Личный агент императора. Роман. Глава 42

Глава 42. Тучи сгущаются.
    От источника в военном министерстве получена неприятная весть: полиция сообщила Наполеону о том, что русское командование получает из Парижа документы о расположении французских войск.
    Гром разразился в мае 1811 года, когда Наполеон издал грозный циркуляр следующего содержания: «Министр полиции меня информирует, что краткая ведомость о дислокации войск империи – та, что направляется посольством каждые три месяца, оказывается у русских, как только она выходит в свет. Эта ведомость дошла даже до их войск и штабов. Горе тому, кто виновен в этом презренном предательстве, я смогу навести порядок, разоблачить преступника и заставить его понести наказание, которого он заслуживает».
    «Досадно, но вечно вести не может» - усмехнулся полковник, читая императорский рескрипт.
Понятно, что французская контрразведка не зря ест свой хлеб, однако содержание циркуляра вызывает некоторые вопросы. В военном министерстве готовились две сводки: одна каждые две недели подавалась самому Наполеону, а другая, более общего характера, раз в три месяца через МИД рассылалась по французским посольствам. Из циркуляра следует, что Бонапарт считает, будто информация «уходит» к русским именно из МИДа, а не из военного министерства. И это хорошо! Агент в военном министерстве пока вне подозрений!
«Мишель тем не менее запаниковал, и вчера прислал записку, что он немедленно прерывает все контакты. Следовало бы его успокоить, и всё же продолжить работу, но, сегодня аудиенция у императора, и скорее всего новая поездка в Петербург. Императорские письма к Александру возит только он. И словесный комментарий к письму, русскому императору может передать только он! Ничего, агентом займусь по приезду, всё равно в моё отсутствие он будет мне без надобности. А там, пройдет некоторое время, все успокоятся». – подумал полковник, прикидывая, с чем его пошлёт Наполеон, в Петербург.
    Военному министру Барклаю, он вёз карты, и очередные «Краткие ведомости» за апрель 1811 года.  Бюллетень представлял собой подробные данные по составу и дислокации французской армии к 1 апреля 1811 г. на 58 листах.
Государю императору же, вез личное письмо Наполеона. Такое же «миролюбивое», и такое же лживое, как и предыдущее. Для выигрыша времени он притворялся, говорил о желании сохранить мир, о дружбе к русскому государю. 
Впрочем, главным поводом к письму было назначение генерала графа Лористона послом в Петербурге, на место герцога Виченцского, Коленкура.
«Слабое состояние здоровья герцога Виченцского заставляет меня отозвать его. Я искал между окружающими моими такого человека, назначение которого могло бы наиболее быть угодно Вашему Императорскому Величеству и способствовать к поддержанию мира и союза между нами, Я избрал Генерала Графа Лористона. Нетерпеливо желаю знать, удачен ли мой выбор.
Поручаю полковнику Чернышеву изъяснить Вашему Величеству мои чувства к Вам. Они не изменятся, хотя я не могу скрыть от себя, что Ваше Величество лишили меня Своей дружбы. Мне делают от Вашего имени возражения и всякие затруднения насчет Ольденбурга, между тем как я не отказываюсь от вознаграждения, а положение сей земли, которая всегда была центром контрабанды с Англией, налагает на меня непременный долг присоединить ее к моим владениям, для выгод моей Империи и успешного окончания предпринятой борьбы. Последний указ Вашего Величества, в существе и особенно в изложении, направлен, собственно, против Франции. B другое время Ваше Величество не приняли бы подобной меры против моей торговли, не предварив меня, и я, вероятно, был бы в состоянии предложить Вам иные средства, которые соответствовали бы Вашей главной цели и между тем не показались бы для Франции переменой системы. Так поняла это вся Европа, и в мнении Англии и Европы наш союз уже не существует. Хотя бы в душе Вашего Величества был он так же ненарушим, как в моей, тем не менее это общее мнение есть большое зло. Позвольте сказать Вам откровенно: Вы забыли пользу, которую принес Вам союз, и между тем посмотрите, что произошло с Тильзитского мира? По Тильзитскому договору, Вы должны были возвратить Турции Молдавию и Валахию; вместо того Ваше Величество присоединили сии области к Своей Империи. Валахия и Молдавия составляют третью часть Европейской Турции.
Это огромное приобретение, упирая обширную Империю Вашего Величества на Дунай, совершенно обессиливает Турцию и даже, можно сказать, уничтожает Оттоманскую Империю, мою древнейшую союзницу. Вместо того чтобы настаивать в исполнении Тильзитского договора, я с величайшим бескорыстием, и единственно по дружбе к Вашему Величеству, признал присоединение к России сих прекрасных и богатых стран; но если бы я не был уверен в продолжении Вашей дружбы, то даже несколько несчастных походов не заставили бы Францию согласиться на такое отторжение областей у древнего ее союзника. В Швеции, в то время когда я возвратил сделанные мной в ее владениях завоевания, я согласился, чтобы Ваше Величество удержали за собой Финляндию, которая составляет треть Шведского Государства и для Вашего Величества столь важная провинция, что после сего соединения, можно сказать, нет уже Швеции, ибо Стокгольм теперь на аванпостах Королевства. Между тем и Швеция, несмотря на ложную политику короля, была также одной из древних союзниц Франции.
    Люди вкрадчивые и научаемые Англией утруждают слух Вашего Величества коварными речами. Они говорят, что я хочу восстановить Польшу. Я был властен сделать это в Тильзите: через двенадцать дней после фридландского сражения я мог быть в Вильне. Если бы я хотел восстановить Польшу, то в Вене вознаградил бы Австрию: она желала сохранить свои древние области и сообщение с морем, пожертвовав владениями в Польше. Я мог сделать это в 1810 году, когда все Русские войска были заняты войной против Порты, следственно, я мог бы успеть и теперь еще, не дожидаясь, пока Ваше Величество заключите с Портой договор, который, вероятно, состоится в течение нынешнего лета. Ни при одном из означенных обстоятельств не приступал я к восстановлению Польши, следственно, и не помышлял о нем. Но если я не хочу переменять положения Польши, то имею также право требовать, чтобы никто не мешался в дела мои по сю сторону Эльбы. Я должен, однако же, сознаться, что враги наши имели успех. Укрепления, воздвигаемые по повелению Вашего Величества на двадцати местах по Двине, протест в пользу Ольденбурга и указ Ваш о тарифе служат тому доказательством. Я не изменился в чувствах к Вам, но поражен очевидностью сих происшествий и мыслью, что Ваше Величество совершенно расположены подружиться с Англией, коль скоро обстоятельства приведут к тому, а это значит возжечь войну между двумя Империями. Если Ваше Величество оставите союз и сожжете Тильзитские условия, война, очевидно, должна последовать через несколько месяцев. Такое положение недоверчивости и неизвестности имеет неудобства для Империи Вашего Величества и моей. С обеих сторон должно последовать напряжение всех способов к приготовлению. Все это, конечно, весьма неприятно. Если Ваше Величество не имеете намерения мириться с Англией, то почувствуете, сколь необходимо для Вас и для меня рассеять все сии тучи. Вы не наслаждаетесь спокойствием, ибо сказали Герцогу Виченцскому, что будете воевать на Своих границах, а спокойствие есть первое благо обоих великих Государств. Прошу Ваше Величество, читая мое письмо, верить моему доброму намерению, видеть в нем только желание мира, удаления обоюдной недоверчивости и восстановления между обеими нациями во всех отношениях той тесной дружбы, которая уже около четырех лет делала их столь счастливыми».
    Чернышев знал содержание этого письма, как собственно и всех других писем, которые Наполеона посылал своему визави, русскому императору. Наполеон всегда зачитывал их Чернышеву, и комментировал, объясняя то или иное положение, описанное в письме. От нынешнего веяло холодом и тревогой
«Умению Наполеона скрывать свои мысли стоило бы позавидовать! Впрочем, у него был очень хороший учитель, - князь Талейран Перигор» - усмехнулся про себя полковник.
Государю Александру, он вёз и другие сведения, настоящие, указывающие на лицемерие Наполеона и фактическое положение дел.
    В последнее время, сомнительное положение дел между двумя империями не могло быть сокрыто не только от проницательных наблюдателей, но и от Европы. Все видели, что оба императора готовились к войне, но никто не знал, в чем именно заключались их взаимные претензии. Сущность переговоров сохранялась в тайне и была известна только кабинетам Петербургскому и Тюильрийскому.
Наполеон прервал молчание первый. В день своих именин, 3 Августа 1811 года, был, по обыкновению, большой съезд при дворе. Наполеон подошел к русскому послу князю Куракину, остановился подле него и в присутствии дипломатического корпуса, ровно два часа, говорил послу о своем миролюбии, о всех подробностях спорных статей, выражал беспрестанно одни и те же мысли разными оборотами речей, силясь доказать правоту своих мнимых жалоб на Россию. В заключение он сказал: «Император Александр не говорит, чего желает, не шлет вам полномочия для переговоров, а между тем не прекращает вооружений. Я не хочу вести войны, не думаю восстановлять Польши, но вы помышляете о присоединении к России Варшавского Герцогства и Данцига. Без сомнения, у Императора есть какая-нибудь скрытная мысль; доколе тайные нам решения вашего Двора не будут объявлены, я не перестану умножать войск в Германии».
Чернышев понимал, что, настоящая цель этой пространной речи состояла в том, чтобы торжественно перед Европой, выставить Россию начинательницей войны. Но личные свойства характера Наполеона и его страсть к завоеваниям были всем известны. Потому слова его не ввели никого в заблуждение. По сути, его речь послужила догадкой для всех остальных, до какой степени был близок разрыв с Россией.
«Наполеон ежедневно всё более и более ожесточается против нас», - доносил полковник в
 Чернышев в Петербург. «Нет никакого сомнения в вероятности скорого разрыва; нельзя ручаться за два или за три месяца мира; даже можно ожидать, что Наполеон, сегодня или завтра, вдруг отправится к армии. В Министерствах Военном и Финансов неутомимо занимаются снабжением армии в Германии. Внимание Наполеона особенно обращено на артиллерию и конницу, которыми надеется он сломить наши войска. В арсеналах Майнцском, Страсбургском и Лаферском работают с величайшей деятельностью; дороги в Страсбург, Майнц, Кобленц и Везель покрыты фурами с артиллерийскими снарядами. Гвардия получила повеление быть готовой к выступлению; на днях осматривали ее ружья, что обыкновенно делается перед началом войны. Более ста верховых лошадей Наполеона отправлены в Кассель; экипажи его ждут приказания тронуться. Наполеон только и мечтает о раздроблении России».
Началу войны препятствовала наступающая зима, и то, что Наполеон не успел еще договориться со Швецией, Австрией и Пруссией, войска которых хотел присоединить к своим для нашествия на Россию. Пока не были кончены переговоры с этими странами и небыло понимания о позиции Турции. Намереваясь воспользоваться временем, оставшимся до весны для окончания подготовки, Наполеон всячески старался подстрекать турецкого султана не заключать мира с Россией.
    Всё это, было той политической ситуацией, в которой государь император Александр Павлович, должен был принять политическое решение.

    Аудиенция с Его Величеством состоялась осенью, в конце октября 1811 года, в Царскосельском дворце Его Величества. К этому моменту, Александр Павлович получил от полковника Чернышева дюжину писем с политической информацией. Чернышев уже трижды тайно приезжал из Парижа с донесениями.
Но сейчас, напряжение достигло предела: французский император Наполеон открыто собирал огромную армию, а Александр Павлович, всё ещё продолжал публично изображать дружбу.
    Адъютант государя, открыл дверь, и пригласил Чернышева.
    - Входите Ваше Превосходительство! Государь ждёт вас!
Когда Чернышев вошел, император стоял у окна спиной к вошедшему, заложив руки за спину. Император не обернулся к вошедшему.
    - Входи Александр Иванович, и закрой плотно двери. Этот разговор должен остаться между нами.
Медленно повернулся к Чернышеву, лицо усталое, под глазами тени, и заговорил тихо, почти шепотом:
    - Я всё прочитал, включая и твои рассуждения, и мысли, … сколько у нас осталось времени?
Александр Иванович, так и остался стоять у двери, навытяжку.
    - По моим последним сведениям, Государь, - не более шести, семи месяцев. Впереди зима, и французская армия не готова к зимней кампании, - голос ровный, но напряженный, - К тому же, Наполеон пока ведет переговоры со Швецией и Турцией. Наполеон твёрдо решил выступить весной 1812-го. Всё готово. В Данциге, Кёнигсберге и Глогау уже заложены огромные магазины. В Польше и Саксонии сосредоточено более 180 тысяч человек, и это только авангард. Он ждёт только, когда сойдёт снег и подсохнут дороги.
    Значит, он всё-таки решился… Даже после всех моих писем, где я уверял его в вечной дружбе. - горько усмехнулся император.
    - Он больше не верит ни одному вашему слову, Ваше Величество. При мне в Сен-Клу, когда Коленкур пытался его успокоить, Наполеон ударил кулаком по столу и крикнул: «Александр меня обманывает! Он думает, что я слепой. Но я вижу всё. Если он не хочет быть моим братом - он будет моим вассалом. Или я уничтожу Россию, как уничтожил Пруссию».
Император долго молчал, обдумывая ответ, потом тихо ответил:
    - Он прав в одном, я его действительно обманываю. И буду обманывать до последнего дня. Пока есть надежда отсрочить эту мясорубку, я буду это делать!
Император подходит к столу и берет в руки донесение Чернышева, пробегает галазами строки:
    - Твои цифры страшные… 600 тысяч человек с союзниками. Ты уверен в них?
    - Государь! Я уверен настолько, насколько можно быть уверенным, рискуя головой каждую неделю. К тому же, это не просто цифры, а подтверждённые их нескольких источников сведения. У меня есть человек в самом военном министерстве. Ещё двое - среди адъютантов Бертье. Один из них, - очень близок к маршалу Даву. Цифры точны, Государь.
Александр медленно кивнул, всё ещё вглядываясь в строки донесения.
    - Тогда слушай приказ. – вдруг заговорил громко. - Ты возвращаешься в Париж в последний раз! Больше я тебя туда не пошлю, - слишком опасно. Но сейчас ты должен вернуться! Перед отъездом ты встретишься с Барклаем и с Аракчеевым. Передашь им всё, что знаешь. Особенно - диспозицию французских корпусов и сроки сосредоточения! 
    - Слушаюсь!
Император подошел к Чернышеву вплотную, и положив ему руки на плечи, посмотрел прямо в глаза:
    - И ещё одно, самое важное. Ты это и сам знаешь. Наполеон уверен, что стоит ему выиграть одно-два больших сражения, и вся Россия рухнет, как рухнула Австрия. Он думает, что я испугаюсь и буду просить мира после Смоленска или Витебска.
    - Так вот. Передай всем, кому можешь: - голос государя становится твердым, почти стальным, - Я не заключу мира, даже если он дойдёт до Москвы. Даже если он сожжёт Петербург. Я уйду в Сибирь, отпущу бороду и буду есть картофель с крестьянами, но не подпишу позорного мира. Скажи это Барклаю. Скажи Багратиону. Пусть все знают мою волю!
    - Ваше Величество… это будет передано слово в слово. – взволновано ответил Чернышев.
Император отвернулся, и устало опустился в кресло:
    - Теперь иди. Отдохни хотя бы сутки. А потом - снова в Париж. И последнее, Александр Иванович… - император поднял газа, в них усталость, и странная решимость:
    - К сожалению, «партия мира» при дворе утроила свои усилия, требуя от меня такого решения. К сожалению, среди них много моих ближайших родственников, и даже родных и близких, - он помолчал несколько мгновений, потом поднял голову и продолжил: - Если всё-таки случится самое худшее… если меня свергнут или убьют, а на престол посадят кого-нибудь из моих родственников, кто готов поклониться Наполеону… ты имеешь моё прямое и тайное повеление: не подчиняться! Продолжай войну любыми средствами. Даже если придётся уйти в партизаны. Россия не должна сдаться!
    - Клянусь, Государь. – склонил голову полковник Чернышев.
    - Вот и всё… Теперь мы действительно вступаем в смертельную игру. Игра началась. – вымолвил тихо, почти про себя император.
    Полковник Чернышев уехал в Париж в ноябре 1811-го!