Наташа Сидорова триллион триллион триллионов лет в

На этот раз не было даже кристалла, не было звёзд, не было ни пространства, ни времени в привычном смысле. Наташа будто растворилась в самой ткани реальности — и одновременно осталась собой, как воспоминание, которое держится вопреки всему.

Вокруг не было ничего, что можно было бы назвать «местом». Только мягкое, едва ощутимое мерцание — будто сама пустота научилась дышать. И из этого дыхания соткалось слово, не произнесённое, а возникшее сразу в сознании, как давно забытая мелодия:

«Бумага… В этом времени даже само понятие „нужда“ потеряло смысл. Не потому что что-то заменили, а потому что исчезла сама необходимость отделять одно от другого. Нет ни тела, ни среды — они стали единым. То, что ты называешь заботой о себе, здесь — просто свойство бытия: как свет не думает, как ему светить, он просто есть».

Наташа хотела было привычно нахмуриться, подыскать в памяти аргумент про «а вдруг закончится», но вдруг поняла: здесь не бывает «вдруг». Здесь вообще нет «потом». Есть только сейчас — и оно бесконечно.

Она тихо рассмеялась, и смех не прозвучал звуком, а стал волной, которая прошла сквозь эту древнюю тишину и, кажется, чуть согрела её.

— Значит, никаких рулонов, — прошептала она, и слово прозвучало не как сожаление, а как признание чего-то огромного. — Никаких полок, никаких акций, никаких тревог «а хватит ли до выходных».

Мерцание стало чуть теплее, будто кивнуло.

«В твоём времени бумага была якорем. Ты держала её, чтобы чувствовать: я здесь, я справляюсь. Здесь якоря не нужны. Ты и так здесь. Ты и есть этот свет».

Наташа закрыла глаза — хотя закрывать было нечего, ведь не было и век, — и вдруг вспомнила запах «Пятёрочки»: смесь свежего хлеба, пластика упаковок и чуть терпкого кофе из автомата. Она улыбнулась этому воспоминанию, бережно, как улыбаются старой фотографии.

— Знаешь, я ведь столько лет стояла на кассе и думала, что главное — чтобы всё было под рукой. Чтобы запас был. А теперь понимаю: самое надёжное — это не то, что держишь в руках. Это то, что остаётся в тебе.

И тишина, древняя и мудрая, снова чуть дрогнула — будто согласилась.

Наташа не пошла никуда — потому что идти было некуда и незачем. Она просто стала частью этого мерцания, частью этого бесконечного «сейчас». И где-то глубоко внутри, как тихий отголосок прежней жизни, мелькнуло: «Ну вот, Наташа Сидорова, дошла до самого края времён… и наконец-то перестала переживать из-за рулонов».