
Мы не придали этому значения. Мало ли что кошке в голову взбредёт.
А потом бригадир, Пётр Иванович, человек основательный, лет пятидесяти пяти, однажды задержался у нас после работы на пять минут дольше обычного — не чтобы поговорить о деньгах, а чтобы, отводя глаза, спросить, не замечали ли мы раньше в этом сарае чего-то... странного.
Пётр Иванович мялся у калитки, вертя в руках бейсболку — деталь для него нехарактерная: обычно он прощался коротко, по-военному, и уходил к своей машине не оглядываясь.
— Странного — это как? — переспросила я, и муж рядом со мной сделал вид, что очень занят складыванием шланга, хотя на самом деле просто не хотел встревать первым.
— Да не знаю, как сказать-то... Пётр Иванович наконец надел кепку, будто это придавало ему решимости. — Мы сегодня полы вскрывали. Под старыми досками — ну, там земля, обычное дело. И вот Гоша, — он кивнул в сторону молодого, самого разговорчивого из бригады, — говорит: чувствую, будто дует. А дуть там неоткуда, ни окон, ни щелей в ту сторону — стена глухая. Я сам подошёл, встал — точно, тянет холодом, снизу как будто. А земля тёплая, я потрогал. Земля тёплая, а воздух над ней холодный.
Он замолчал, ожидая, видимо, что мы засмеёмся первыми и разрядим обстановку. Мы не засмеялись.
— И ещё, — добавил он уже тише, — Гоша фотографировал, для отчёта, как мы  доски с пола снимаем, и на телефоне у него на одном кадре — тень какая-то, у дальней стены. Хотя там никого не было, мы втроём в тот момент у двери стояли.
Вот тут я и вспомнила про Соньку.
Не сразу, а через секунду-две узнавания, как вспоминаешь чьё-то лицо в толпе — сначала просто царапнуло, а потом сложилось: неделю назад, ровно неделю, она в первый раз отказалась заходить во двор через ту тропинку, что шла мимо сарайки, хотя ходила по ней с самого начала лета. Стала обходить через грядки, хотя там крапива, а Сонька крапиву ненавидит больше, чем купание.
— Гена, — сказала я, — а помнишь, Сонька...
Он уже кивал. Он тоже помнил. Просто, как и я, до этой секунды не позволял себе связать кошачью блажь со словом «странно», произнесённым вслух взрослым, трезвым, не склонным к фантазиям мужчиной.
Пётр Иванович смотрел на нас с новым интересом.
— А кошка что, тоже туда не ходит?
— Тоже, — сказала я, и мне не понравилось, как ровно это прозвучало — будто я давно это знала и просто ждала, кому первому сказать.