31. Редакция. Троеточие

Вход в клетку с тигром всегда требует безупречных доспехов. В сорок восемь лет это искусство уже не терпит суеты — оно требует точности. Стильный пиджак, белая рубашка, джинсы. Никакой пошлости, только бескомпромиссная матовая помада на губах и экстравертность, помноженная на оптимистичное ощущение собственной цены.
За её плечами остались шестьдесят стихотворений. Там всё было понятно: ритм, рифма, обнажённая душа на ладони. А здесь, в этой папке, лежала проза. «Лёгкая» на бумаге, но высеченная изнутри, потому что не писать было нельзя.
Её личный мир давно соткан из уникального культурного коктейля: еврейские корни, рождение в Украине и исход с родителями и младшей сестрой из СССР в переломном девяносто первом — из страны, которой больше нет на карте. За тридцать пять лет в Германии немецкий язык стал для неё вторым полноценным кислородом, резервуаром огромной культуры, которую она впитала, с отличием окончив германистику и русистику в Университете Гумбольдта. Квалификация Studienrat обязывала её к безупречности.
Сегодня она принесла им свой родной русский — чистейший, без единого сорного слова или акцента. В её руках была папка — сборник миниатюр «Перспективы замочных скважин», ровно тридцать локаций vom t;glichen Wahnsinn — слепков с того самого ежедневного абсурда и искрящегося безумия будней, из которых соткана наша жизнь. Эти обыденные сюжеты и зарисовки — лишь выхваченные фрагменты каждодневной реальности, пусть и художественно обработанные, но подсмотренные честно. Словно камера, которую вплотную подставили к дверному глазку или замочной скважине, чтобы просто записать один живой момент.
Этот тридцатый рубеж стал для неё своеобразной творческой цезурой. Она понимала: этот поход, это решающее столкновение с издательским миром должно дать ей то самое внутреннее право и вдохновение вскрывать новые двери, открывать следующие locks и позволять читателям подглядывать за этим миром вместе с ней. И всё же внутри, за маской абсолютного спокойствия европейской леди, незаметно подрагивала натянутая струна.
Кабинет главного редактора встретил её прохладой и монументальностью. Женщина за столом казалась высеченной из гранита; сквозь её оценивающий, уставший взгляд прошли тысячи авторов. Увидев ухоженную, элегантную посетительницу, она, кажется, подсознательно приготовилась к очередным «дамским слезам в сиропе».
— Синопсис я читать не буду, — раздался её сухой, протокольный голос. — Раз уж вы пришли лично... Прочтите что-нибудь сами. Одну миниатюру. Чтобы я поняла темп.
Она открыла папку. Включился выверенный годами голос педагога-филолога. Спина оставалась идеально прямой, но текст мгновенно ожил, подчиняя себе пространство кабинета. Голос творил магию. Она легко переходила от мягкого, вкрадчивого тона, описывая поправившего слуховой аппарат Михалыча и статную Галину Дмитриевну, к капризным, театральным интонациям Эльзы, звенящей леопардовым шарфом. Кабинет наполнился шорохом карт, звоном бижутерии и запахом припрятанных эклеров. Текст дышал, ведя Михалыча к его «досрочному дембелю» под завистливые взгляды мужского блока пансионата.
Она читала, глядя прямо на главреда. Та отчаянно пыталась держать лицо «непробиваемого сфинкса», но её выдавали мелочи: чуть дрогнул уголок губ на фразе о «заначке в носке», а ручка, занесённая над блокнотом, на мгновение замерла в воздухе. Но сквозь свою собственную замочную скважину героиня не могла видеть того, что происходило за её спиной. Пока она полностью отдавалась тексту, в кабинет беззвучно вошёл молодой соредактор и замер позади неё. Он не издал ни звука, но, поймав взгляд главреда, едва заметно и одобрительно кивнул ей, скрывая улыбку.
Она дочитала последнее предложение. Секундный выдох. Папка с тихим хлопком закрылась. На её губах оставалась всё та же идеальная помада, на лице — ни тени сомнения.
Главред медленно опустила очки на переносицу. Пауза затянулась, пока она возвращала себе привычную маску строгого, неприступного профессионала.
— Что ж... — произнесла она, и её голос снова стал ровным и холодным. — Текст специфический. Оставьте рукопись. Вы от нас услышите...
Это троеточие так и осталось висеть в берлинском полдне. Героиня вышла на улицу, оставив рукопись ждать — быть услышанной или затеряться среди тысяч других. А лучшим сценаристом была, есть и будет сама жизнь. Она лишь пытается уловить и записать её искусный, порой странный, печальный, трогательный, смешной или нелепый слог. Разгадать её бесконечные троеточия, траектории и, конечно, раздвинув строки, заглянуть между ними...