Электрик или опять про Собачий поселок

Стоял обычный пасмурный день где-то в начале сентября, небо было покрыто серой пеленой, через которую лишь иногда можно было рассмотреть солнечный диск. Я по своей ежедневно заведенной традиции сидел за письменным столом и рисовал, это была моя работа, мой способ заработка в 90-е годы, другого я ничего не мог делать, и чтобы как-то существовать, я рисовал разные пейзажики масляными красками на маленьких шкатулках, иногда я менял краски на темперу и гуашь и начинал выписывать маленькие иконки на тех же шкатулках. Работа мне нравилась, я был свободен и независим. Тем более работая кисточками, я на некоторое время отвлекался и мечтательно смотрел в большое окно, перед которым у меня и стоял стол с разложенными тюбиками с красками и стоящими в старом пластиковом высоком стакане разными колонковыми и беличьими кисточками. Меня ничто не отвлекало, лишь иногда в приоткрытую форточку я слышал звук проезжающих машин и неприятный матерный говорок из перевернутого кузова, лежащего на боку перед моим домом.
Старый этот остов «Форда» был местом лежки двух моих помощников Сварина и Шадаева или, как я их называл, сотрудников моей фирмы.
С утра они, лохматые и опухшие, шатаясь, заявились ко мне, видимо, не истратив еще предыдущей зарплаты, которую я им выдал не так давно, купив на улице Ватутина у бутлегеров обжигающей вонючей сивухи и тут же распив ее, а дальше, осмелев окончательно, пришли ко мне и стали выпрашивать заплетающимися языками аванс, обещая отработать его в ближайшее время. Я, видя их непотребное состояние и неспособность выполнять какие-то работы на ниве помощи моему искусству, выдал им так желаемую ими вожделенную купюру и, взяв с них честное слово назавтра прийти трезвыми как стеклышко и начать отрабатывать так бездарно  пропитые рабочие дни, выпроводил их из дома.
— Пойдем к Строке, — решили они и, шатаясь, отправились к дому одинокой самогонщицы Сорокиной за так любимым ими огненным напитком. Потом они, видимо, купив волшебный эликсир Сорокинского разлива, распили его на скамейке у дома напротив, где любил посиживать ветеран войны с фашистами пьяненький дядя Саша. И после принятия этого сбивающего с ног пойла они, потеряв всякие силы и надежду добраться до своих квартир, возвратились к моему дому и залезли в старый кузов, служивший им местом временного пристанища и именуемый ими гостиницей.
Я же был немного раздражен этим вторым визитом моих сотрудников, но знал, что они, отлежав там несколько часов, ретируются восвояси и избавят меня от переживаний за них и не сделанной ими работы. Хотя все равно они этим подпортили мой романтический настрой, и я сбавил темп своей масляной живописи и стал все чаще посматривать в окно.
Там меня привлек человек на электрическом столбе, перевешивающий провода, приглядевшись, я узнал в нем Леню Натарова, губастого высокого худощавого мужчину неопределенного возраста, жившего в дальней и самой нижней части Собачьего поселка. Я знал, что он работал на близлежащем «Электроприборе», но никак не предполагал, что он электрик, и поэтому, отвлекшись от своих кистей, с интересом наблюдал за его сноровистыми движениями. Мне всегда нравилось смотреть, как работают люди, есть какая-то магия в каждом ремесле, я и сам был такой, превращая с помощью своей работы и умения пустой прямоугольник шкатулки в волшебный пейзажик или маленькую иконку. Понаблюдав за умелыми движениями Лени на столбе, я опять углубился в свою живопись, мечтая до вечера закончить несколько пейзажиков и положить их на просушку. Старательно выводя кистями изображения природы и вдыхая аромат масляных красок, я совсем забыл про электрика в окне. Меня опять ничто не отвлекало, и я полностью погрузился в процесс созидания, я даже не понимал, сколько прошло времени, увлеченно сосредоточившись на своей работе.Но, крутя кистью и касаясь ей масляного слоя, я вдруг почувствовал какое-то беспокойство, что-то тревожное вдруг обуяло меня. Какое-то необъяснимое состояние тревоги вдруг стало витать в окружающем меня пространстве. Я, отложив кисть, оглянулся по сторонам, все вроде на своих местах, сотрудники мои храпели, даже до меня через открытую форточку доносились эти убаюкивающие звуки. Надо дописывать пейзажи и уходить из мастерской. Но, взглянув в окно, я увидел электрика Леню, который так же висел на столбе, и уже было хотел отвести взгляд и продолжать свои пейзажи, но вдруг меня осенила пронзительная мысль.
Он не двигался, еще несколько минут назад он споро переставлял и перематывал электрические провода, а тут как-то неестественно изогнувшись, замер и повис на проводе, который еще недавно разматывал. Я соображал несколько мгновений, в это время вдруг с улицы раздались голоса, заголосили бабы, раздался отчаянный мужской вопль.
— Ленька, братан, а-а-а-а! — кричал сосед напротив, рыжий и долговязый сын дяди Саши-ветерана Вовка Кузьмин.
— Скорую, скорую вызывайте! — выли бабы на улице. А-а-а-а. Скорую. Ю-ю-ю. Я, бросив свое рисование, выбежал на улицу, подбежав к столбу, я увидел, что губастый Леня, видимо, попал под напряжение и потерял сознание от этого прямо на столбе. Подбежали другие соседи, Вовка с воплем прыгнул в свою семерку и с пробуксовкой сорвался с места, видимо, на станцию скорой помощи, которая находилась в верхней части Собачьего поселка, то есть совсем рядом. Кто-то притащил лестницу в надежде снять незадачливого электрика, нелепо изогнутого и дергающегося от проходящего через его худой организм переменного тока. Но, пока ставили лестницу, Леня вдруг упал со столба и безжизненно и глухо ударился о землю своим неживым телом. Лицо у него было серое, как у покойника, из полуоткрытого рта шла пена, а широко открытые глаза невидяще смотрели с выражением животного ужаса на столб, откуда он только слетел. Вовкина жена Валя завыла.
— А-а-а, Леня! Его закопать надо в землю! Чтобы электричество из него ушло. Но тут уже я и решил вмешаться, я понимал, что дорога каждая секунда и пускающий пузыри губастый Леня находится где-то между небом и землей, и если ему сейчас не помочь, скорее всего, он уже не вернется оттуда.
Я отодвинул безумно воющих женщин и склонился над Леней, осмотрелся и подозвал жену соседа Лёхи Нефёдова, я знал, что она медсестра и только одна из всех бывших рядом людей она сможет мне ассистировать.
— У него, походу, сердце встало, давай помогай. Давай запускать его, мне дуть в его рот в слюнях не хотелось, и я предложил ей: «Ты дуешь, а я качаю». Я знал, что делать, дело в том, что я недавно попался не совсем трезвым за рулем своего «Форда» гаишникам в деревне, и меня лишили права управления, а чтобы получить удостоверение назад, меня обязали пройти курс медподготовки, и на экзамене мне именно достался массаж сердца и искусственное дыхание.
— Ну, начали. Я двумя руками четыре раза ритмично надавил на впалую грудную клетку умирающего губастого Лени, соседка, опустившись на колени и задрав халат, громко дунула через него в пенящийся рот электрика, я опять ритмично промассировал ему грудную клетку, она опять шумно запустила ему свой воздух, я опять нажал несколько раз. Мы делали это, наверное, минуту, и о чудо! Леня глубоко вдохнул сам и безумно обвел нас глазами, лицо его сразу порозовело, и он, ничего не соображая, что-то замычал.Ну всё, оживили, не зря экзамен сдал, подумал я, все вокруг заулыбались, а тут и скорая подоспела, я вкратце объяснил, что произошло, усталому врачу и пошел к своему дому с чувством выполненного долга дорисовывать свои пейзажики, а навстречу мне из кузова выползли мои верные сотрудники Сварин и Шадаев, разбуженные шумом с улицы и криками соседей. Они, стоя на четырех костях, непонимающе озирались по сторонам, волосы у них торчали вверх, и они мне напоминали местных ободранных псов, в честь кого и назвали это место Собачьим поселком. Я рассмеялся и пошел в мастерскую творить свою миниатюрную живопись дальше, оставив двух незадачливых сотрудников около кузова, из которого они только что выползли.
Через некоторое время я встретил воскресшего Леню, он шел бодрой походкой со стороны «Электроприбора», и ничего уже не напоминало о том, что он перенес клиническую смерть и я его вернул к жизни, вовремя сделав искусственное дыхание. Мы остановились, поговорили, я его расспросил, что и как. Он ничего не помнил, Кузя-брат, говорит, попросил перевесить провода, я когти надел и полез перевешивать, а потом провал, очнулся в скорой только, в больнице полежал, сейчас вроде восстановился. Я не стал ему напоминать, что я спас его и если бы я не вышел тогда из дома и не запустил ему сердце, то навряд ли он вернулся бы вообще к жизни. Да и зачем мне это, оказался в нужное время в нужном месте, да и помог человеку. Лишь спросил: «А ты что, электрик?» — «Да нет, радиомонтажник я
Мы распрощались, и я, пожелав ему здоровья, отправился по своим делам, а около дома меня ждали мои верные сотрудники Сварин и Шадаев, протрезвевшие и готовые работать и помогать мне на ниве искусства.