Вопросы о девяти воплощениях бога еговы

Вопросы о Девяти Воплощениях БОГА ЕГОВЫ

Публицистика, религия

Глава 1. Ману Первой Расы: царь, учитель и неведомое лицо Бога
I
Когда мы пытаемся заглянуть за край письменной истории, перед нами разворачивается бездна, в которой тонет всякая хронология. Пятьдесят тысяч лет — и предание уже кажется мифом. Сто тысяч — и миф превращается в тень, едва различимую в тумане геологических эпох. А если отойти на пять миллионов лет? Там, где начинаются рифтовые долины Африки, где первые австралопитеки ещё не научились держать камень в руке, — кто осмелится утверждать, что знает, что происходило?
И тем не менее эзотерическая традиция, пронесённая через века теософскими и антропософскими школами, а до них — устной памятью древних народов, настаивает: пять миллионов лет назад уже существовала человеческая раса. Не та, что мы знаем, — не «гомо сапиенс», не неандерталец, даже не денисовец. Первая. Корневая. Та, с которой всё началось и которая, по преданию, несла в себе отпечаток божественного замысла чище, чем любая из последующих.
Традиция называет их рмаахатами. Имя это, звучащее странно для современного уха, восходит, по-видимому, к санскритскому корню «рма» (движение, поток) и «ахат» (первый, изначальный), что в совокупности можно перевести как «идущие первыми» или «поток первородных». Теософская литература, в первую очередь труды Елены Блаватской («Тайная доктрина», 1888) и её последователей, упоминает эту расу как первую из семи коренных рас, проходящих через эволюционный цикл нашей планеты. Первая раса, согласно этим источникам, не имела плотного физического тела в нашем понимании — она была скорее эфирной, полупрозрачной, словно облако, принявшее форму человека. Она не рождалась и не умирала в привычном смысле, а делилась и порождала себя заново, как кристалл нарастает слой за слоем. И всё же это была раса — не метафора, не аллегория, а форма разумной жизни, обладавшая волей, сознанием и способностью к развитию.
Существовала она, если следить хронологии, изложенные в теософских текстах, на протяжении нескольких миллионов лет — срок, перед которым вся история цивилизованного человечества кажется коротким вздохом. И на протяжении этого срока рмаахаты населяли материк, который сегодня не значится ни на одной карте.
II
Атлантида. Имя это произносилось столько раз, в стольких контекстах, с таким количеством разночтений и домыслов, что к нему волей-неволей прилипает налёт фантазийности. Скажешь «Атлантида» — и в голове немедленно всплывает образ затопленного города с колоннами, русалками и тризубами. Поп-культура постаралась: Атлантида стала брендом, персонажем, декорацией для голливудских блокбастеров.
Но если отбросить эту шелуху и обратиться к первоисточникам, картина изменится. Первое и единственное прямое свидетельство античности принадлежит Платону — два его диалога, «Тимей» и «Критий», написанные около 360 года до н. э., содержат описание могущественного островного государства, лежавшего за Геркулесовыми столпами (то есть за Гибралтарским проливом), и погибшего в «одни сутки и одну ночь» в результате небывалой катастрофы.
Платон не выдумывал Атлантиду. Он ссылается на египетских жрецов из Саиса, которые, по его словам, рассказали эту историю афинскому законодателю Солону за два столетия до того. Жрецы держали записи на каменных стелах в храме богини Нейт — и Солон, по свидетельству Платона, имел возможность ознакомиться с ними. Конечно, можно усомниться: был ли Солон в Египте, действительно ли жрецы хранили такие записи, не сочинил ли Платон всё сам — ради философской аллегории об идеальном государстве. Эти сомнения справедливы и высказывались неоднократно. Но есть и другое: Платон, для которого точность исторических ссылок была делом принципа, в «Критии» приводит подробнейшие детали — размеры каналов, форму храмов, состав сплавов, имена царей, — которые совсем не похожи на вымысел философа, а скорее на конспект утраченного документа.
Теософская традиция идёт дальше Платона. Она утверждает, что Атлантида — не просто остров, а громадный Атлантический материк, занимавший значительную часть современного Атлантического океана, от Гренландии на севере до побережья Бразилии на юге. Этот материк был домом не одной, а нескольких рас — последовательно сменявших друг друга на протяжении миллионов лет. Рмаахаты были первой; за ними шли гиперборейцы (вторая раса), лемурийцы (третья), и лишь четвёртой, по этой хронологии, были сами атланты — та цивилизация, обрывки памяти о которой дошли до Платона через египетских жрецов.
Атлантический материк, согласно эзотерическим хронологиям, погиб не единовременно. Его разрушение затянулось на долгий период — несколько катаклизмов, разделённых тысячелетиями, постепенно погружали сушу под воду. Окончательное исчезновение последних осколков материка традиция относит к 80 000 лет назад — срок, который, хотя и не подтверждён современной геологией напрямую, не противоречит ей: примерно в это время, по данным палеоклиматологии, происходили значительные колебания уровня Мирового океана, связанные с окончанием рисского оледенения. Береговые линии перестраивались, шельфы затапливались, и то, что когда-то было сушей, уходило под воду. Не Атлантида ли? Или то, что стало её прообразом?
III
Но вернёмся к рмаахатам. Пять миллионов лет назад, на материке, которого больше нет, существовала раса, которая, по преданию, была ближе к божественному истоку, чем любое человечество, известное нам. Они не строили городов — во всяком случае, не из камня и не из бетона. Их «жилища», если верить описаниям, были скорее сгущениями эфирной материи, формами, которые они принимали и покидали по воле. Они не знали смерти — но знали трансформацию, переход из одного состояния в другое, подобный тому, как гусеница становится бабочкой. И они не знали Бога в том виде, в каком знаем Его мы, — не как голос с неба, не как заповеди на скрижалях, не как искупительную жертву. Они знали Его иначе — как присутствие. Как свет, пронизывающий всё сущее. Как дыхание, которое ощущалось в каждом движении их собственного сознания.
И вот, среди этого мира, в неведомую нам эпоху, произошло нечто, о чём традиция говорит скупо, но веско. ЕГОВА — имя, начертанное буквами древнего кириллического письма, где Е (ять) несёт не только фонетическое, но и символическое значение: полнота, совокупность, «то, что вмещает всё», — ЕГОВА, Творец и Вседержитель, проявил себя в мире людей. Не как голос, не как знамение, не как пламя и облако, — а как один из них.
Это — первое из девяти воплощений. Первое схождение в материю, первый шаг Бога навстречу человечеству. И пало оно на самую раннюю, самую «тонкую» расу — ту, которая ещё не утратила связи с божественным источником и для которой присутствие Творца было не чудом, а естественным продолжением их собственного бытия.
IV
Он пришёл под именем Ману.
Слово «Ману» знакомо всякому, кто хоть немного соприкасался с индийской традицией. В санскритских текстах — «Ману-смрити», «Шатапатха-брахмане», пуранах — Ману предстаёт как первый человек, прародитель, законодатель, тот, кто получил от Бога свод законов и передал их людям. В ведической космологии существует четырнадцать Ману — по одному на каждую кальпу (период творения), и каждый из них начинает новый цикл человеческого существования. Имя «Ману» родственно индоевропейскому корню man-, «человек», «мыслить», — от него же происходит латинское manus (рука) и, через германские языки, английское man. Человек и Ману — слова, восходящие к одному корню.
Но в контексте первого воплощения ЕГОВЫ «Ману» — не просто титул или имя. Это функция. Ману — тот, кто ведёт, кто направляет, кто закладывает основу. Не царь в земном смысле — не правитель, восседающий на троне и собирающий подати. Ману — учитель, наставник, законодатель духа, тот, кто даёт не законы, а понимание. И именно в этой роли, согласно преданию, ЕГОВА прожил среди рмаахатов сорок лет.
Сорок — число, которое в священной нумерологии почти всех традиций означает полноту испытания, завершение цикла. Сорок лет Израиль шёл по пустыне. Сорок дней постился Христос. Сорок лет — срок, достаточный, чтобы родилось, выросло и сменилось целое поколение. Ману жил среди рмаахатов ровно столько, чтобы успеть сделать то, ради чего пришёл: заложить в их сознании основу, которая переживёт и его, и их, и материк, на котором они стояли.
V
Что именно делал Ману в эти сорок лет? Традиция молчит о деталях — или, точнее, разбрасывает намёки, которые нужно собирать по крупицам.
Прежде всего — он учил. Не грамоте и не ремеслу, не земледелию и не металлургии (всё это пришло позже, к следующим расам). Он учил распознавать голос Творца в собственном сознании. Он учил тому, что материя, в которую они облечены, — не темница и не наказание, а инструмент, через который дух может познавать самого себя. Он учил, что в каждой частице бытия живёт искра того же огня, который зажигает солнца и движет звёзды, — и что эта искра не угаснет, что бы ни случилось с телом, с материком, с самой планетой.
Во-вторых — он правил. Термин «царь» в данном случае, вероятно, ближе всего к архаичному смыслу слова: не монарх, не деспот, а старейшина, тот, к кому приходят за решением, потому что его решение справедливо. Ману не восседал на троне — у него не было трона, как не было дворца в нашем понимании. Он был среди рмаахатов, как старший брат среди младших, как отец среди детей, и авторитет его проистекал не из силы и не из страха, а из того, что он знал больше — и не скрывал это знание, а щедро раздавал.
В-третьих — и это, пожалуй, самое важное — он присутствовал. Сам факт божественного присутствия в человеческой (или около-человеческой) форме менял саму ткань их бытия. Рмаахаты, жившие в эфирном теле, были восприимчивы к тончайшим вибрациям — куда более, чем современный человек. Присутствие Ману среди них было подобно присутствию солнца в комнате: оно освещало всё, до чего дотягивалось, и оставляло след, который не исчезал с уходом. Сорок лет такого присутствия — это сорок лет непрерывного просвечивания, после которого даже воздух, которым они дышали, был уже не тем.
VI
А потом Ману ушёл.
Не умер — ушёл. В традиции, где нет смерти в нашем понимании, уход — это не прекращение, а завершение. Ману завершил то, ради чего пришёл, и оставил рмаахатов с тем, что им было нужно: с знанием, с основой, с отпечатком божественного на их сознании. Они продолжали жить — ещё миллионы лет, по эзотерическим хронологиям, — и то, что он в них заложил, передавалось из поколения в поколение, становясь всё более тонким, всё менее различимым, всё более похожим на интуицию, чем на учение.
Материк, на котором всё это происходило, простоял ещё долго — но не вечно. Катастрофы, одна за другой, терзали его: вулканические извержения, сдвиги плит, приливные волны невиданной высоты. Традиция насчитывает несколько великих погружений, разделённых тысячелетиями покоя. Последний осколок Атлантического материка ушёл под воду 80 000 лет назад — срок, за которым не осталось ни каменной стелы, ни глиняной таблички, ни единого материального следа того, что когда-то здесь была суша, и на ней — мир, и в мире — Ману.
Всё, что мы имеем, — это эхо. Гул в глубине предания, которое не умещается в рамки археологии и не поддаётся верификации методами современной науки. Платонов диалог, написанный двадцать четыре века назад. Теософские тексты, собранные век спустя после них. Разрозненные мифы народов — от ацтеков до дравидов, от скандинавов до полинезийцев, — в которых повторяется один и тот же мотив: был некогда великий материк, и был на нём великий учитель, и пришёл учитель не от людей, а от Того, кто создал людей.
VII
Был ли Ману реальным существом? Можно ли, опираясь на тексты, которым от двух до двадцати четырёх тысяч лет, утверждать, что пять миллионов лет назад на затонувшем материке жил воплотившийся Бог? Каждый волен ответить по-своему, и ни один ответ не будет окончательным.
Но вопрос, который ставит настоящая статья, — не «был или не был». Вопрос — почему девять раз? Почему ЕГОВА, если верить традиции, сходил в мир именно столько и именно так? Что менялось от воплощения к воплощению, и к чему вёл этот путь?

Глава 2. Кришна: тёмный бог светлой расы
I
Если первое воплощение ЕГОВЫ теряется в такой глубине времён, что само его существование кажется скорее гипотезой, чем фактом, то второе — уже не тонет в тумане. Оно проступает сквозь толщу веков с неожиданной отчётливостью, словно рисунок на камне, который тысячелетия покрывала пыль, а ветер вдруг сдул её — не всю, но достаточно, чтобы различить контуры.
Мы знаем это имя. Его произносят миллионы людей каждый день — на улицах Дели и в ашрамах Ришикеша, в храмах Вриндавана и на площадях Калькутты, в переводе и в оригинале, как молитву и как песню. Кришна. Тёмный. Чёрный. Тот, чьё имя происходит от санскритского корня k;; — «тянуть», «привлекать», и ;a — suffix, означающий «тот, кто», — то есть «привлекающий», «влекущий к себе». Или, согласно другому толкованию, от k;;;a — «тёмный», «чёрный», что указывает на цвет его кожи: на всех изображениях Кришна предстаёт с тёмно-синим или тёмно-лиловым телом, и этот цвет — не случайность, не художественный выбор, а знак.
Но в контексте нашей статьи Кришна — не просто имя из индийского пантеона. Это второе воплощение ЕГОВЫ, и пало оно, согласно традиции, не на первую расу — эфирную, бесплотную, не знавшую смерти, — а на расу арийскую. Народ, который говорил на санскрите, который пел гимны Ведам, который запрягал коней в колесницы и называл себя arya — «благородный». Народ, который был уже плотным, уже земным, уже человеческим — по-настоящему человеческим, со всей тяжестью, болью и свободой, какое это слово несёт.
II
Арии. Слово, обросшее в XX веке такими наслоениями, что отделить его изначальный смысл от поздних искажений — задача, требующая особой осторожности. Термин «арий» в его подлинном, историческом значении не имеет ничего общего с расовыми теориями новейшего времени. Это самоназвание индоиранских народов — тех, кто во II–I тысячелетиях до н. э. мигрировал на территорию Индостана и Иранского нагорья и создал цивилизации, которые стали фундаментом современных Индии и Ирана. Слово arya на санскрите означает «благородный», «достойный», «свободный» — и применялось оно не к цвету кожи или форме черепа, а к культурной и духовной принадлежности: «арий» — тот, кто живёт по дхарме, кто почитает богов, кто знает Веды.
В ведийских текстах — Ригведе, Яджурведе, Атхарваведе — арии предстают как народ скотоводов и воинов, пришедший в Индию с северо-запада, через перевалы Гиндукуша. Они говорили на ведийском санскрите — языке индоевропейской группы, родственном авестийскому, древнегреческому, латыни и, через длинную цепь родства, славянским языкам. Сами Веды — «Ригведа» прежде всего — были не письменными текстами, а устной традицией: гимны заучивались наизусть и передавались от учителя к ученику с такой точностью, что текст оставался практически неизменным на протяжении столетий, а возможно — и тысячелетий.
Арии принесли с собой социальное устройство, которое станет основой индийской цивилизации: деление на варны — четыре сословия, каждое из которых несло свою функцию. Брахманы — жрецы, хранители знания, связующие звено между миром людей и миром богов. Кшатрии — воины и правители, защитники общества. Вайшьи — земледельцы, скотоводы, торговцы, материальная основа жизни. Шудры — слуги, обслуживающие три высших варны. Это деление, какими бы несправедливыми ни казались его поздние искажения, в своей изначальной форме было не системой угнетения, а распределением обязанностей — каждый делал то, к чему был способен, и каждый был нужен.
Арии поклонялись богам сил природы. Индра — громовержец, царь богов, военачальник небесного воинства. Агни — бог огня, посредник между людьми и божественным миром, тот, кто несёт жертвы к небесам. Сурья — бог солнца. Ваю — бог ветра. Варуна — хранитель космического порядка, риты, вселенского закона. Это был мир яркий, динамичный, полный борьбы и побед, мир, в котором боги и люди общались напрямую — через жертву, через гимн, через видение.
Именно в этот мир, на этот этап человеческой эволюции, традиция помещает второе воплощение ЕГОВЫ.
III
Кришна родился в царской семье — в городе Матхуре, в клане ядавов, племени, принадлежавшего к арийской воинской аристократии. Его мать — принцесса Деваки, отец — Васудева, знатный воин. Рождение его сопровождалось знамениями и опасностями: царь Камса, брат Деваки, узнал из пророчества, что восьмой сын его сестры убьёт его, и приказал уничтожить всех её детей. Кришна стал восьмым — и чудом избежал гибели: Васудева вынес младенца из темницы и переправил через реку Ямуну в деревушку Гокул, где его воспитала приемная мать Яшода.
В этом рассказе, как и в любом древнем мифе, историческое ядро переплетено с легендарными наслоениями настолько тесно, что отделить одно от другого — задача, которая, возможно, не имеет решения. Но суть не в историчности деталей, а в том, что рассказывает сама традиция: божественное рождение, преследование, чудесное спасение, воспитание в простоте и уединении. Этот мотив — рождение в тайне, угроза от властителя, бегство — повторяется в религиозных традициях с упорностью, которое невозможно списать на случайность. Моисей, спасённый из воды. Христос, спасённый от избиения младенцев. Зороастр, спасённый от покушений. И Кришна, вынесенный через Ямуну ночью.
История Кришны, изложённая в «Махабхарате» и «Бхагавата-пуране», разворачивается на нескольких уровнях одновременно. На одном — это жизнь героя: детство в пастушеской деревне, юность, полная приключений и любви, возмужание, возвращение в Матхуру, убийство тирана Камсы, участие в великой войне на Курукшетре, правление в Двараке, старость и гибель от стрелы охотника, принявшего его за оленя. На другом — это божественная игра, лила: Кришна не просто живёт, он играет — с пастушками-гопи, с друзьями-пастушками, с целым миром, который для него — сцена, а он — одновременно актёр и режиссёр. На третьем — это философское откровение: в «Бхагавадгите», вставленной в «Махабхарату», Кришна излагает Арджуне учение, которое станет одним из столпов индийской мысли.
IV
Бхагавадгита. «Божественная песнь». Восемнадцать глав шестой книги «Махабхараты», на пороге великой войны, между двумя армиями, на поле Курукшетра. Кришна — колесничий Арджуны, принца пандавов. Арджуна, видя в рядах противника своих родственников и учителей, в ужасе опускает лук: он не может убить тех, кого любит. И Кришна говорит — говорит восемнадцать глав, и эти главы станут, быть может, самым влиятельным религиозным текстом, когда-либо написанном на санскрите.
О чём он говорит? О долге — дхарме, которая выше личного чувства. О действии без привязанности к плодам — карма-йоге, которая учит делать то, что должно, не ожидая награды и не боясь наказания. О знании — джнана-йоге, пути различения между вечным и преходящим. О любви-преданности — бхакти-йоге, пути отдачи себя Богу без остатка. О том, что душа не рождается и не умирает, что она лишь меняет тела, как человек меняет одежды. О том, что Бог присутствует во всём — в каждом атоме, в каждом существе, в каждом мгновении — и в то же время превыше всего.
«Всякий раз, когда праведность приходит в упадок, а беззаконие преумножается, — я сам нисхожу, чтобы оградить мир от зла, уничтожить злодеев и освободить праведников, восстановить правду и справедливость. Я прихожу сюда из века в век».
Эти слова — из уст Кришны, и в контексте нашей статьи они имеют особый вес. «Я прихожу из века в век» — не один раз, не два, но снова и снова, в каждую эпоху, в каждую югу, когда потребность становится непреодолимой. Девять воплощений ЕГОВЫ — не произвольное число, а ритм: каждый раз, когда человечество отклоняется от замысла настолько, что обратный путь становится невидим, — приходит Тот, кто этот путь помнит.
V
Чем отличается второе воплощение от первого? Вопрос, который стоит того, чтобы задержаться на нём.
Ману пришёл к расе, которая не знала смерти. Кришна пришёл к расе, для которой смерть была повседневностью. Ману учил распознавать божественное в собственном сознании — но его слушатели были так тонки, так проницаемы для тонких вибраций, что учение, быть может, не требовало усилий. Кришна учил тому же — но его слушатели были плотными, тяжёлыми, земными, погружёнными в кровь, пот, войну и любовь. Ему пришлось не просто говорить — ему пришлось жить. Жить так, чтобы сама его жизнь стала учением.
И он жил. Он родился в тюрьме и вырос в пастушеской деревне. Он играл на флейте и пас коров. Он любил и был любим. Он убил тирана и возвёл город. Он стал колесничим — не царём, не полководцем, а возницей, слугой — и в этом смирении, в этом отказе от видимого величия открыл то, что не могло быть открыто с трона. Он говорил с Арджуной между двух армий, и слова его были не о победе и не о поражении, а о том, что стоит по ту сторону и того, и другого.
В первом воплощении ЕГОВА пришёл как царь и учитель — авторитет, стоящий над народом. Во втором — как друг и слуга — тот, кто стоит рядом. Это не шаг вниз, а шаг вглубь. Ману мог учить с высоты — рмаахаты были готовы слушать. Кришне пришлось учить изнутри — арии были способны понять только то, что видели. И поэтому Кришна не просто говорил — он ел, спал, плакал, смеялся, любил, гневался, прощал. Он был человеком среди людей — не в образе, не в подобии, а в полной мере человеческого опыта, со всей его тяжестью и красотой.
VI
И всё-таки — почему Кришна? Почему второе воплощение приняло именно это имя, именно этот облик, именно этот путь?
В индийской традиции Кришна занимает особое место среди аватар Вишну. В классическом списке десяти аватар он — восьмая, но в некоторых традициях — гаудия-вайшнавизм, нимбарка-сампрадая, валлабха-сампрадая — он стоит не восьмым, а первым: не аватара Вишну, а сваям-бхагаван — источник всех аватар, изначальная форма Бога, из которой происходит всё остальное, включая самого Вишну. Это не просто заимствование индуистской мифологии в нашу схему, а совпадение, которое заставляет задуматься: традиция, независимо от нашей статьи, помещает Кришну в центр, делает его не одним из воплощений, а тем, из кого воплощения истекают.
Может быть, потому, что в Кришне божественное и человеческое слились так полно, как нигде больше. Ману был Богом среди эфирных существ — и разница между ними и им была очевидна. Кришна был Богом среди людей — и разница была неочевидна, потому что он был человеком: ел ту же пищу, дышал тем же воздухом, ходил по той же земле. Темнокожий пастух, флейтист, советник князей, убийца тиранов, друг, возлюбленный, наставник — всё это один образ, и в нём божественное не возвышается над человеческим, а пронизывает его насквозь, как свет пронизывает стекло.
VII
Сколько жил Кришна? Традиция сообщает: после битвы на Курукшетре он правил в Двараке тридцать шесть лет, а всю его жизнь, по разным подсчётам, принято относить к сроку около ста двадцати пяти лет. Дата его ухода, согласно астрономическим расчётам, основанным на описаниях в «Махабхарате», — 18 февраля 3102 года до н. э.. Этот день традиционно считается началом Кали-юги — тёмной эпохи, последней из четырёх юг индуистского временного цикла, эпохи упадка, в которой, по преданию, мы живём и по сей день.
Уход Кришны — не смерть в обычном смысле. Он погибает от стрелы охотника, принявшего его за оленя, — и в этой случайности, в этой нелепости есть своя логика: тот, кто пришёл как человек, уходит как человек, не в битве, не в величии, а от случайной стрелы, как может погибнуть любой. Но перед этим — ещё одна деталь, которую стоит отметить. Кришна не просто уходит: его уход знаменует конец эпохи. С ним уходит Двапара-юга, бронзовый век, и начинается Кали-юга — век тьмы. Как будто божественное присутствие удерживало мир от падения, и когда оно отступило — падение стало неизбежным.
VIII
И вот, после ухода Кришны, мир остаётся один. Не совсем один — Веды ещё звучат, традиции ещё живы, дхарма ещё держится, пусть и ослабевшая. Но того, кто стоял среди людей и говорил с ними лицом к лицу, — нет. Его нет так же, как нет Ману, как нет Атлантиды, как нет рмаахатов. Всё уходит — но не всё исчезает бесследно.
Кришна оставил «Бхагавадгиту». Не написал — она была записана позже, и авторство её приписывается мудрецу Вьясе, составителю «Махабхараты». Но слова — его. Восемнадцать глав, сказанных на поле боя, между жизнью и смертью, между долгом и любовью. И эти слова пережили и его, и Двараку, и Курукшетру, и всю ту эпоху. Они пережили тысячелетия. Они звучат и сейчас — в храмах, в книгах, в умах людей, разделённых с Кришной пятью тысячами лет, но способных — если захотят — услышать его голос.
Ману не оставил текстов. Он оставил отпечаток — на сознании расы, которая сама давно исчезла. Кришна оставил больше: не отпечаток, а голос. И голос этот — не эхо, а живое звучание, которое можно услышать, если знать, как слушать.
В этом — разница между первым и вторым воплощением. Первое заложило основу — невидимую, неосязаемую, хранимую в глубинах эзотерической памяти. Второе — дало форму. Форму учению, форму жизни, форму слова, которая может передаваться от человека к человеку, от поколения к поколению, не теряя сути. Первое было семенем. Второе — деревом, которое выросло из этого семени и раскинуло ветви над целой цивилизацией.
Но дерево не вечно. И ветви, какими бы широкими они ни были, не закрывают всё небо. Кали-юга пришла — тёмная эпоха, в которой дхарма, по преданию, держится лишь на четверть, а остальное — распад, забвение, слепота. И мир, оставленный без прямого присутствия, начал погружаться в сумерки.
Надолго ли?

Глава 3. Рама: белый маг на острове демонов
I
Если Кришна пришёл к людям как друг и возница — ближе, интимнее, чем кто-либо до него, — то третье воплощение ЕГОВЫ возвращает нас к образу, который, казалось бы, остался в первой главе: царь. Но царь иного толка — не мудрец-законодатель, как Ману, и не пастух-философ, как Кришна. Третье воплощение — это воин и маг. Тот, кто не просто учит, но и сражается. Тот, кто не просто говорит о свете, но и погашает тьму — мечом, заклинанием, собственной волей, облечённой в плоть и кость.
Имя ему — Рама.
Санскритский корень ram означает «радовать», «покоиться», «останавливаться» — отсюда r;ma — «радостный», «приятный», «тот, в ком находит покой». Но есть и другое значение, восходящее к более древнему слою: r;ma — «тёмный», «чёрный», и в этом Рама сближается с Кришной, чьё имя несёт тот же цветовой оттенок. Оба — тёмные боги. Но если Кришна — тёмный, как ночь, полная любви и музыки, то Рама — тёмный, как грозовая туча, за которой скрывается молния.
В индуистской традиции Рама — седьмая аватара Вишну, герой древнеиндийского эпоса «Рамаяна», царевич Айодхьи, воплощение долга, верности и справедливости. Но в контексте нашей статьи — в контексте девяти воплощений ЕГОВЫ — он не «седьмой», а третий. И это смещение номера — не произвол, а указание на иную систему отсчёта: не десять аватар Вишну, а девять схождений Творца, из которых индийская традиция сохранила память лишь о некоторых.
В эзотерической хронологии, изложенной Эдуардом Шюре в его труде «Великие посвящённые» (1889), Рама — первый из великих Посвящённых, с которого начинается историческая память человечества о божественных учителях. Шюре описывает его как вождя древних ариев, реформатора религии, белого мага, покончившего с кровавыми жертвоприношениями и утвердившего культ священного огня как символа невидимого Бога. И именно Шюре, опираясь на оккультные традиции восточных храмов, помещает кульминацию деяний Рамы на остров Цейлон — ту самую Ланку, которая в «Рамаяне» предстаёт царством демона Раваны.
II
Цейлон. Шри-Ланка. Ланка. Три имени одного острова, и каждое — из разных эпох, но все три сходятся в одной точке: здесь, на этом клочке суши в Индийском океане, отделённом от субконтинента узким проливом, произошло нечто, что индийская память не смогла ни забыть, ни переработать до конца. Нечто, что потребовало не просто эпоса, а эпоса о божественной войне.
Остров этот — один из немногих мест на Земле, где миф не просто «локализован», а буквально врос в ландшафт. Здесь каждый водопад, каждая пещера, каждый горный хребет носит имя из «Рамаяны». Водопад Раваны близ городка Элла, где, по преданию, демон-царь прятал похищенную Ситу. Храм Сита Амман в местечке Сита Элия — на месте сада Ашока Ватика, где Сита провела дни плена. Гора Румассала у Галле, откуда, по легенде, Хануман принёс гору с лечебными травами для раненого Лакшмана. И, наконец, Адамов мост — Рамасету, — цепь известняковых отмелей, протянувшихся на сорок восемь километров между Индией и Шри-Ланкой, которую традиция называет остатками моста, построенного армией Рамы для переправы на Ланку.
Спутниковые снимки NASA действительно показывают подводную гряду, соединяющую Индию и Шри-Ланку. Её геологическое происхождение до сих пор является предметом научных споров: одни считают её естественным образованием, другие — следами древней искусственной постройки. Как бы то ни было, для миллионов верующих само её существование — неопровержимое доказательство правдивости эпоса.
Но что именно произошло на Ланке? И почему именно там — на далёком острове, отделённом от материка морем, — ЕГОВА явил третье из своих девяти воплощений?
III
«Рамаяна» — древнеиндийский эпос, приписываемый мудрецу Вальмики, — была создана на протяжении нескольких столетий, примерно с VII по IV век до н. э. Она состоит из семи книг и около двадцати четырёх тысяч двустиший-шлок. Это не просто поэма — это священный текст, который для сотен миллионов индуистов является не «легендой», а реальной историей, случившейся в эпоху Трета-югу, которую индийская традиция относит примерно к 1,2 миллиона лет назад.
Сюжет, если пересказать его коротко, таков. Рама — старший сын царя Дашаратхи из Айодхьи, города на берегах реки Сараю, — наследник престола. Но мачеха Кайкейи, воспользовавшись старым обещанием царя, добивается изгнания Рамы на четырнадцать лет и провозглашения наследником своего сына Бхараты. Рама, верный сыновнему долгу, безропотно принимает изгнание. Вместе с ним в лес уходят его жена Сита — воплощение богини Лакшми — и брат Лакшмана.
В лесу происходит событие, которое запускает цепь последующих: царь Ланки Равана — десятиголовый, двадцатирукий владыка ракшасов, демон, получивший от Брахмы дар неуязвимости от богов и демонов, — похищает Ситу и увозит её на летающей колеснице в свою столицу на острове Ланка. Равана могущественен: он сверг с небес богов и заставил их прислуживать себе — Агни готовил ему пищу, Варуна носил воду, Ваю подметал пол. Единственное, чего не мог дар Брахмы — спасти его от руки смертного человека. И потому именно Вишну, по просьбе остальных богов, рождается на земле в образе человека — Рамы, — чтобы сразить Равану.
Рама собирает армию: союз с царём обезьян Сугривой, верность Ханумана — могучего ванара, сына бога ветра, — и мост, переброшенный через океан. Войско переходит на Ланку, и начинается битва, в которой Рама поражает Равану стрелой, дарованной ему Брахмой. Сита освобождена. Рама возвращается в Айодхью и становится царём.
Так — на поверхности. Но под поверхностью «Рамаяны» скрывается слой, который Шюре называет «поэтическим преданием Индии, обогащённым за счёт оккультных традиций храмов», и который, по его словам, изображает борьбу между белой и чёрной магией.
IV
Вот как описывает Шюре деяния Рамы, опираясь на священные книги Востока:
«В своей войне с народами и королями страны Джамбуев, как её называли тогда, Рама проявил чудесные силы, ибо они превышают обыкновенные способности людей; но силами этими всегда владели великие Посвящённые, знавшие скрытые силы природы, которые они и подчиняли себе» .
Рама, по Шюре, — не просто воин, а маг. Белый маг. Тот, кто знает скрытые силы природы и повелевает ими. Предание изображает его вызывающим источники воды в пустыне, находящим целебные свойства растения hom (которое Шюре отождествляет с амомосом греков и персейей египтян), прекращающим эпидемии с помощью соков этого растения. Он входит в храмы чёрных жрецов, где те держат огромных змей и птеродактилей — «редких потомков допотопных животных, которым они заставляли поклоняться как своим богам» — и при свете факелов укрощает и змей, и жрецов. Он является безоружным в лагерь врагов, и никто не смеет дотронуться до него, ибо его взгляд «заставлял их временно окаменеть».
И, наконец, как завершение его подвигов, эпическое предание Индии приписывает Раме завоевание Цейлона — последнего прибежища чёрного мага Раваны, на которого белый маг посылает огненный град, перебросив предварительно мост через рукав моря и перебравшись по нему с армией обезьян, которые «чрезвычайно напоминают первобытные племена дикарей, увлечённых и вдохновлённых этим великим чародеем народов».
В этом описании Шюре каждая деталь «Рамаяны» получает двойное прочтение. «Армия обезьян» — не буквально обезьяны, а первобытные племена, которые Рама увлёк за собой. «Летающая колесница» Раваны — не летательный аппарат, а символ власти, которая казалась сверхъестественной. «Десять голов» Раваны — не анатомическая аномалия, а метафора многогранного, всепроникающего влияния. И сама битва на Ланке — не военное столкновение, а магическое противостояние: белая магия Рамы против чёрной магии Раваны, знание света против знания тьмы, два пути, расходящиеся из одного источника.
V
Чем было царство Раваны на Ланке — в эзотерическом, а не буквальном прочтении?
Шюре описывает его как оплот чёрных жрецов, утвердивших власть через страх и кровавые жертвы. Равана — не просто демон, а архетип: тот, кто обладает знанием, но обращает его на порабощение. Его мощь — реальна, его сила — не вымысел: он укротил богов и заставил их служить себе. Но его слабость — в самом источнике этой силы: она основана на страхе, а страх — не созидание, а разрушение. Равана — это то, чем становится знание, когда оно оторвано от любви. Мощь без милосердия. Сила без правды.
И именно против этого — против царства, где знание служит тьме, — Рама ведёт свою армию через океан. Не ради мести за похищенную жену — хотя «Рамаяна» облекает мотив в форму личной драмы. Ради того, чтобы утвердить иной принцип: знание, служащее свету. Долг, который выше чувства. Дхарму, которая выше желания.
Рама, в отличие от Кришны, не играет на флейте. Он не танцует с гопи. Он не рассуждает о карма-йоге в паузах между сражениями. Он — действует. Его учение — не слова, а поступки. И главный из этих поступков — поход на Ланку, который в эзотерической традиции прочитывается не как военная кампания, а как ритуал: белый маг приходит в цитадель чёрной магии и разрушает её, утверждая священный огонь — символ невидимого Бога — на месте кровавых жертвенников.
VI
Но прежде чем прийти на Ланку, Рама преобразил Индию.
Шюре, опираясь на священные книги Востока, перечисляет реформы, которые Рама провёл среди арийских народов:
Уничтожение человеческих жертвоприношений. Жрецы чёрного культа приносили людей в жертву своим божествам, держа народ в страхе. Рама покончил с этим — не силой подавления, а силой знания, показав, что истинный Бог не требует крови.
Уничтожение рабства. Рама провозгласил равенство побеждённых и победителей — принцип, который для той эпохи был немыслимым переворотом.
Уважение к женщине. В культе предков и домашнего очага женщина занимала центральное место — не как собственность, а как хранительница священного огня.
Культ предков. Рама утвердил почитание предков как связь между поколениями — нить, которая соединяет живых с ушедшими и не даёт роду распасться.
Учреждение священного огня как видимого символа невидимого Бога. Не идол, не изображение, не статуя — а огонь, не имеющий формы, но дающий свет и тепло. Это, возможно, самое значительное из всех деяний Рамы: замена конкретного, материального образа божества — абстрактным, но доступным символом. Огонь не похож ни на что, и потому он может быть символом всего.
Знаки Зодиака. Шюре приписывает Раме создание двенадцати знаков зодиака, которым он придал тройной смысл: влияние солнца на двенадцать месяцев года; символическую историю собственной жизни; и оккультные средства, которыми он пользовался для достижения своих целей.
И только завершив преобразования в Индии, Рама отправился на юг — к океану, за которым лежал Цейлон, последнее убежище чёрной магии.
VII
Мост Рамы — Рамасету — был построен, по «Рамаяне», архитектором Налой, сыном божественного зодчего Вишвакарманы, с помощью армии ванаров. Строительство заняло, по разным версиям, от пяти дней до нескольких месяцев. Результат — насыпь протяжённостью сто йоджан (йоджана — около тринадцати километров), достаточно широкая и прочная, чтобы по ней прошло войско.
Современная наука видит в Рамасету естественное геологическое образование — цепь известняковых отмелей, протянувшихся между полуостровом Рамешварам в Индии и островом Маннар у берегов Шри-Ланки. Спутниковые снимки подтверждают существование этой подводной гряды, и её возраст оценивается примерно в 7 000 лет — что значительно моложе датировки «Рамаяны», но вполне согласуется с временем, когда уровень океана был ниже и гряда могла возвышаться над водой.
Но нас, в контексте третьего воплощения ЕГОВЫ, интересует не столько геология, сколько символика. Мост через океан — образ, который не требует расшифровки: связь между известным и неизвестным, между освоенным миром и миром, где правит тьма. Рама не просто переправляется на Ланку — он соединяет два мира, перебрасывая через бездну рукотворную связь. И в этом — третий шаг ЕГОВЫ: если Ману заложил основу, Кришна дал форму, то Рама построил мост — между светом и тьмой, между знанием и невежеством, между человеком и тем, что внутри человека ещё остаётся диким.
VIII
Битва на Ланке описана в «Рамаяне» с детализацией, достойной военной хроники: армии, построения, поединки, потери, стратегии. Хануман, предводитель ванаров, поджигает столицу Раваны — Ланкапуру. Брат Раваны Вибхишана переходит на сторону Рамы — и это переход не просто политический, а символический: даже в царстве тьмы находится тот, кто выбирает свет. И, наконец, Рама сражает Равану стрелой, дарованной Брахмой, — стрелой, которая находит единственное уязвимое место.
Но за военным описанием читается иное. Шюре пишет об «огненном граде», который белый маг обрушивает на цитадель чёрной магии. Это не просто осадные орудия — это ритуальное действо: Рама не убивает Равану, а снимает его, как снимают чары, как растворяют наваждение. Равана — не враг в человеческом смысле, а воплощение принципа, который должен быть преодолён. Его смерть — не убийство, а очищение.
После победы Рама не разрушает Ланку и не присоединяет её к своим владениям. Он возводит на престол Вибхишану — того, кто выбрал свет, — и уходит. Ланка остаётся Ланкой, но без Раваны — очищенная, но не покорённая. И в этом — ещё одна черта, отличающая третье воплощение от первого и второго: Ману учил, Кришна жил, а Рама — освобождал. Не завоёвывал, не обращал в свою веру, не навязывал закон — а освобождал от того, что мешало жить по закону.
IX
После возвращения в Айодхью Рама становится царём. Эпос описывает его правление — Рама Раджья — как золотой век: ни один ребёнок не умирал раньше родителей, ни одна дверь не нуждалась в замке, ни одно поле не оставалось незасеянным, ни одно дерево не было без плодов. Это идеальное правление — не утопия, а образ: то, как может быть, если царь — не просто правитель, а воплощение божественного порядка.
Но «Рамаяна» не заканчивается триумфом. В её последней, седьмой книге — «Уттарарамаяне», добавленной, по мнению многих исследователей, позже основного текста, — Рама, под давлением общественного мнения, изгоняет Ситу, которая провела в плену у Раваны и чья чистота была поставлена под сомнение. Сита, не в силах вынести несправедливости, просит Землю — свою мать — принять её в объятия. Земля разверзается и поглощает Ситу.
Этот финал — не просто трагедия, а указание на предел. Рама, воплощение Бога, совершает всё, что может совершить человек: учит, сражается, освобождает, правит. Но даже он — даже воплощение! — оказывается бессилен перед невежеством толпы, перед общественным мнением, перед тем, что люди думают о женщине, побывавшей в плену. Его сила — в знании и в мече. Но есть сила, с которой не справиться ни знанию, ни мечу: сила предрассудка, сила привычки, сила страха, укоренившегося в душах так глубоко, что даже божественное присутствие не может вырвать его полностью.
X
Шюре описывает завершение земного пути Рамы сценою, которая, быть может, важнее всех битв и всех побед:
«Рама! Рама!» — воскликнули ученики, увидев его в последний раз. И Рама ответил: «Я не хочу высшей власти, которую вы предлагаете мне. Сохраните ваши короны и соблюдайте мой закон. Моя задача кончена. Я удаляюсь навсегда с моими братьями, посвящёнными, на гору Airyana-Vaeja. Оттуда я буду наблюдать за вами. Оберегайте священный огонь! Если бы он погас, я появлюсь среди вас беспощадным судией и страшным мстителем!»
Он не умер — он ушёл. Как Ману ушёл, как позже уйдёт Кришна. Но прежде чем уйти, он сделал то, чего Ману не делал: он установил символ, который переживёт и его, и его учеников, и саму память о нём. Священный огонь — не просто ритуальный костёр, а принцип: там, где горит огонь, там живо знание. Там, где он погас, — там начинается тьма.
И ученики его понесли этот огонь — в Египет и «до самой Окситании», как пишет Шюре. И рога Овна — эмблему арийской религии — понесли с собой, и эти рога «сделались знаками посвящения, а затем и священнической и царственной власти». Пастуший посох египетских фараонов, рога на шлемах хеттских царей, митра персидских жрецов — всё это, по Шюре, отголоски символа, который Рама утвердил среди ариев и который прошёл сквозь века, меняя форму, но сохраняя смысл.
XI
Три воплощения — три образа. Ману, Кришна, Рама. Царь-законодатель, друг-философ, воин-маг. Каждый — шаг вглубь материального мира, каждый — всё более конкретный, всё более земной, всё более человеческий. Ману был среди эфирных существ, которые не знали смерти. Кришна был среди людей, которые знали и смерть, и любовь. Рама был среди людей, которые знали и смерть, и любовь, и войну — войну не с внешним врагом, а с собственной тьмой, с чёрной магией внутри, с Раваной, который живёт не на далёком острове, а в каждом сердце, где знание служит страху, а не свету.
Третье воплощение — это поворот. После него мир уже не может быть прежним. Не потому, что Рама изменил его — а потому, что он показал, что тьму можно победить. Не отменить, не уничтожить, а преодолеть — огнём, мечом, знанием, верностью долгу. И это знание — что тьма преодолима — стало наследием, которое пережило и Раму, и Айодхью, и Ланку, и все мосты, переброшенные через все океаны.
Но мир — даже зная, что тьма преодолима — продолжает падать. Кали-юга, начавшаяся с уходом Кришны, углубляется. Рама утвердил священный огонь, но огонь — не вечен. Он требует заботы, внимания, верности. А верность — самое редкое из человеческих качеств.

Глава 4. Осирис: бог, который умер, чтобы научить умирать
I
Три воплощения — три материка, три расы, три образа. Ману пришёл к эфирным существам Атлантиды. Кришна — к ариям Индии. Рама — к воинам Индокитая. И каждое следующее воплощение было плотнее, ближе к земле, ближе к крови, ближе к боли. Но тройка лиднров воплощения не знали одного: смерти. Ману не умер — он ушёл. Кришна погиб от случайной стрелы, но это был уход, а не гибель. Рама удалился на священную гору. Трижды ЕГОВА являлся в мире людей — и трижды уходил, не оставив тела.
Четвёртое воплощение — другое. В нём Бог умирает. Не метафорически, не символически — а так, как умирают люди: преданный, схваченный, запертый в ящик, брошенный в реку, разрезанный на куски. И это — не случайность, не неудача, а замысел. Четвёртый шаг ЕГОВЫ в мир людей — шаг через смерть. Не через неё — а в неё. Имя этому шагу — Осирис.
Египетское имя — wsjr, Усир. Греки, призвавшие его в свой пантеон, называли его ;;;;;; — Осирис. Римляне — Osiris. Этимология имени до сих пор остаётся предметом споров среди египтологов: одни возводят его к корню wsr — «быть могучим», «быть сильным»; другие — к wsr в значении «воплощать», «вмещать». Если принять второе толкование, имя Осириса означает нечто вроде «Вмещающий» — тот, кто вмещает в себе больше, чем кажется. Больше жизни. Больше смерти. Больше, чем может вместить один бог.
II
Египет. Страна, которую Геродот назвал «даром Нила», — узкая лента зелени вдоль реки, зажатая между двумя пустынями. С севера — дельта Нила, раскинувшая веером рукавов по направлению к Средиземному морю: болотистая, плодородная, низменная. С юга — долина, зажатая между скалистыми берегами, поднимающаяся к первым порогам у Асуана. Две земли — разные по климату, по природе, по характеру людей. Два царства — Нижний Египет на севере, в дельте, и Верхний Египет на юге, в долине.
Нижний Египет носил красную корону — дешрет, изогнутую, как рыболовный крючок. Верхний — белую, хеджет, вытянутую, как бутон. Объединение двух земель — событие, которое египетская традиция относит примерно к 3000 году до н. э., — стало актом не только политическим, но и космологическим: две земли превратились в одну, два царства — в единое государство, два бога-покровителя — Гор и Сет — в две ипостаси единой царской власти. Первый фараон объединённого Египта — Нармер (или Мина, как его называет жрец Манефон) — надел двойную корону — пшент, белую вставленную в красную, — и с этого момента каждый фараон носил титул «Царь Верхнего и Нижнего Египта», а сама страна называлась «Две Земли» — Тауи.
Но миф об Осирисе — а в контексте нашей статьи, четвёртое воплощение ЕГОВЫ — уходит в глубь, которая предшествует и Нармеру, и I династии, и самому объединению. Он уходит туда, где история ещё не отделена от предания, а предание — от религиозного откровения.
III
Плутарх — греческий философ и биограф, живший в I–II веках н. э., — написал трактат «Об Исиде и Осирисе», который остаётся самым полным изложением мифа об Осирисе на античном языке. Плутарх, опираясь на египетские источники и собственные наблюдения, описывает Осириса как сына бога земли Геба и богини неба Нут, четвёртого из богов, царствовавших на земле в изначальные времена — после прадеда Ра, деда Шу и отца Геба.
«Воцарившись, — пишет Плутарх, — Осирис тотчас отвратил египтян от скудного и звероподобного образа жизни, показал им плоды земли и научил чтить богов; а потом он странствовал, подчиняя себе всю землю и совсем не нуждаясь для этого в оружии, ибо большинство людей он склонял на свою сторону, очаровывая их убедительным словом, соединённым с пением и всевозможной музыкой».
В этом описании — портрет, который повторяется во всех египетских источниках, от «Текстов пирамид» до поздних папирусов: Осирис — бог-цивилизатор. Тот, кто выводит людей из дикости. Не воин, не завоеватель — а учитель. Он не покоряет — он просвещает. И в этом — прямая преемственность с Ману и Рамой: каждый из них приходил, чтобы дать людям не власть, а знание. Но Осирис делает то, чего ни один из них не делал: он обучает земледелию.
Египетская традиция приписывает ему: создание земледелия — выращивание злаков, посадку виноградной лозы, выпекание хлеба, изготовление пива и вина; обучение ремёслам — добычу и обработку медной и золотой руды, строительство городов; учреждение законов и культов — почитание богов, установление справедливости, маат; и, наконец, искоренение каннибализма. «При Осирисе и Исиде жители Египта забыли про каннибализм», — сообщает Диодор Сицилийский, и это — не мимолетное замечание, а свидетельство о радикальном перевороте: переход от охотничьего, плотоядного уклада к земледельческому — это не смена диеты, а смена цивилизации.
IV
И вот, после того как Осирис обучил египтян всему, что нужно для жизни, — он отправился в странствие, чтобы нести знание дальше. Плутарх говорит: «он странствовал, подчиняя себе всю землю». Египетские источники добавляют: он оставил Исиду править Египтом, а сам ушёл с войском — в Эфиопию, в Аравию, в Индию, — и везде, где он проходил, люди переставали есть друг друга и начинали сеять зерно.
И пока он был в отсутствии — его брат Сет готовил заговор.
Сет — бог пустыни, песчаных бурь, хаоса. В египетском пантеоне он — не абсолютное зло: он — сила, необходимая для равновесия. Гор и Сет вместе символизируют единство Верхнего и Нижнего Египта, и в титулатуре фараонов II династии сочетание их имён означает «царь». Сет — не дьявол, а тёмная половина бытия: без него нет ни равновесия, ни движения, ни ночи, которая даёт отдых дню.
Но в мифе об Осирисе Сет — убийца. И его мотив — не злоба ради злобы, а ревность. Ревность брата, которого обошли властью. Ревность силы, которая не получила признания. В этом — вечная тема, повторяющаяся от Каина и Авеля до Сета и Осириса: старший брат, несущий свет, и младший, несущий тьму, — и между ними — неразрешимое.
Заговор Сета описан с деталями, которые заставляют задуматься. Плутарх сообщает, что Сет «втянул в заговор семьдесят два человека и имел сообщницей эфиопскую царицу по имени Асо». Он «измерил тайно тело Осириса, соорудил по мерке саркофаг, прекрасный и чудесно украшенный, и принес его на пир».
Сундук. Ящик, изготовленный по меркам тела. Пир, на котором хозяин предлагает гостям попробовать лечь в него. Осирис ложится — крышка захлопывается — гвозди — свинец — река.
Это — не убийство в бою, не казнь на площади. Это обман, хитрость, ловушка. И в этом — принципиальное отличие четвёртого воплощения от третьего: Рама сражался с Раваной мечом и магией, лицом к лицу. Осирис был убит из-за угла, предан, обманут — как может быть предан любой человек. Бог, который уязвим для обмана, — это Бог, который доверял. И это, быть может, самое страшное в четвёртом воплощении: ЕГОВА пришёл к людям, доверяя им, — и люди его предали.
V
Сундук, брошенный в Нил, унесло в море. Тело Осириса проплыло по всему Средиземноморью и прибило к берегу финикийского Библа. Там из сундука выросло дерево — вереск, а по другой версии — кедр, — и ствол его, с заключённым внутри гробом, стал колонной в царском дворце. Исида — жена и сестра Осириса, богиня магии и материнства — отправилась на поиски. Она нашла тело, извлекла его из дерева и вернула в Египет.
Но Сет нашёл спрятанное тело и расчленил его — на четырнадцать частей, которые разбросал по всему Египту. Исида, вместе с сестрой Нефтидой, отправилась на новые поиски — и нашла все части, кроме одной. Тело было собрано, обвито повязками — так появилась первая мумия, первый погребальный обряд, первая попытка человека победить распад сохранением формы. Анубис — бог с головой шакала, сын Осириса от Нефтиды — завершил бальзамирование, и тело Осириса было погребено в Абидосе, который на тысячи лет стал святыней Египта.
Исида, обладающая магической силой, оживила Осириса — на время, достаточное, чтобы зачать сына. Имя ему — Гор. Сокол. Тот, кто отомстит за отца.
VI
В мифе об Осирисе есть слой, который не сразу различим за драматической поверхностью, но который составляет, быть может, его главную суть. Осирис — единственный бог египетского пантеона, который умер насильственной смертью. Все остальные — Ра, Атум, Птах, Амон — бессмертны по определению. Осирис — смертен. И именно потому, что он умер, он стал богом мёртвых — владыкой Дуата, загробного мира, судьёй душ.
Здесь — поворот, который меняет всё. До Осириса египетская религия не знала идеи посмертного суда для всех. Загробный мир был привилегией фараона — только он, будучи богом, мог после смерти присоединиться к звёздам и плыть с Ра в солнечной ладье. Простые люди — земледельцы, ремесленники, рыбаки — после смерти шли в туманную, безликую страну теней, где не было ни суда, ни награды, ни наказания.
Осирис разрушил эту монополию.
Культ Осириса, распространившийся по всему Египту к концу Древнего царства, провозгласил: каждый человек — не только фараон — после смерти предстанет перед судом Осириса. На одной чаше весов будет лежать его сердце, на другой — перо богини правды Маат. Если сердце легче пера — человек праведен и войдёт в поля блаженных, Аару. Если тяжелее — сердце будет сожрано чудовищем Аммит, и душа перестанет существовать.
Это — революция. Не политическая, не социальная — онтологическая. Впервые в истории человечества была сформулирована идея, что посмертная судьба зависит не от рождения, не от богатства, не от царского декрета — а от поступков. От того, как человек прожил жизнь. От того, что он делал, что говорил, что думал. Осирис, сам прошедший через смерть, стал гарантом того, что смерть — не конец, а переход. Но переход не автоматический: он требует отчёта.
Эдуард Шюре в «Великих посвящённых» описывает мистерии Осириса в египетских храмах как ритуал, в котором посвящаемый проходил через символическую смерть и воскрешение. Адепт, готовящийся к посвящению, испытывал страх и тьму — те самые, которые испытывает умирающий. И только пройдя через них, он обретал знание, которое Осирис передал своим жрецам: смерть — это не уничтожение, а врата.
«Могут ли души умирать?» — спрашивает Гермес в видении, описанном Шюре. И голос Осириса отвечает: «Да, многие погибают, спускаясь в материю. Душа есть дочь небес, и её странствие есть испытание».
VII
Но почему — «прозванного потом Богом Солнца»? Осирис — не солярный бог. Его область — не небо, не свет, не день. Его область — подземный мир, ночь, тайна. Солнце в египетской мифологии — это Ра, Амон-Ра, Атум-Ра. Не Осирис.
И тем не менее — прозван. Почему?
Процесс, который египтологи называют «соляризацией» Осириса, длился столетиями. Он начался в эпоху Нового царства (около 1550 г. до н. э.) и завершился в поздний период. Суть его — в постепенном слиянии Осириса с Ра, солнечным богом, в едином образе Ра-Осириса.
Тексты Нового царства описывают это слияние с поразительной образностью. В «Молебствии Ра» солнечный бог представлен в виде мумии Осириса, увенчанной короной Верхнего Египта. Осирис наделяется душой Ра. Солнце, спускаясь в подземный мир на ночную половину цикла, становится Осирисом — умирает, чтобы утром возродиться. И Осирис, в свою очередь, получает солнечную природу — силу, которая оживляет мёртвых, как солнце оживляет землю.
 «Ра, который отправляется покоиться в Осирисе, и Осирис, который отправляется покоиться в Ра», — говорится в одном из текстов. Солнце и смерть, свет и тьма, день и ночь — не противоположности, а две стороны одного цикла. Осирис — это Ра в его ночной, скрытой, подземной ипостаси. Ра — это Осирис в его дневной, сияющей, явленной форме.
При XII династии Осирис стал считаться душой Ра — хранителем его тайного имени. Совместно с Ра он сделался верховным богом, отражая двуединое влияние Нила и Солнца, двух великих сил, которые создали египетскую цивилизацию.
Так Осирис — бог мёртвых, владыка подземного мира, царь Дуата — был прозван Богом Солнца. Не потому, что он заменил Ра, а потому, что он расширил понятие солнца: солнце — это не только дневной свет, но и ночное странствие, не только рождение, но и смерть, не только явь, но и сон. Осирис стал солнцем тьмы — тем, что светит, когда свет не виден.
VIII
Сирия, Индия, Цейлон — и вот, наконец, Египет. Четвёртое воплощение — не в одной стране, а в двух. Нижний и Верхний Египет — две земли, которые Осирис, по преданию, объединил не мечом, а знанием. Ману учил эфирных, Кришна — ариев, Рама — воинов. Осирис учил земледельцев. Тех, кто кормит остальных. Тех, без кого нет цивилизации, нет городов, нет храмов, нет письменности.
И в этом — четвёртый шаг ЕГОВЫ вглубь материи. Осирис пришёл к тем, кто знал труд — пот, грязь, мозоли, ежедневный тяжёлый контакт с землёй, из которой нужно вырвать хлеб. Он пришёл не к царям и не к воинам — он пришёл к тем, кто сеет и жнёт.
И он не просто учил — он стал тем, чему учил. Осирис — это зерно, которое умирает в земле, чтобы родиться колосом. Египтяне знали это не как метафору, а как реальность: сев зерна — похороны Осириса, появление всходов — его воскрешение, срезание колосьев — его умерщвление.
В каждом зерне, брошенном в землю, — Осирис. В каждом колосе, поднявшемся из почвы, — его воскрешение. И в каждом хлебе, который египтянин держал в руках, — его тело. Задолго до того, как христианство произнесёт эти слова — египтяне уже знали их смысл.
IX
Четвёртое воплощение — это вмешательство в саму природу смерти. Ману, Кришна, Рама — каждый из них учил жить. Осирис учил умирать. Не в смысле «готовиться к смерти» — а в смысле: понимать, что смерть — не стена, а дверь. Что за ней — не пустота, а суд. Что жизнь — не случайность, а отчётный период, за который придётся отвечать.
Это — новое. Этого не было в трёх предыдущих воплощениях. Ману закладывал основу сознания. Кришна открывал форму учения. Рама строил мост между светом и тьмой. Осирис — открыл загробный суд. Не для царей — для всех. Не для избранных — для каждого. И в этом — его главная революция: демократизация бессмертия.
Культ Осириса, распространившись по всему Египту, разрушил монополию фараона на небеса. До Осириса бессмертие было царской привилегией. После — стало всеобщим правом. Каждый египтянин, от вельможи до гончара, после смерти мог сказать: «Я — Осирис». И это означало: я тоже пройду через суд. Я тоже буду взвешен. И если моё сердце окажется легче пера Маат — я тоже получу вечную жизнь.
Это — не теология. Это — социальный переворот, совершённый не политическим декретом, а религиозным откровением. Бог, который умер как человек, чтобы каждый человек мог умереть как бог. Бог, который был разрезан на части, чтобы каждый собранный заново — стал целым. Бог, который прошёл через тьму, чтобы тьма перестала быть бездной — стала дорогой.
X
Осирис не вернулся в мир живых. В этом — его отличие от Христа, с которым его так часто сравнивают. Христос воскрес телесно и вознёсся на глазах учеников. Осирис воскрес — но остался в подземном мире. Он стал царём Дуата, судьёй мёртвых, и его присутствие в мире живых — не телесное, а символическое: в каждом зерне, в каждом обряде, в каждом взвешивании сердца на весах правды.
Он не вернулся — но он остался. Остался в обряде мумификации, который египтяне совершали на протяжении трёх тысяч лет, подражая тому, что Исида и Анубис сделали с телом Осириса. Остался в «Книге мёртвых» — собрании заклинаний, которые каждый египтянин клали в гроб, чтобы пройти через суд. Остался в празднике Осириса, который ежегодно разыгрывался в Абидосе: тайная процессия, в которой жрецы несли статую бога, оплакивали его смерть и радовались его воскрешению — мистерия, которой суждено было стать прообразом всех последующих мистерий Запада.
XI
Четыре воплощения — четыре ответа на один вопрос: что нужно человеку, чтобы стать человеком?
Ману ответил: сознание. Знание о том, что внутри каждого — искра Творца.
Кришна ответил: любовь и долг. Знание о том, что действие без привязанности к плодам — путь к свободе.
Рама ответил: сражение. Знание о том, что тьму можно и нужно победить.
Осирис ответил: смерть. Знание о том, что смерть — не конец, а суд, и что за каждым поступком — весы, на которых взвешивается сердце.
Четыре ответа — четыре грани одного божественного присутствия, которое с каждым воплощением опускалось всё ниже, всё глубже, всё ближе к самой тёмной и самой плотной части человеческого опыта. Ману — к эфиру. Кришна — к чувству. Рама — к мечу. Осирис — к могиле.
И здесь — вопрос, который невозможно не задать: если четвёртое воплощение заканчивается смертью, то что ждёт в пятом? Если Осирис спустился в Дуат и стал владыкой мёртвых, то куда дальше? Как можно опуститься ниже смерти?
Может быть — не ниже. Может быть — шире. Может быть, пятое воплощение будет не спуском, а разворотом — выходом из тьмы в новый свет, из смерти в новую жизнь, из суда — в закон.

Глава 5. Гермес: тот, кто основал невидимое братство
I
Четыре воплощения — четыре спуска. С каждым шагом ЕГОВА опускался всё ниже: от эфира к чувству, от чувства к мечу, от меча к могиле. Четыре раза Бог являлся в мире людей — и каждый раз уходил, оставляя след: учение, закон, мост, суд.
Но ни одно из четырёх воплощений не оставило того, что оставило пятое. Ни Ману, ни Кришна, ни Рама, ни Осирис — ни один из них не создал института. Учения — да. Законы — да. Обряды — да. Но не организацию, не структуру, не живую нить, протянутую сквозь тысячелетия, по которой знание передавалось бы от поколения к поколению, от эпохи к эпохе, от цивилизации к цивилизации. Пятое воплощение ЕГОВЫ сделало именно это. И имя ему — Гермес Трисмегист.
Египетское имя — Тот. Греческое — Гермес. Латинское — Меркурий. Арабское — Идрис. Еврейское предание отождествляло его с Енохом, а христианское — с одним из провидцев, предсказавших пришествие Спасителя. Но в контексте нашей статьи, в контексте девяти воплощений ЕГОВЫ, он — Ермыс, как называет его эзотерическая традиция, восходящая к древнему произношению, сохранившемуся в коптских и эфиопских источниках. Ермыс Трисмегист — «Триждывеличайший», как прозвали его греки, видевшие в нём одновременно царя, законодателя и жреца. Три функции — три короны — трижды великий.
II
Эдуард Шюре в «Великих посвящённых» (1889) пишет о Гермесе так:
«Гермес — такое же родовое имя, как Ману и Будда. Оно обозначает одновременно и человека, и касту, и божество. Как человек Гермес — это первый посвятитель Египта. Как каста он символизирует жречество, хранящее оккультные традиции. Как божество Гермес — планета Меркурий, включающая в свою сферу определённых духов и божественных посвятителей».
Это — ключ. Гермес — не просто личность, а функция, существующая на трёх уровнях. На уровне человека — тот, кто принёс знание. На уровне касты — те, кто его сохранил. На уровне божества — тот, кто его вдохновляет. И именно эта трёх уровневость делает пятое воплощение уникальным: Ману был учителем, Кришна — другом, Рама — воином, Осирис — страдальцем. Гермес — учредителем. Он не просто пришёл, научил и ушёл. Он создал структуру, которая пережила его на тысячелетия.
Шюре, опираясь на египетскую хронологию Манефона, относит эпоху Гермеса к периоду, который сам Манефон называет «царствованием богов» — времени, когда жречество, судебная власть и царская власть ещё не были разделены и находились в одних руках. Тогда, по преданию, не было ни папирусов, ни фонетического письма, но священная тайнопись — иероглифика — уже существовала, и жреческая наука была записана на колоннах и стенах подземных склепов.
III
Египтяне приписывали Гермесу сорок две книги, обнимавших всю иератическую мудрость Египта. Климент Александрийский (ок. 150–215 гг. н. э.), один из образованнейших христианских мыслителей античности, подробно перечисляет их: тридцать шесть книг по философии и теологии, шесть по медицине, две по музыке и гимнам, четыре по астрологии и звёздам. Ямвлих, неоплатоник III века, говорил о двадцати тысячах произведений Гермеса, а псевдо-Манефон — о тридцати шести тысячах пятисот двадцати пяти. Разница в цифрах — не противоречие, а указание на разные уровни традиции: одни считали канонические тексты, другие — все тексты, приписанные Гермесу на протяжении веков, включая технические — по алхимии, астрологии, магии.
Но число сорок два — не случайное. Оно соответствует сорока двум номам (областям) Древнего Египта — двадцати двум в Верхнем и двадцати в Нижнем. Оно же — число судей в загробном суде Осириса, перед которыми умерший должен был оправдаться. «Гермес называл Египет изображением Неба», — писал историк Марешаль, и в этом — не метафора, а метод: Гермес видел в устройстве Египта отражение космического порядка, и сорок две книги были не просто энциклопедией, а картой, по которой можно было ориентироваться и на земле, и за её пределами.
IV
Но что именно представляло собой учение Гермеса? И что делало его «величайшим из Магов всего человечества»?
Слово «маг» в его исходном, древнем смысле — не «колдун» и не «волшебник». Маг (от авестийского maga — «мудрость», «духовная сила») — это жрец, обладающий знанием скрытых сил природы и умеющий с ними работать. Магия Гермеса — не фокусы и не заклинания для толпы. Это наука, которая в ту эпоху ещё не была разделена на физику, химию, астрономию, медицину и теологию. Всё это было единым знанием, и Гермес был его хранителем, передатчиком и — если верить традиции — источником.
Герметический корпус — семнадцать трактатов, дошедших до нас на греческом языке, — излагает это учение в форме диалогов: Гермес говорит со своим учеником Асклепием, со своим сыном Татом, с Аммоном. Тексты эти, по мнению большинства исследователей, были записаны во II–III веках н. э., но все серьёзные учёные признают, что они являются переработкой гораздо более древних документов и устных традиций, передававшихся в египетских и греческих мистериях.
Центральная мысль герметизма, сжатая до предела в «Изумрудной скрижали» — коротком тексте, который традиция приписывает самому Гермесу, — звучит так: «То, что вверху, подобно тому, что внизу, и то, что внизу, подобно тому, что вверху, чтобы осуществить чудеса единой вещи». Это — принцип соответствия: макрокосм (вселенная) и микрокосм (человек) устроены по одному образцу, отражаются друг в друге, и познание одного ведёт к познанию другого. Не звёзды управляют человеком, как учила вульгарная астрология, — но те же законы, что движут звёздами, действуют и в человеческой душе. Не мир — иллюзия, как учили гностики, — но мир — зеркало, в котором Божество видит само себя.
«Ни одна из наших мыслей, — говорит Гермес Асклепию, — не способна понять Бога, и никакой язык не способен определить Его. То, что бестелесно, невидимо и не имеет формы, не может быть воспринято нашими чувствами; то, что вечно, не может быть измерено короткой мерой времени; следовательно, Бог невыразим. Правда, Бог может сообщить нескольким избранным способность подниматься поверх естественных вещей, дабы приобщаться к сиянию Его духовного совершенства, но эти избранные не находят слова, которые могли бы перевести на обыденный язык бесплотное видение, повергнувшее их в трепет».
Это — не политеизм. Это — монотеизм более строгий, чем у многих религий, называющих себя монотеистическими: Бог невыразим, непостижим, неописуем. Любое изображение, любое имя, любое определение — лишь бледный отблеск. И в этом — прямая связь с четвёртым воплощением: Осирис открыл загробный суд, Гермес открыл природу Божества. Осирис сказал: после смерти — суд. Гермес сказал: до смерти — путь. И путь этот — познание, которое ведёт не к знанию о Боге, а к опыту Бога.
V
А теперь — главное. То, ради чего эта глава написана. То, что отличает пятое воплощение от всех предыдущих.
Гермес не просто учил. Он основал братство.
«Тайное Египетское и Халдейское Братство Мудрецов» — так называет его эзотерическая традиция. Не школа, не храм, не культ — братство: организация людей, связанных общим знанием, общей клятвой и общей целью. Цель — сохранение и передача священного знания в условиях, когда мир вокруг меняется, гибнет, возрождается и снова гибнет. Клятва — молчание: ни один посвящённый не имел права раскрыть то, что было ему доверено, перед непосвящённым. Наказание — смерть: не физическая, но духовная, — исключение из братства, которое означало утрату не только знания, но и связи с теми, кто это знание хранил.
Шюре описывает это так: жрецы Гермеса «изобрели нравственные испытания, потребовали клятву молчания и беспощадно подвергали смерти того из посвящённых, который выдавал что-либо из подробностей мистерий». Мистерии — не спектакль, а инициация: ритуал, в котором посвящаемый проходил через символическую смерть и воскрешение, воспроизводя путь Осириса, и обретал знание, которое нельзя было получить из книг, потому что книг не было — были лишь устная передача и переживание.
Египетское братство — жрецы храмов в Мемфисе, Фивах, Гелиополе, Гермополе. Халдейское — мудрецы Вавилона, астрономы и астрологи, чьё знание звёзд было настолько точным, что предсказания халдеев сбывались с пугающей регулярностью. Страбон, греческий географ I века н. э., писал: «В Вавилонии для местных философов, так называемых халдеев, которые занимаются главным образом астрономией, выделено особое поселение». Халдеи были не просто народом — они были кастой жрецов и учёных, обладавших развитой религиозной системой и глубокими мистическими знаниями.
Связь между египетским и халдейским братствами — не гипотеза, а факт, засвидетельствованный множеством источников. Гермес, согласно преданию, странствовал — не только по Египту, но и по Халдее, и по другим землям. Шюре пишет, что Гермес «вышел из святилища» и принёс знание «от Китая до Скандинавии». Передача шла двумя путями: через Египет — посвящение в мистерии Исиды и Осириса, через «Книгу мёртвых», через ритуалы мумификации; и через Халдею — астрономия, астрология, математика, магия чисел, всё то, что халдейские мудрецы разработали на основе длительных и поразительно точных астрономических наблюдений.
VI
И вот здесь — поворот, который делает пятое воплощение не просто важным, а ключевым для всего цикла девяти.
Из Тайного Египетского и Халдейского Братства Мудрецов, основанного Гермесом, несколькими тысячелетиями позже вышли еврейские мудрецы и каббалисты — те, кому суждено было стать мостом между древним знанием и мировыми религиями. Традиция называет их имена: Моисей, Ездра, Даниил, Иезекииль — и другие.
Моисей. Библия сообщает, что Моисей был «научен всей мудрости Египетской» (Деяния 7:22). Он вырос при дворе фараона, был усыновлён дочерью фараона и получил образование, доступное лишь высшей египетской аристократии. Шюре прямо пишет: «Моисей и Орфей извлекли первый свет своей мудрости» из египетского источника — из того самого «fiat lux», того первого света, который Гермес зажёг в храмах Египта. Блаженный Августин считал Гермеса Трисмегиста современником Моисея, а Климент Александрийский, сам христианский учёный, не сомневался в том, что Моисей был посвящён в египетские мистерии.
Но Моисей не просто получил знание — он передал его своему народу. Десять заповедей, монотеизм, запрет на изображение Бога, ритуальная чистота, понятие завета — всё это имеет параллели в египетской традиции, но переосмыслено, очищено, приспособлено к нуждам народа, выходящего из рабства. Моисей взял эзотерическое знание Гермеса и превратил его в закон для народа — то, что было тайным, стало явным; то, что было достоянием немногих, стало достоянием многих.
Даниил. Книга пророка Даниила (глава 2) рассказывает, как Даниил, юный иудей, уведённый в вавилонский плен при царе Навуходоносоре, был назначен ко двору и обучен «всем халдейским премудростям». Библия перечисляет четыре класса вавилонских мудрецов: «чародеи, заклинатели, колдуны и мудрецы-халдеи» — и Даниил был поставлен главою над всеми ими (Дан. 2:48) после того, как единственный истолковал сон царя, с которым не справились халдейские мудрецы. Даниил не просто выучил халдейское знание — он превзошёл его носителей. И это значит: он был не просто учеником, а посвящённым — тем, кто прошёл через все ступени халдейского братства и обрёл знание, которое халдеи сами считали высшим.
Иезекииль. Пророк, чьё видение Божественной колесницы — Меркавы — стало основой целого направления в еврейской мистике. Видение Иезекииля (Иез. 1) — не просто сон и не просто аллегория: это инициатический опыт, структурно идентичный тем, что описаны в герметических текстах и египетских мистериях. Четыре животных, четыре лица, колесо в колесе, престол, сияние — все эти образы имеют прямые соответствия в египетской и халдейской символике. И именно из видения Иезекииля выросла традиция Меркавы — еврейской мистики, которая, наряду с каббалой, стала главным эзотерическим течением иудаизма.
Ездра. Книжник, восстановивший Израиль после вавилонского плена, — иными словами, человек, который, подобно Моисею, получил доступ к тайному знанию и передал его народу. Третья книга Ездры (3 Езд. 14:46) говорит о двадцати четырёх канонических книгах, предназначенных для всех, — и о семидесяти сокровенных книгах, которые должны стать «достоянием только мудрейших из народа, потому что в них проводник разума, источник мудрости и река знания». Это — прямое описание эзотерической традиции: явное учение для всех, тайное — для избранных. И это — структурно идентично тому, что Гермес сделал в Египте: сорок две книги — для посвящённых, а для остальных — лишь то, что они могли увидеть на стенах храмов.
VII
Позже — много позже — из этой же нити выросла каббала. Слово каббала (от ивритского ;;;; — «получение», «предание») означает передачу тайного знания от учителя к ученику — ту самую передачу, которая была установлена Гермесом в египетских мистериях. Каббала, в её классической форме, сформировалась в XII–XVI веках, но её корни, по признанию самих каббалистов, уходят в глубину столетий — к пророческим школам Израиля, к вавилонскому плену, к египетскому периоду.
Лев Тихомиров в «Религиозно-философских основах истории» отмечает: «Моисеева вера резко отличается от окружавших языческих религий полным отсутствием религиозной тайны. В то время, как и на восток, и на запад от Палестины царили две веры: одна тайная, эзотерическая, жреческая и другая явная, для народа, — в Израиле Сам Бог явно, перед всем народом объявил Свой закон». Но после вавилонского плена — то есть после контакта с халдейским братством — «неудержимо и всё сильнее стала заявлять о себе идея какого-то тайного, скрытого учения».
Это — не совпадение. Это — следствие. Израиль, прошедший через Египет (Моисей), через Вавилон (Даниил, Иезекииль, Ездра), впитал в себя обе ветви гермесовского братства — и египетскую, и халдейскую. Тайное стало тайным внутри самой монотеистической религии: Тора — для всех, каббала — для избранных. Явное — на площадях, сокровенное — в тишине.
Халдейское влияние на каббалу подтверждается и структурно: древо сефирот — диаграмма десяти божественных эманаций, основа каббалистической космологии, — имеет прямые соответствия с халдейскими представлениями о семи планетарных сферах и их влиянии на земную жизнь. Магия чисел, которой владели халдеи, стала основой гематрии — каббалистического метода раскрытия тайного смысла слов через числовые значения букв. Астрология халдеев, проникшая в еврейскую традицию через вавилонский плен, дала каббале её космологический каркас.
VIII
И вот — вопрос, который невозможно не задать. Чем пятое воплощение отличается от четырёх предыдущих? И почему именно оно оказалось настолько долговечным?
Ману пришёл — и ушёл. Кришна пришёл — и жил. Рама пришёл — и сражался. Осирис пришёл — и умер. Каждый из них действовал лично — учил, жил, сражался, умирал — и оставлял след, который был либо слишком тонким (Ману), либо слишком личным (Кришна), либо слишком военным (Рама), либо слишком посмертным (Осирис).
Гермес пришёл — и основал. Он не просто учил — он создал систему, в которой учение могло сохраняться, передаваться и развиваться независимо от того, жив он или мёртв. Он создал братство — не последователей, а хранителей. Не тех, кто верит, а тех, кто знает. И это братство, в отличие от учений Ману или подвигов Рамы, пережило не только своего основателя, но и сам Египет, и сам Вавилон, и всю ту эпоху, в которой оно было создано.
Пятое воплощение — это переход от личности к институту. От учителя — к школе. От откровения — к традиции. От вспышки света — к огню, который поддерживается тысячелетиями, переходя от одних рук к другим. Ману зажёг свечу. Кришна поднял факел. Рама бросил свет во тьму. Осирис показал, что свет горит и в могиле. Гермес — построил храм, в котором огонь поддерживается до сих пор, хотя сам храм давно невидим.
IX
Гермес ушёл — как уходили все до него. Шюре описывает это так: «Гермес увидел совокупность вещей и, узрев её, понял, а поняв, получил силу проявлять и открывать. То, что было в его мыслях, он записал; то, что он записал, он скрыл большею частью, одновременно и высказываясь и умалчивая с мудростью, дабы все, на протяжении будущих времён, искали этих вещей. Затем, поручив своим братьям-богам следовать за ним, он поднялся к звёздам».
Он поднялся к звёздам. Не умер — поднялся. Но прежде — записал. И скрыл. И это «скрыл» — не трусость, не жадность, а мудрость: знание, переданное всем без разбора, становится оружием в руках тех, кто не умеет с ним обращаться. Знание, скрытое и передаваемое лишь достойным, остаётся знанием — а не суеверием, не догмой, не инструментом власти.
Братство, основанное Гермесом, пережило Египет. Пережило Вавилон. Пережило Персию и Грецию, Рим и Византию. Оно не исчезло — оно трансформировалось, принимая новые формы, надевая новые маски, говоря на новых языках. Моисей вынес из него монотеизм. Пифагор — математику как священную науку. Платон — философию как путь к идеям. Ориген и Климент — христианский эзотеризм. Арабские алхимики — лабораторию как храм. Европейские розенкрейцеры — братство как невидимую церковь.
Невидимую — потому что она никогда не была видимой. Братство Гермеса — не орден с уставом и печатью, не ложа с ритуалами и градусами. Это — нить, которая тянется от египетских храмов через вавилонские библиотеки, через иерусалимские синагоги, через александрийские кодексы, через флорентийские мастерские, через пражские алхимические лаборатории — в наши дни, в наши тексты, в наши мысли. Нить, которую можно увидеть, только если знать, что она есть.
X
Пять воплощений — пять образов. Ману, Кришна, Рама, Осирис, Гермес. Учитель, друг, воин, страдалец, маг. Каждый — шаг вглубь, каждый — шаг вширь. Но Гермес — единственный, кто вышел за пределы собственной жизни. Единственный, чьё воплощение не закончилось с его уходом — потому что он оставил не учение, а передачу. Не текст, а традицию. Не вспышку, а пламя.
Именно поэтому Гермес — «Триждывеличайший». Не потому, что он был мудрее, сильнее или святее остальных. А потому, что он был — три в одном: человек, каста, божество. Личность, институт, идея. Тот, кто пришёл, те, кто сохранили, и то, что передаётся. Три уровня — три короны — трижды великий.
Но даже братство — не вечно. Даже нить, протянутая через тысячелетия, может оборваться. Даже огонь, поддерживаемый поколениями хранителей, может погаснуть — если руки, которые его кормят, устанут. Мир менялся: Египет пал, Вавилон исчез, Израиль рассеялся, Рим рухнул. И каждый раз братство Гермеса теряло часть себя — часть знаний, часть текстов, часть людей. Но не теряло главного — передачи, живой нити, которая связывает посвящённого с источником.
Пока — не теряло.
Что ждёт впереди — в шестом воплощении? Куда ведёт нить, которую Гермес протянул сквозь время? Какой образ примет ЕГОВА, являясь в мире, который уже имеет и закон Моисея, и мудрость халдеев, и мистерии Египта, и философию греков — но всё ещё не имеет того, что сделает всё это живым?

Глава 6. Орфей: музыка, которой повинуются стихии
I
Пять раз ЕГОВА являлся в мире людей, и каждый раз — в иной форме, в иной стране, среди иного народа. Но все пять форм объединяло одно: слово. Ману учил словом. Кришна говорил словом — «Бхагавадгита» состоит из слов. Рама утверждал закон словом. Осирис наставлял словом. Гермес записал сорок две книги — всё слово. Пять воплощений — пять способов сказать одно и то же: Бог есть, и человек может Его знать.
Шестое воплощение — не слово. Шестое воплощение — звук. Не речь, не текст, не закон — а музыка. Тот, кто пришёл в шестой раз, не учил и не приказывал. Он пел. И то, что он пел, было сильнее любого учения, любого закона, любого приказа. Потому что музыка — не говорит уму. Она говорит непосредственно — сердцу, нервам, клеткам, камням, рекам, ветрам. Музыка не убеждает. Она преображает. И имя тому, кто пришёл с музыкой, — Орфей.
Эдуард Шюре, чьё изложение оккультной традиции мы уже неоднократно цитировали, писал об Орфее так: «Орфей был животворящим гением священной Греции, пробуждающим её божественную душу. Его лира о семи струнах обнимала Вселенную. Каждая струна соответствовала определённому состоянию человеческой души, одному закону науки и одному виду искусства. Мы потеряли ключ к её полной гармонии, но её различные тона никогда не переставали звучать для человечества».
II
Греция. Страна, в которую пришёл Орфей, не была ещё той Грецией, которую мы знаем по учебникам — с Парфеноном, Сократом и олимпийскими играми. Это была Греция доисторическая — эпоха, предшествующая письменной истории, когда эллины ещё не записывали свои предания, а пели их. Когда миф не был «мифом» — то есть вымыслом, — а был памятью: живой, дышащей, передаваемой от голоса к голосу, от поколения к поколению.
Именно в эту эпоху — в момент, который Шюре называет «зарёй» Греции, — и явился Орфей. Не в полуденный свет классики, не в закат эллинизма — а в зарю, в самое начало, когда культура ещё только формируется, когда боги ещё ходят среди людей, когда граница между мифом и реальностью ещё не проведена. «Орфей был посвящённым в период её зари, Пифагор — во время полуденного солнца, Платон появился на закате эллинизма», — писал Шюре, и эта трёхчастная схема — заря, полдень, закат — даёт нам координаты, в которые помещается шестое воплощение: до Пифагора, до Платона, до философии, до науки — в том первозданном свете, где музыка ещё не отделена от знания, а знание — от религии.
Орфей, по наиболее распространённой версии мифа, — сын фракийского речного бога Эагра и музы Каллиопы, музы эпической поэзии. По другой версии, его отцом был сам Аполлон — бог света, искусств и прорицания, который, по преданию, подарил сыну золотую лиру. Рождение от музы — не генеалогическая подробность, а указание на природу: Орфей рождён от Слова. Муза — та, кто вдохновляет, кто говорит через поэта, кто делает его устами то, что не может быть сказано обычным языком. И Каллиопа — муза эпоса, то есть муза повествования о великом: о войнах, странствиях, подвигах, о богах и героях. Орфей, рождённый от неё, — не просто музыкант. Он — голос, через который Вселенная рассказывает о себе.
III
Но прежде чем говорить о том, что делал Орфей, нужно сказать о том, через что он это делал. О лире.
Лира — не просто музыкальный инструмент. В древнегреческом сознании лира была моделью Вселенной. Семь струн — семь планетарных сфер, семь небесных светил: Луна, Меркурий, Венера, Солнце, Марс, Юпитер, Сатурн. Семь тонов — семь ступеней космической лестницы, по которой душа может восходить к небу или низводить небесные энергии на землю. Это не поэтическая метафора, а онтологическая доктрина: мир устроен как музыка, и музыка — это ключ к миру.
Античные источники единодушны: до Орфея музыкальный ряд состоял из четырёх звуков, соответствовавших четырём первостихиям — огню, воде, земле и воздуху. Орфей «первый изобрёл гармонию семи струн из имитации звукам при круговращении вселенной», как сообщает Боэций. Лира Орфея, по количеству струн, отображает планеты и солнце — это «инструмент вселенной», organum mundi, соответствующий семи тонам Сатурна, Солнца, Луны и других светил, «имеющих своё место на небе и свою тональность».
Семь — число, которое в пифагорейской и орфической традиции выражает полноту: три (число неба, духа, души) плюс четыре (число земли, материи, тела…) — сумма двух миров, соединённых в одном инструменте. Семь струн — семь врат между мирами, как говорили орфики. Каждая струна — канал, по которому резонирует определённая планетарная сфера, определённый уровень бытия, определённое состояние души. И тот, кто умеет извлечь из всех семи струн одновременно согласованный звук, — тот держит в руках не инструмент, а ключ.
IV
И вот — главное.
По имеющимся преданиям и легендам — а, как замечает наша традиция, у нас не легенды, а точные указания — Божественный Орфей своей музыкой делал себе послушными и покорными не только людей, но и животных, и даже растения, камни и законы стихии тоже делались исполнителями желаний Орфея, которые Он вкладывал в музыкальное созвучие.
Деревья вырывались с корнями, следуя за ним. Дикие звери ложились у его ног. Реки меняли течение, заслушавшись. Скалы двигались, камни танцевали. По свидетельству Эсхила, Орфей «завораживал всю природу своими чарами». В античных текстах этот мотив повторяется с поразительным постоянством: нет ни одного источника, который, упоминая Орфея, не говорил бы о власти его музыки над всей природой — не над частью, не над избранным видом, а над всем: живым и неживым, одушевлённым и неодушевлённым, разумным и неразумным.
Почему? Как может музыка — звук, вибрация воздуха — двигать камни и менять русла рек? Ответ, который даёт традиция, прост и глубок: потому что законы гармонии, то есть числа и меры, состоят в основе вселенской жизни.
Это — не метафора. Это — физика, как её понимали в древности: мир есть звук, и звук есть мир. Пифагорейцы, унаследовавшие от Орфея эту идею, формулировали её так: вселенная устроена в соответствии с системой чисел, строго симметрично, и эти числа обладают свойствами определяемых ими вещей; число и тон тождественны. Небо и светила звучат, части света — струны, мир — гармония. Платон в «Государстве» изображает всё небо как вращающийся октохорд — восьмиструнный инструмент, в котором первый и последний звуки антифонны.
Орфей не заставлял стихии повиноваться. Он настраивал их. Он извлекал из лиры ту гармонию, на которой мир построен, — и мир, услышав себя, приходил в согласие. Камни двигались не потому, что Орфей приказал им двигаться, а потому, что в его музыке звучал их собственный тон — та частота, на которой они вибрируют, когда никто не мешает им быть собой. Реки замирали не потому, что Орфей их остановил, а потому, что его музыка резонировала с их течением, и в этом резонансе движение становилось покоем, а покой — движением. Звери ложились у ног не потому, что были загипнотизированы, а потому, что в звуке лиры слышали то, чего им не хватает: порядок, который есть в природе, но который часто нарушается — хаосом, страхом, голодом, борьбой.
Музыка Орфея — не насилие, а восстановление. Восстановление той гармонии, на которой мир был создан, — той самой, которую Гермес назвал «тем, что вверху, подобно тому, что внизу». Орфей не придумывал музыку — он находил её. Находил в каждом камне, в каждом ручье, в каждом звере — и возвращал им, заставляя звучать так, как они звучали бы, если бы ничто не мешало.
V
Но Орфей был не только музыкантом. Он был царём.
Шюре описывает его как «Царя Орфея» — не в смысле политическом, а в смысле инициатическом: царь-жрец, царь-посвящённый, тот, кто обладает властью не над телами, а над душами. В доисторической Греции, где политическая власть ещё не отделилась от религиозной, где царь был одновременно жрецом, судьёй и хранителем священного знания, — Орфей был высшим носителем этой власти. Он не правил территорией — он правил сознанием. И музыка была его инструментом правления не в меньшей степени, чем лира — инструментом музыки.
Традиция сообщает, что Орфей отправился в Египет и там «значительно усовершенствовал свои знания, став первым из эллинов в теологии, обрядах, поэзии и музыке». Это — не случайная деталь, а ключевая связь: Орфей, шестое воплощение ЕГОВЫ, был посвящён в египетские мистерии — в те самые, что были основаны Гермесом, пятым воплощением. Нить, которую Гермес протянул из Египта в Халдею, дотянулась до Греции — и Орфей стал её звеном. Гермес дал знание; Орфей превратил его в искусство. Гермес записал; Орфей запел. И то, что было тайной для посвящённых, стало — через музыку — доступно всем, кто имел уши, чтобы слышать.
VI
Вернувшись из Египта в Грецию, Орфей сделал то, чего не делал ни один из его предшественников: он основал мистерии. Не братство — братство уже было основано Гермесом. Мистерии — то есть обряды, через которые человек мог пройти посвящение, пережить символическую смерть и воскрешение и обрести знание, которое нельзя передать словами.
Орфические мистерии — религиозно-философское учение, возникшее, по данным археологии, не позже VI века до н. э., но, по утверждению А. Ф. Лосева, «никак не моложе Гомера», — то есть восходящее к гораздо более древней традиции. Учение носило подчёркнуто эзотерический характер, что сближало его с пифагорейством и элевсинскими мистериями. Но в отличие от государственных полисных культов, в которых участвовали все граждане, орфизм был закрытым: участвовать в орфических обрядах могли только посвящённые — «мисты».
В чём состояло учение орфиков? Источники — а среди них папирус из Дервени (IV в. до н. э., расшифрованный в 2006 году), золотые таблички из погребений (IV в. до н. э. — III в. н. э.), орфические граффити из Ольвии (V в. до н. э.) — позволяют восстановить основные положения:
Двойственная природа человека. Орфики верили, что человек возник из пепла титанов, сожжённых Зевсом за растерзание его сына Диониса. Таким образом, человек объединяет в себе титаническое (низменное, земное) и дионисийское (божественное) начала.
Бессмертие души и реинкарнация. Душа — божественный «демон», заключённый в теле как в темнице по причине изначального греха. Она предсуществует телу и не погибает вместе с ним, но осуждена к повторным рождениям в разных телах — пока не искупит грех.
Орфическая жизнь. Путь к освобождению от цикла перерождений — аскеза, ритуальная чистота, вегетарианство, отказ от кровавых жертвоприношений. Тело — «могила» (сема) или «тюрьма» души; жизнь — наказание; смерть — возможность освобождения.
Загробный суд и воздаяние. Для посвящённого — награда, для непосвящённого — наказание. На золотых табличках, найденных в могилах, умершему даётся наставление: пить не из реки Леты («Забвение»), а из источника Мнемозины («Память») — и тогда душа сохранит знание, пройдёт через загробный мир и обретёт блаженство.
Это — не философия. Это — религия спасения. И она была провозглашена Орфеем — через музыку, через мистерии, через жизнь. Орфизм стал, по мнению некоторых исследователей, прообразом монотеистических религий, в частности христианства, поскольку ознаменовал переход от многобожия к поклонению Единому.
VII
И вот — спуск в Аид.
Миф об Орфее и Эвридике — самая известная часть его легенды, пересказанная сотни раз, от Вергилия до Глюка, от Овидия до Кокто. Эвридика, нимфа деревьев, жена Орфея, умирает от укуса змеи в день свадьбы. Орфей, не в силах примириться с утратой, спускается в подземное царство — туда, куда ни один смертный не входил живым.
Он проходит через всё царство мёртвых — не с мечом, как Геракл, не с хитростью, как Одиссей, — а с лирой. Харон, перевозчик душ, перевозит его живого через Стикс — потому что музыка останавливает даже смерть. Цербер, трёхголовый пёс Аида, ложится и слушает. Эринии — богини мщения, не знающие жалости — плачут. Тантал забывает голод. Сизиф прекращает свою работу. Данаиды опускают свои бездонные сосуды. Сам Аид склоняет голову. Персефона плачет.
И Аид соглашается. Он отдаст Эвридику — на одном условии: Орфей идёт впереди, Эвридика следует за ним, и он не должен оборачиваться, пока они не выйдут на свет.
Орфей не выдерживает. У самого выхода, в нескольких шагах от солнца, он оборачивается — и видит тень Эвридики, которая тут же растворяется во мраке, навсегда.
В этом мифе — в его эзотерическом прочтении — скрыто нечто большее, чем история любви. Спуск Орфея в Аид — это инициация, ритуальное странствие, аналогичное египетским мистериям Осириса. Орфей, как Осирис, проходит через смерть. Но, в отличие от Осириса, он проходит через неё добровольно — не потому, что его предали, а потому, что он выбирает спуститься. И в этом выборе — принципиальное отличие шестого воплощения от четвёртого: Осирис был жертвой смерти. Орфей — хозяином смерти. Он входит в неё и выходит из неё — не потому, что бессмертен, а потому, что музыка, то есть гармония, то есть закон, на котором построен мир, — сильнее смерти.
Но он оборачивается. Почему? Традиция говорит: потому что усомнился. Потому что не услышал шагов Эвридики за собой. Потому что страх — слепая, нерассуждающая сила — на мгновение оказался сильнее доверия. И это — не слабость Орфея, а предел: даже тот, кто повелевает стихиями, не может отменить свободу воли — ни свою, ни чужую. Условие Аида — не прихоть, а закон: доверие не требует подтверждения. Тот, кто оборачивается, чтобы проверить, — не доверяет. А не доверяя — разрушает то, ради чего спустился.
VIII
После потери Эвридики Орфей удалился от людей. Он бродил по лесам Фракии и пел — пел так, что деревья склонялись, звери ложились у ног, камни сдвигались ближе. Но женщин он избегал — и за это поплатился.
Вакханки — менады, неистовые последовательницы Диониса, — растерзали его. По одной версии, за то, что он отверг их; по другой — за то, что он, будучи жрецом Диониса, не допустил их к мистериям; по третьей — за то, что он почитал Аполлона, а не Диониса, и называл величайшим богом Гелиоса-Аполлона.
Тело его было разорвано на куски. Голова, брошенная в реку Гебр, плыла и пела — пророчествовала — ещё семь дней, пока её не подобрали на острове Лесбос. Лира была помещена Зевсом среди созвездий. Душа Орфея спустилась в Аид — и встретила там тень Эвридики, и обняла её, и с тех пор они неразлучны на сумрачных полях, заросших асфоделями.
Смерть Орфея — не случайность, а закономерность. Как Осирис был предан и убит, так и Орфей был растерзан. Как Осирис был разрезан на четырнадцать частей, так и Орфей был разорван на куски. Но если Осирис был убит из-за угла, обманутым братом, то Орфей был убит открыто — в ярости, в неистовстве, в вакхическом исступлении. Это — не месть и не заговор. Это — столкновение двух начал: аполлонического и дионисийского, порядка и хаоса, гармонии и экстаза. Орфей, носитель аполлонического начала — меры, числа, формы, — погиб от рук носителей дионисийского — безмерности, исступления, растворения.
Но голова его пела — даже мёртвая. И в этом — последнее слово шестого воплощения: музыка сильнее смерти. Тело может быть разорвано, но звук — не рвётся. Он течёт, как река, он звучит, как ветер, он продолжает — даже тогда, когда источник, его издавший, уже мёртв.
IX
Орфей погиб. Но орфизм — его учение, его мистерии, его понимание мира как музыки — пережил его на тысячелетия.
Пифагор — величайший математик античности, живший в VI–V вв. до н. э., — был, по свидетельству античных авторов, прямым наследником орфической традиции. «Всё, что Орфей передавал через секретные рассуждения, связанные с мистериями, Пифагор тщательно изучил, когда завершил посвящение в Либетре во Фракии», — сообщает один из источников. Пифагорейское учение о гармонии сфер, о числе как основе бытия, о бессмертии и переселении душ — всё это выросло из орфической почвы. Неоплатоники считали теологию Орфея, распространённую через пифагореизм, основой первоначальной греческой религиозной традиции.
Платон — вершина греческой философии — воспринял от орфизма учение о бессмертии души, о теле как темнице, о загробном суде, о цикле перерождений. В «Федоне» Сократ излагает идеи, поразительно близкие орфическим: «Есть древнее учение... что души, пришедшие отсюда, находятся там и снова возвращаются сюда, возникая из умерших». В «Государстве» Платон изображает всё небо как музыкальный инструмент — образ, прямо восходящий к лире Орфея.
Ранние христиане видели в Орфее прообраз Христа. В катакомбных росписях первых веков Орфей, играющий на лире, символизировал Христа - Доброго Пастыря; влияние орфической иконографии прослеживается в образе Давида-псалмопевца. Параллели поразительны: божественный учитель, спустившийся в подземный мир, растерзанный толпой, чья голова продолжала пророчествовать после смерти — и чьё учение пережило его на тысячелетия.
X
Шесть воплощений — шесть ответов. Орфей дал гармонию.
Гармонию — не как приятное звучание, а как закон: число и меру, на которых стоит вселенная. Орфей пришёл не с мечом и не с книгой. Он пришёл с лирой — и показал, что мир — не хаос и не механизм, а музыка: живая, звучащая, откликающаяся на каждое прикосновение. И что тот, кто знает законы этой музыки, — знает законы всего. Не потому, что он умнее других, — а потому, что он слышит то, чего другие не слышат.
Орфей — единственное воплощение, в котором ЕГОВА явился не словом, а звуком. Не учением, а переживанием. Не законом, а опытом. И в этом — шаг в совершенно новую область: после пяти воплощений, в которых Бог говорил с умом, Он заговорил с телом — с нервами, с кровью, с клетками, с камнями, с реками. Он заговорил на языке, который понимает всё живое и неживое, — на языке вибрации, на языке числа, на языке меры.
Шесть шагов — и с каждым шагом Бог всё ближе. Орфей — ближе всех: музыкант, чья музыка течёт сквозь всё сущее, чей звук проникает в каждый атом, в каждый камень, в каждую душу.
Ближе всех — и всё же не до конца. Остался ещё один шаг. Или три.

Глава 7. Будда: Бог, который отрицал себя
I
Шесть воплощений — и с каждым шагом ЕГОВА приближался к человеку. Шесть раз Бог являлся в мире людей — и шесть раз Он приносил нечто: сознание, любовь, меч, суд, знание, гармонию. Шесть даров, шесть ответов на один вопрос — что нужно человеку, чтобы стать человеком?
Седьмое воплощение — не приносит ничего.
Это — не ошибка и не парадокс. Это — суть. Седьмой раз ЕГОВА явился в мире не для того, чтобы дать, а для того, чтобы отнять. Не для того, чтобы прибавить, а для того, чтобы убавить. Не для того, чтобы научить — а для того, чтобы разучить. Разучить верить в то, что кажется незыблемым. Разучить держаться за то, что кажется своим. Разучить искать то, чего нет — и найти то, что есть, когда всё остальное отнято.
Имя ему — Будда. Сакия-Муни. Пробуждённый. Мудрец из рода Шакьев.
Санскритское слово buddha — причастие от корня budh — «пробуждаться», «осознавать», «понимать». Будда — не имя, а состояние: тот, кто пробудился. Тот, кто перестал спать. Тот, кто увидел то, что видит каждый, но чего не замечает никто, пока не проснётся. И в этом — принципиальное отличие седьмого воплощения от шести предыдущих: все они приходили с именем — Ману, Кришна, Рама, Осирис, Гермес, Орфей. Будда пришёл с отсутствием имени. Будда — не «тот, кто», а «тот, что»: не личность, а состояние. Не «аз есмь», а «есть — пробуждение».
II
Сиддхартха Гаутама — так звали его до пробуждения — родился в царской семье. Его отец, Шуддходана, был раджей племени шакьев со столицей в Капилаваттху, на севере Индии, у подножия Гималаев. Мать, царица Махамайя, умерла через несколько дней после родов — и младенца воспитала её сестра Маха Праджапати.
Предание говорит, что придворные провидцы, осмотрев новорождённого, нашли на его теле тридцать два признака «великого человека» — махапуруша-Lakshana — и предсказали две возможности: он станет либо чакравартином — вселенским царём, властелином мира, — либо буддой — пробуждённым, учителем, который откроет миру путь к освобождению. Отец, разумеется, хотел первого. И сделал всё, чтобы второе не сбылось.
Шуддходана построил для сына три дворца — по одному на каждое время года. Окружил его красотой, музыкой, танцовщицами, слугами. Женил в шестнадцать лет на принцессе Яшодхаре. Дал всё, что может дать царь своему единственному наследнику. И — главное — оградил от страдания: ни стариков, ни больных, ни мёртвых не должно было быть на улицах, по которым проезжал царевич. Слугам было приказано убирать с его пути всё, что могло напомнить о старости, болезни, смерти.
Три дворца. Три сезона удовольствия. Двадцать девять лет жизни, в которой не было ни одной морщины, ни одной болезни, ни одной потери. Жена, сын, трон впереди — всё, что может желать человек. Всё — кроме одного: правды.
III
И вот — четыре зрелища. Четыре встречи, которые перевернули мир царевича, как камень, лежащий на дороге, переворачивается от пинка.
Первое: старик. Согбенный, дрожащий, беззубый, с морщинами, как трещины в высохшей земле. Сиддхартха никогда не видел старости — и возничий Чанна объяснил ему: все люди стареют. И ты тоже состаришься. «Так же и я, Чанна?» — «И ты, господин».
Второе: больной. Тело, покрытое язвами, глаза, полные боли. Третий: покойник — похоронная процессия, тело на носилках, плачущие родственники. И возничий, отвечающий на вопросы: болезнь — удел каждого, смерть — удел каждого. Никакое богатство, никакая власть, никакая красота не могут защитить.
Четвёртое: отшельник. Спокойный, безмятежный, одетый в простое платье, идущий по дороге с лицом, на котором нет ни страха, ни желания. И Сиддхартха увидел — увидел в этом человеке то, чего не было ни во дворце, ни в саду, ни в объятиях жены: покой. Покой, который не зависит ни от молодости, ни от здоровья, ни от жизни. Покой, который сильнее смерти — потому что он не боится смерти.
В ту же ночь Сиддхартха покинул дворец. Он остриг волосы, сменил царские одежды на простую ткань и ушёл — в лес, в безвестность, в поиск. Ему было двадцать девять лет. У него была жена. У него был сын — новорождённый, названный Рахулой, что значит «Оковы». И он оставил их — не от жестокости, а от того, что понял: пока он держится за них, он не сможет найти то, ради чего пришёл в мир.
Традиция называет этот уход Великим Отречением. И это — действительно великое отречение: не от богатства, не от власти, не от комфорта — а от самого себя. От того «я», которое было царевичем Сиддхартхой Гаутамой, сыном Шуддходаны, мужем Яшодхары, отцом Рахулы. Он отрёкся от личности — от того, что делает человека человеком в глазах других, — чтобы найти то, что делает человека человеком в собственных глазах.
IV
Шесть лет Сиддхартха искал. Он учился у двух великих наставников — Алары Каламы и Удраки Рамапутры — и освоил все их методы медитации, достигая всё более тонких состояний сосредоточения. Но ни одно из них не дало того, что он искал: окончательного освобождения. Он покинул обоих учителей.
Затем — аскеза. Шесть лет крайнего умерщвления плоти: голод, жажда, бессонница, задержка дыхания, сидение на колючках. Пять спутников-аскетов, видя его решимость, последовали за ним, полагая, что он идёт к истине через боль. Он довёл себя до крайнего истощения — тело его стало скелетом, обтянутым кожей; он падал в обмороки; он был на грани смерти.
И — понял: это не работает. Аскеза не ведёт к пробуждению. Истощённое тело не может поддерживать ясное сознание, необходимое для прозрения. Он — первый из всех аскетов Индии — отказался от самоистязания. Принял рисовую кашу из рук деревенской девушки Суджаты — и пять его спутников, увидев, что он «вернулся к мирскому», с презрением покинули его.
Этот момент — отказ от аскезы — не менее важен, чем отказ от дворца. Сиддхартха отрёкся от дворца — от крайности наслаждения. Теперь он отрёкся от аскезы — от крайности самоистязания. И между двумя этими отказами, между двумя крайностями, которые он отверг, — родился Срединный путь. Не золотая середина, не компромисс, не умеренность — а третий путь, который не является ни тем, ни другим, а чем-то принципиально иным. Путь, который не лежит между двумя крайностями, а выше их.
«Есть две крайности, о братья, которым не должен следовать тот, кто отрёкся от мира. С одной стороны — низкий путь похоти, недостойный, недолжный. С другой — путь самоистязания, мучительный, бесплодный. Есть средний путь, о братья, далёкий от тех двух крайностей, возвещённый Совершенным — путь, отверзающий очи, просветляющий разум и ведущий к душе;вному миру, к возвышенной Мудрости, к совершенству пробуждения, к Нирване».
V
Он сел под дерево — фикус священный, Ficus religiosa, — у города Гайя, в роще, которую позже назовут Бодхгая. Сказал себе: «Я не встану с этого места, пока не обрету истину». И погрузился в медитацию.
Предание описывает ночь пробуждения как битву. Мара — демон, бог обмана и смерти — пришёл, чтобы соблазнить, запугать, отвратить. Он наслал видения: прекрасные женщины, дочери Мары — Похоть, Жажда, Неудовлетворённость. Он наслал бури, землетрясения, полчища демонов. Он требовал: докажи, кто ты! Укажи на свидетеля твоей правоты! И Сиддхартха, не поднимая глаз, коснулся правой рукой земли — и земля дрогнула, свидетельствуя: да, он достоин. Мара отступил.
Сорок девять дней — и в полнолуние весеннего месяца вайшакха, в ту же ночь, когда он был рождён, в возрасте тридцати пяти (по одной традиции) или тридцати шести (по другой) лет, Сиддхартха Гаутама пробудился. Сиддхартха перестал существовать. Появился Будда. «Пробуждённый мудрец из рода Шакьев» — Шакьямуни.
Что произошло под деревом Бодхи? Что открылось ему? Об этом — в следующем разделе. Но прежде — один вопрос, который невозможно обойти.
VI
Почему Будда? Почему седьмое воплощение ЕГОВЫ — не в Египте, не в Греции, не в Халдее — а снова в Индии? Не среди нового народа, не на новом материке — а там же, где второе воплощение, среди ариев, среди тех, кто уже знал Кришну?
Потому что Индия — единственная цивилизация древности, которая не просто верила в переселение душ, но и сделала эту веру центром своего миропонимания. Сансара — колесо рождений и смертей, бесконечное вращение, в котором каждое существо проходит через бесчисленные жизни, от бога до насекомого, от насекомого до бога, — не метафора, а онтологическая реальность. И если все предыдущие воплощения ЕГОВЫ касались тех или иных аспектов человеческого бытия — сознания, любви, долга, смерти, знания, гармонии, — то седьмое касалось самого цикла. Не части — а целого. Не одной жизни — а всех жизней.
Будда пришёл не для того, чтобы улучшить одну жизнь. Он пришёл, чтобы остановить колесо.
VII
Четыре Благородные Истины — то, что открылось Будде под деревом Бодхи, — сформулированы не как философские тезисы, а как медицинский диагноз. Евгений Торчинов, крупнейший российский буддолог, прямо сравнивает их с постановкой диагноза врачом: первая истина — констатация болезни; вторая — указание на причину; третья — прогноз, указание на возможность исцеления; четвёртая — назначение лечения.
Первая Истина: существует страдание — дуккха. Не просто боль — а глубинная неудовлетворённость, пронизывающая всё бытие. «Рождение — страдание, болезнь — страдание, смерть — страдание; соединение с неприятным — страдание, разлука с приятным — страдание; поистине все пять групп привязанности суть страдание». Это не пессимизм — это диагноз: здоровый человек не чувствует болезни, но болезнь есть; счастливый человек не чувствует страдания, но страдание есть — в самом факте непостоянства, в самом факте изменения, в самом факте того, что всё, к чему мы привязаны, уходит.
Вторая Истина: существует причина страдания — тришна, жажда. Жажда удовольствий, жажда бытия, жажда небытия. Не просто желание — а жажда: то, что заставляет человека хвататься за жизнь, как утопающий хватается за соломинку. И корень этой жажды — авидья: неведение. Неведение о том, что «я» — не существует. Что то, что мы называем «собой», — не сущность, а процесс, не вещь, а поток, не камень, а река.
Третья Истина: существует прекращение страдания — ниродха, нирвана. Угасание жажды. Не уничтожение, а прекращение: как пламя гаснет, когда кончается масло, питающее его. Нирвана — не смерть и не небытие, а состояние, в котором страдания больше нет, потому что нет того, кто страдает. «Полное угасание жадности, ненависти и заблуждения», — как говорят тексты. Нирвана невыразима: Будда хранил о ней «благородное молчание», потому что слова — всё равно что объяснять слепому, что такое цвет.
Четвёртая Истина: существует путь — марга, Восьмеричный путь. Восемь ступеней: правильное воззрение, правильное намерение, правильная речь, правильные поступки, правильный образ жизни, правильное усилие, правильная осознанность, правильное сосредоточение. Восемь спиц колеса Дхармы — символ, который станет эмблемой всего буддизма. Путь, который делится на три раздела: мудрость (первые две ступени), нравственность (следующие три) и сосредоточение (последние три). Не вера, не ритуал, не догма — а практика: конкретные, проверяемые, повторяемые шаги, которые каждый может пройти сам.
VIII
Но за Четырьмя Истинами стоит нечто более радикальное — нечто, что отличает Будду от всех предыдущих воплощений ЕГОВЫ.
Анатта. Не-я. Не-душа.
Это — точка, в которой седьмое воплощение расходится со всеми шестью предыдущими. Ману учил о божественной искре в человеке. Кришна — об Атмане, тождественном Брахману. Рама — о долге, который связывает человека с космосом. Осирис — о бессмертной душе, которая предстаёт на суд. Гермес — о микрокосме, отражающем макрокосм. Орфей — о душе, проходящей через цикл перерождений. Все они — все шесть — учили о душе: о том, что в человеке есть нечто вечное, неизменное, божественное.
Будда отрицает это.
Не отрицает существование Бога — он просто молчит о Боге. Не отрицает бессмертие — он говорит, что вопрос бессмертия — неправильный вопрос. Но он отрицает существование вечной, неизменной, субстанциальной души — атмана. То, что мы называем «я», — иллюзия. Не ложь, не обман, а ошибка восприятия: мы видим процесс и называем его вещью; мы видим поток и называем его рекой; мы видим изменения и называем их «тем, кто меняется». Но нет никакого «того, кто» — есть только изменения. Нет реки — есть поток воды. Нет «я» — есть поток сознания, пять скандх — групп: форма, ощущение, восприятие, формирующие факторы, сознание, — которые, соединяясь и разъединяясь, создают иллюзию единства, иллюзию личности, иллюзию «меня».
Это — не философия. Это — практическое указание: пока человек верит в «я», он будет цепляться за него, будет бояться его потерять, будет страдать от того, что оно непостоянно. Но когда он увидит, что «я» нет — не потому, что оно уничтожено, а потому, что его никогда не было — цепляние прекратится. И когда цепляние прекратится — страдание прекратится. И когда страдание прекратится — колесо остановится.
«Будьте сами себе светильниками, — сказал Будда. — Держитесь истины как светильника. Держитесь истины как единственного прибежища. Не ищите прибежища ни в ком, кроме себя».
Ни в ком. Включая — Его. Будда не просил, чтобы ему поклонялись. Он не объявлял себя богом. Он не требовал веры. Он говорил: «Проверьте. Испытайте. Пройдите путь сами. И если это работает — идите дальше. Если не работает — оставьте». «Как опытный врач прописывает лекарство, — сравнивает Торчинов, — Будда не интересуется метафизикой болезни; он интересуется её излечением».
IX
И вот — вопрос, который невозможно не задать в контексте нашей статьи.
Если Будда отрицает душу, если он молчит о Боге, если он не просит веры и не требует поклонения — как это может быть воплощением ЕГОВЫ? Как может Творец, Вседержитель, Тот, кто шесть раз являлся в мире, чтобы учить о божественном, — в седьмой раз прийти и сказать: божественного нет?
Может быть, ответ — в том, что Будда не говорит «божественного нет». Он говорит: ваши представления о божественном — неверны. Не Бога нет, а того, что вы называете «Богом» — нет. Не души нет, а того, что вы называете «душой» — нет. Не «я» нет, а того, что вы называете «я» — нет.
Ману учил: внутри каждого — искра Творца. Будда говорит: внутри — нет никого. Но «никто» — не пустота. «Никто» — это свобода. Место, где была искра, — не пустое. Это — пространство, в котором искра может гореть, не сгорая. Место, где была душа, — не пустое. Это — открытость, в которой может быть всё, потому что нет ничего, что удерживает.
Шесть предыдущих воплощений говорили о Боге — каждое на своём языке, каждое в своей форме. Будда молчит о Боге. И это молчание — не отрицание, а предел: после шести высказываний о божественном, после шести попыток описать неописуемое, — наступает момент, когда слова кончаются. Когда единственное, что остаётся, — тишина. И эта тишина — не пустота, а присутствие: то самое присутствие, которое Ману знал как свет, Кришна — как любовь, Рама — как огонь, Осирис — как суд, Гермес — как знание, Орфей — как музыку. Будда знает его как покой. Нирвана. Угасание. Не угасание бытия, а угасание того, что мешает бытию быть.
X
Но Будда не вошёл в нирвану сразу. Он мог — он имел на это право, он прошёл путь, он достиг цели. Но он не вошёл. Предание говорит, что Брахма — бог-творец индуистского пантеона — спустился с небес и попросил его: «Возвести, господи, учение! Гибнут люди, не зная его. Внемлют они учению». И Будда, чьё сердце было исполнено каруной — состраданием — ко всем живым существам, всё ещё вращающимся в колесе сансары, — решил остаться.
Это — главный парадокс седьмого воплощения. Будда, отрицая «я», действует из сострадания — но сострадание невозможно без того, кто сострадает. Будда, отрицая Бога, говорит о каруне — но каруна есть божественное качество, если такое вообще существует. Будда, учащий о нирване как угасании, — сорок пять лет ходит по Индии, учит, проповедует, наставляет, создаёт общину — сангху — из тысяч учеников, — и всё это с лицом, на котором, по свидетельству всех текстов, — улыбка. Не улыбка удовлетворения, не улыбка знания, не улыбка превосходства — а улыбка того, кто видит: всё — есть именно так, как должно быть.
Сострадание без души. Любовь без «я». Присутствие без личности. Это — не противоречие, а парадокс: истина, которая становится видна только тогда, когда обычная логика исчерпана. Будда не разрушает предыдущие учения — он трансцендирует их. Не отменяет душу — а показывает, что то, что называли «душой», — лишь начало пути. Не отрицает Бога — а показывает, что то, что называли «Богом», — лишь проекция человеческого желания на неописуемое. Не отвергает мир — а показывает, что мир — не темница и не иллюзия, а поле, на котором можно работать.
XI
Сорок пять лет — от пробуждения до последнего вздоха. Будда ходил по долине Ганга, по городам и деревням царств Магадха и Кошала, от Варанаси до Кушинагары. Он учил всех — царей и нищих, брахманов и шудр, мужчин и женщин, людей и духов. Он основал сангху — общину, в которой не было деления на варны, не было ритуалов, не было жертвоприношений, не было догм. Было только одно: практика. Восьмеричный путь, пройденный каждым, кто готов.
Первая проповедь — в Оленьем парке в Сарнатхе, близ Варанаси, — была обращена к тем самым пятерым аскетам, которые покинули его, когда он отказался от самоистязания. Они встретили его холодно — «вот идёт обжора, отступник» — но что-то в его облике заставило их слушать. И он говорил им о Четырёх Истинах, о Срединном пути, о том, как они могут сами пройти тот же путь. И пятеро — прозрели. Стали первыми. Стали архатами — «достигшими».
Последняя проповедь — в Кушинагаре. Будде было восемьдесят лет. Он предчувствовал конец. Он лёг в позу льва — на правый бок, голову к северу, лицом к востоку. Он сказал ученикам: «Все составные вещи подвержены разрушению. Трудитесь неустанно». Это были его последние слова.
Он не умер — он вошёл в паринирвану: «великое окончательное освобождение». Полное исчезновение из всех планов существования — не как уничтожение, а как выход за пределы. Тело было кремировано, прах разделён между восемью кланами, реликвии помещены в ступы — куполообразные святыни, которые за два с половиной тысячелетия распространились по всей Азии, от Шри-Ланки до Японии, от Монголии до Индонезии.
XII
Семь воплощений — семь даров и один отказ от дара. Ману дал сознание. Кришна — любовь и долг. Рама — меч. Осирис — суд. Гермес — знание. Орфей — гармонию. Будда — ничего. И это «ничего» — не пустота, а пространство: пространство, в котором человек впервые остаётся один. Без царя, без учителя, без бога, без души, без опоры — один на один с реальностью, как она есть.
«Будьте сами себе светильниками». Это — не совет. Это — прогноз: рано или поздно все опоры рухнут. Все учителя уйдут. Все воплощения — даже божественные — закончатся. И тогда останется только то, что было у Будды под деревом Бодхи: тишина, дерево, земля, на которой он сидел, — и вопрос, на который никто не ответит, кроме тебя самого.
Семь шагов — и седьмой — обрыв. После шести воплощений, в которых ЕГОВА приближался к человеку всё ближе и ближе, — седьмое воплощение расходится с человеком. Будда — не ближе, а дальше: не учитель, который держит за руку, а указатель, который показывает направление и исчезает. Он — единственное воплощение, в котором Бог не говорит «я есмь», а говорит: «я — нет». И в этом — последняя, крайняя, предельная форма божественного присутствия: присутствие, которое отказывается быть присутствием, чтобы дать место — человеку.
Но мир — даже получив это — не остановился. Колесо продолжало вращаться. Сансара продолжала пожирать своих детей. И где-то впереди, за пределами отрицания, за пределами молчания, за пределами того, что Будда назвал «прекращением», — ждало ещё одно воплощение. В котором Бог — после того, как отдал сознание, любовь, меч, суд, знание, гармонию и молчание — отдал бы последнее.

Глава 8. Заратустра: огонь, который выбирает
I
Семь воплощений — семь даров, и среди них — один отказ от дара. Семь раз ЕГОВА являлся в мире, и с каждым разом — всё ближе, всё плотнее, всё человечнее. И наконец — в седьмом — дошёл до предела: стал тем, кто отрицает себя. «Будьте сами себе светильниками». После этих слов, казалось, говорить нечего. После Будды — после Бога, который отказался быть Богом, — следующий шаг невозможен. Некуда идти. Нечего добавить. Молчание — конец.
Но молчание — не конец. Молчание — пауза. Пауза между выдохом и вдохом, между словом и словом, между одним присутствием и другим. И после паузы — снова голос. Но голос иной. Не тот, что учил, не тот, что любил, не тот, что сражался, не тот, что страдал, не тот, что основывал, не тот, что пел, не тот, что молчал. Голос, который выбирает. Голос, который впервые — после семи воплощений — ставит человека перед выбором. Не перед путём, не перед законом, не перед судом — а перед простым, страшным, неупрощаемым: добро или зло. Вот — свет. Вот — тьма. Выбирай.
И имя этому голосу — Заратустра. Зороастр — в греческом произношении. Пророк и царь. Огнепоклонник. Тот, кто увидел мир как поле битвы двух начал — и сказал человеку: ты — не зритель. Ты — воин. Твой каждый шаг — победа или поражение. Твоё каждое слово — оружие. Твоя каждая мысль — камень, брошенный на чашу весов. Выбирай.
II
Персия. Иранское нагорье — высокое, сухое, продуваемое ветрами. Плато, окружённое горами: Эльбурс на севере, Загрос на западе, Гиндукуш на востоке. Между ними — степи, полупустыни, скудные реки, которые летом пересыхают, а весной разливаются. Земля, на которой человеку трудно жить, — и потому человек, живущий на ней, ценит тепло. Ценит огонь. Не как метафору — как условие выживания: без огня в иранской зимней степи — смерть. Без огня — нет приготовления пищи, нет тёплого жилища, нет света в темноте, нет защиты от хищников. Огонь — не культ. Огонь — жизнь.
Народ, населявший Иранское нагорье в II–I тысячелетиях до н. э., был близким родичем ариев, о которых мы писали в главе о Кришне. Те же корни, та же языковая семья, та же мифология: Индра и Митра, Ваю и Варуна, сома и хаома, небесные воины и священные напитки. Но пути индийских и иранских ариев разошлись — и разошлись по принципиальному признаку. В Индии дэвы — боги, асуры — демоны. В Иране — наоборот: ахуры — благие духи, дэвы — злые. Один и тот же пантеон, одни и те же имена — но оценены противоположно. Индия выбрала путь множественности: миллион богов, миллион путей, миллион форм божественного. Иран шёл к единственности: один Бог, один путь, один выбор. И Заратустра стал тем, кто довёл этот процесс до конца.
Лодейцы-огнепоклонники — так называет их наша традиция. Лодейцы — народ, живущий у воды, у рек, у переправ; народ, для которого лодка — не просто средство передвижения, а образ жизни: подвижный, текучий, неукоренённый. Огнепоклонники — те, для кого огонь — не стихия среди стихий, а центр: то, вокруг чего всё строится. Дом — вокруг очага. Храм — вокруг алтаря. Жизнь — вокруг пламени. Смерть — через огонь. И имя «огнепоклонники» — не насмешка и не прозвище, а точное описание: эти люди поклонялись огню — не потому, что не знали другого, а потому, что в огне видели то, чего не видели ни в чём другом: чистоту. Огонь не грязнится. Огонь не гниёт. Огонь не мёртвеет. Огонь — единственная стихия, которая, коснувшись чего-либо, либо очищает, либо уничтожает. И в этом — формула зороастрийской этики: ты либо очищаешь, либо уничтожаешь. Третьего не дано.
III
Кто был Заратустра? Вопрос, на который нет и, вероятно, никогда не будет однозначного ответа.
Античные авторы расходятся настолько, что называют его персом, индийцем, бактрийцем, халдеем, ассирийцем, жителем Атропатены и даже евреем из рода жрецов. Одни помещают его в VII–VI век до н. э., другие — в XII–X век до н. э. Лингвистический анализ Гат — священных гимнов, приписываемых самому Заратустре, — показывает, что их язык архаичнее языка Ригведы, что отодвигает эпоху пророка к рубежу II и I тысячелетий до н. э. Мэри Бойс, крупнейший зороастрист современности, предполагала, что Заратустра родился на территории нынешней России — близ городища Синташта в Челябинской области. Аль-Бируни, средневековый мусульманский учёный, называл родиной пророка Атропатену — северо-запад Ирана. Гаты — единственный источник, написанный от лица самого Заратустры, — сообщают, что он родился среди туранских племён и был изгнан соотечественниками, не принявшими его учения.
Род его имени — Спитама, что значит «светлый». Отец — Порушаспа, мать — Дугдова. Согласно зороастрийской традиции, он — сын самого Ахура Мазды, верховного бога: не в буквальном, плотском смысле, а в смысле посвящения: его душа была послана Творцом, чтобы вернуть миру забытое знание о свете. Предание говорит, что при рождении младенец рассмеялся — и этим смехом умертвил тысячу демонов. Смех Заратустры — не радость, а оружие: первое проявление того, что станет главным в его учении — победы света над тьмой через сознательное усилие.
К пятнадцати годам Заратустра стал священнослужителем. Его последующая жизнь — поиск: он странствовал, видел несправедливость, чувствовал бессилие перед злом — и это бессилие породило в нём желание установить порядок, одинаковый для всех — и для сильных, и для слабых. Не порядок силы, а порядок правды.
IV
Тридцать лет. Заратустра участвует в весеннем празднике — празднике обновления, когда мир, по древнему арийскому поверью, рождается заново. На рассвете он идёт к реке за водой для приготовления священного напитка — хаомы. Входит в реку, чтобы взять самую чистую воду из середины потока, — и видит идущего по берегу сияющего мужчину. Существо называет себя Воху Мана — «Благая Мысль» — и велит Заратустре идти за ним. Он ведёт его на собрание Бессмертных Святых — Амеша Спента, — и Заратустра, приблизившись, видит исходящее от них ослепительное сияние. Бессмертные посвящают его в новую веру.
Это — момент откровения. И он — не похож ни на одно из предыдущих. Ману учил в тишине эфирного мира. Кришна говорил между армиями. Рама получил знание как воин. Осирис спустился в подземный мир. Гермес записал на стенах склепов. Орфей услышал музыку сфер. Будда прозрел под деревом Бодхи. Заратустра — был приведён. Он не нашёл — его нашли. Благая Мысль пришла к нему — не потому, что он искал, а потому, что был готов.
V
Но что именно открылось Заратустре? Что составило ядро его учения — учения, которое станет одной из самых влиятельных религиозных систем в истории человечества?
Ахура Мазда. «Мудрый Господин». Верховный бог. Творец духовного и материального миров. Всеблагой, светлый, славный — источник всего, что есть. Этимологически: ахура — «господин», производное от того же индоиранского корня, что и ведическое асура; мазда — «знающий», «мудрый», «устанавливающий мысль». Ахура Мазда — не просто бог среди богов. Он — Бог единственный. Все остальные божества старого арийского пантеона Заратустра либо «понизил» до уровня эманации — благих качеств Ахура Мазды, семи Амеша Спента, — либо отнёс к дэвам: злым духам, демонам, противникам порядка и света.
Семь Амеша Спента — «Бессмертных Святых» — не боги, а качества: Воху Мана (Благая Мысль), Аша Вахишта (Лучшая Праведность), Хшатра Варья (Лучшее Царство), Спента Армати (Святое Смирение), Хоурватат (Целостность), Амертат (Бессмертие) и Сраоша (Послушание). Каждый покровительствует одной из частей творения: небу, воде, земле, огню, растениям, скоту, человеку. Это — не пантеон, а структура: мир, увиденный как система взаимосвязанных качеств, где каждое качество — аспект единого Бога. Гермес сказал бы: «то, что вверху, подобно тому, что внизу». Заратустра сказал бы: «то, что благо, — от Ахура Мазды».
Но — и вот главное — Ахура Мазда породил двух духов-близнецов: Спента Майнью (Святой Дух) и Ангра Майнью (Злой Дух). Оба были созданы благими — но получили свободу выбора. Спента Майнью выбрал добро. Ангра Майнью выбрал зло. И с этого момента мир стал ареной — не театром, не школой, не колесом, а полем битвы.
VI
Ангра Майнью. «Злой Дух». Ахриман — в поздней традиции. Он — не равен Ахура Мазде — в ранних Гатах он — порождение Творца, избравшее тьму. Но в среднеиранскую эпоху, когда зороастризм стал государственной религией Персии, дуализм углубился: Ахриман предстал как самостоятельная сила, существующая наравне с Ахура Маздой. Два начала. Два полюса. Два магнита, между которыми подвешен человек.
Ангра Майнью ненавидит всё, что создано Ахура Маздой. Он оскверняет творение: отравляет огонь дымом, делает воду солёной, землю — бесплодной, человека — смертным. Он насылает болезни, старость, смерть. Он обманывает, соблазняет, совращает. Его оружие — ложь, дрог — антипод арты (правды, порядка). Ложь — не просто неверное высказывание. Ложь — космическая сила: то, что разрушает порядок, то, что превращает целое в осколки, то, что противится истине — не как абстрактному понятию, а как живому присутствию Ахура Мазды в мире.
И вот — центральная идея, ядро, то, ради чего Заратустра пришёл: человек — участник этой битвы. Не зритель. Не жертва. Не пешка. — Участник. Каждое действие человека — на стороне света или на стороне тьмы. Каждая мысль — вклад в победу или поражение. Каждое слово — оружие. И от человека — от его выбора — зависит, когда победит свет. Не «если», а «когда». Победа предопределена — но её срок зависит от нас.
VII
Три слова. Три принципа. Три столпа, на которых стоит зороастрийская этика — и которые, пройдя через тысячелетия, станут основой этики всех авраамических религий:
Хумата — благие мысли. Хухта — благие слова. Хваршта — благие дела.
Мысль — слово — дело. Три уровня, три шага, три фильтра. Прежде чем сказать — подумай. Прежде чем сделать — скажи. Но главное — прежде чем подумать — выбери, потому что мысль — не результат, а начало: первое движение души, которое определяет всё последующее. Заратустра не говорит: «не думай дурное». Он говорит: «выбери благую мысль». Выбор — перед мыслью, не после. Выбор — не реакция, а инициатива: ты не отвечаешь на мир — ты его создаёшь. Каждой мыслью. Каждым словом. Каждым делом.
И в этом — радикальное отличие от всех предыдущих воплощений. Ману учил: познай божественное. Кришна — действуй без привязанности. Рама — сражайся. Осирис — знай, что будешь судим. Гермес — познай соответствия. Орфей — настройся на гармонию. Будда — останови колесо. Заратустра — выбери. Не познай. Не действуй. Не сражайся. Не жди суда. Не изучай. Не пой. Не молчи. — Выбери. Свет или тьму. Правду или ложь. Жизнь или смерть. В этом — всё. Остальное — следствие.
VIII
Десять лет Заратустра проповедовал среди соплеменников. За ним последовал лишь один человек — его собственный брат Маидьомангха. Старые жрецы, приверженные дэвам, травили его. Карал — вождь туранцев, олицетворение зла в Гатах, — преследовал его. Заратустра был изгнан. Он ушёл — и пришёл в страну кави Виштаспы, правителю Бактрии.
Виштаспа — не просто царь. Он — покровитель. Тот, кто, выслушав Заратустру, принял новую веру — и тем самым дал ей политическое тело. Без Виштаспы учение Заратустры осталось бы голосом пророка, звучащим в пустыне. С Виштаспой оно стало государственной религией — первой в истории человечества монотеистической религией, поддержанной властью. Виштаспа поручил записать откровения Заратустры — так появилась Авеста, священный текст зороастрийцев, записанный золотыми чернилами на двенадцати бычьих кожах, по преданию.
Гаты — семнадцать гимнов, составляющих ядро Авесты и написанных самим Заратустрой, — рисуют образ не полубога, а человека. Борющегося. Страдающего. Сомневающегося. Злится на противников, называет их поимённо, жалуется на одиночество, просит Ахура Мазду о помощи. «Кто мне поможет? Кто встанет рядом? Кто протянет руку?» — повторяет он, и в этом повторе — не величие пророка, а боль человека, который видит истину и не может заставить других увидеть её.
Виштаспа протянул руку. Братья Джамаспа и Фрашаоштра — его визири — стали ближайшими помощниками. Учение начало распространяться. И Заратустра — пророк, который в Гатах предстаёт как «голос малодушного человека», — стал тем, кем он был в замысле БОГА: царём и пророком одновременно. Царём — потому что его учение легло в основу государства. Пророком — потому что это учение пришло не от него, а через него — от Ахура Мазды, которого он называл не «я», а «Он».
IX
Огонь. Необходимо сказать об огне — потому что без огня Заратустра — не Заратустра, а зороастризм — не зороастризм.
Согласно учению, свет — зримый образ Бога в физическом мире. Огонь — наиболее чистый и доступный источник света. Поэтому зороастрийцы обращаются лицом к свету, когда молятся. Но огонь — не просто символ. Огонь пронизывает всё бытие: горит перед Ахура Маздой в раю — высший огонь Березасаванг. Горит в телах людей и животных — огонь Вохуфриян. Горит в растениях — огонь Урвазишт. Вспыхивает в молнии — огонь Вазишт. Пылает в храмах — огонь Спаништ, земной, святейший. Пять видов огня — пять уровней присутствия Бога в материи.
В зороастрийских храмах — аташкадэ, «домах огня» — горит неугасимое пламя. Служители круглосуточно следят, чтобы оно не погасло. Есть храмы, где огонь горит столетиями — в Йезде, в Иране, пламя, перенесённое после могульского нашествия, не гаснет уже полторы тысячи лет. Огонь не тушат никогда. Огонь — не бог. Огонь — образ Бога: то, через что Бог виден, не будучи видим.
И здесь — связь, которую невозможно не увидеть. Рама утвердил священный огонь как символ невидимого Бога — в главе 3. Заратустра — снова огонь. Но если Рама дал огонь как один из символов, то Заратустра сделал его главным: не ритуал среди ритуалов, а суть. Огонь — не потому, что красив. Огонь — потому, что чист. И чистота — не физическое состояние, а нравственное: быть чистым — значит быть на стороне Ахура Мазды. Быть нечистым — значит служить Ангра Майнью. Нравственность и гигиена, этика и физика — в зороастризме неразделимы: грязь — не только то, что пачкает тело, но и то, что пачкает душу. И огонь — единственное, что очищает и то, и другое.
X
Заратустра не призывал к аскезе. Не требовал безбрачия. Не запрещал радость. Он имел трёх жён и бесчисленных потомков. Он считал самым действенным оружием против зла — молитву. Он учил, что холостяцкая жизнь не приветствуется, а семья и потомство — долг каждого. Он не уходил от мира — он входил в мир: сеял, пахал, строил, растил детей, защищал скот, учил, судил, правил.
И в этом — принципиальное отличие от Будды. Будда ушёл — от дворца, от семьи, от мира. Заратустра остался. Будда искал выход из колеса. Заратустра искал победу — не выход из мира, а преображение мира. Не нирвану — а Фрашо-керети: конечное преображение, когда зло будет уничтожено, мёртвые воскрешены, ад разрушен, а земля станет раем. Не побег — а триумф.
Мир, по Заратустре, проживает три эпохи. Первая — Творение: Ахура Мазда создаёт материальный мир, более совершенный, чем мир духа. Ангра Майнью, исполнившись зависти, атакует творение — отравляет огонь, портит воду, делает человека смертным. Вторая — Смешение: добро и зло переплетены, человек борется, выбирает, ошибается, снова выбирает. Третья — Разделение: конечное отделение добра от зла, суд, воскресение, преображение. Три эпохи — три состояния мира: чистота, борьба, чистота. Не круг, как в Индии. Не колесо. — Стрела: мир имеет начало и конец, направленный путь, движение от чистого через смешанное к очищенному.
XI
Заратустра погиб, по легенде, в семьдесят семь лет — от удара кинжалом в спину. Враждебный жрец, противник новой веры, убил его во время молитвы. Пророк, который учил, что зло будет побеждено, — погиб от руки зла. Пророк, который утверждал огонь, — был убит в спину, втайне, как Осирис, как Орфей.
Но тело его не было предано огню. Зороастрийцы не сжигают мёртвых — потому что мёртвая плоть — нечиста, и огонь не должен касаться нечистого. Они не хоронят в землю — потому что земля священна и не должна оскверняться трупом. Они не бросают в воду — потому что вода — творение Ахура Мазды. Они оставляют мёртвых в башнях молчания — дахмах: открытых сооружениях на возвышенностях, где тело пожирают птицы и солнце, а кости падают в центр, в яму, наполненную углём. Никакого контакта с тремя чистыми стихиями — огнём, водой, землёй. Только воздух — и солнце, и хищные птицы.
В этом — последняя, посмертная проповедь Заратустры: даже тело — не твоё. Даже смерть — не освобождение от долга. Даже после того, как ты умер, ты не имеешь права загрязнять то, что дал тебе Бог. Тело — временно. Огонь — вечен. Вода — вечна. Земля — вечна. И ты — вечен — но не в теле, а в выборе, который ты сделал при жизни. В хумата, хухта, хваршта. В благих мыслях, словах, делах — которые после тебя остаются и идут дальше, к Фрашо-керети, к конечному преображению.
XII
И вот — вопрос, который мы задаём в каждой главе. Чем восьмое воплощение отличается от семи предыдущих? И почему именно оно оказало такое влияние на весь последующий ход религиозной истории?
Заратустра учил реши. Реши — кем ты будешь. На чьей стороне. Свет или тьма. Жизнь или смерть. Правда или ложь. И это — не философский вопрос, а жизненный: каждый день, каждый час, каждую секунду.
И именно эта идея — идея выбора — стала, быть может, самым влиятельным религиозным понятием в истории цивилизации. Через зороастризм она вошла в иудаизм — после вавилонского плена, когда евреи столкнулись с персидской религией лицом к лицу. До плена — ни ангелов, ни демонов, ни Сатаны, ни Страшного суда, ни воскресения мёртвых, ни Мессии — в иудаизме не было. Всё это пришло из Ирана: зороастрийские Амеша Спента стали прообразом христианских архангелов; Ангра Майнью — прообразом Сатаны; саошьянт — прообразом Мессии; Фрашо-керети — прообразом Страшного суда; ордалии — испытания огнём — прообразом христианского чистилища; идея личной ответственности за поступки — основой иудейской, а затем христианской и исламской этики.
Волхвы, пришедшие к младенцу Иисусу в Вифлеем, были зороастрийскими магами — жрецами, хранителями священного огня, следовавшими за звездой. И в этом — символ, который невозможно игнорировать: религия Заратустры, восьмое воплощение ЕГОВЫ, пришла к девятому воплощению — как предшественник, как вестник, как тот, кто указал направление.
XIII
Восемь воплощений — восемь образов. Ману, Кришна, Рама, Осирис, Гермес, Орфей, Будда, Заратустра. Учитель, друг, воин, страдалец, маг, музыкант, молчальник, пророк. Восемь шагов — и с каждым шагом Бог всё ближе, всё конкретнее, всё человечнее. Ману был далёк, как звезда. Кришна — близок, как друг. Рама — близок, как брат по оружию. Осирис — близок, как страдалец. Гермес — близок, как наставник. Орфей — близок, как музыкант, чья музыка течёт сквозь всё сущее. Будда — близок, как тот, кто отказывается быть ближе. Заратустра — близок, как тот, кто спрашивает: на чьей ты стороне?
И этот вопрос — последний, который может задать Бог. После него — только один шаг. Шаг, в котором Бог перестаёт спрашивать — и отвечает. Не словами. Не законом. Не огнём. — Собственной жизнью. Собственной смертью. Собственным возвращением.

Глава 9. Иисус: последнее слово
I
Восемь воплощений — восемь шагов. Восемь раз ЕГОВА являлся в мире людей, и каждый раз — в иной форме, в иной стране, среди иного народа. Атлантида, Индия, Индокитай, Египет, Халдея, Греция, снова Индия, Персия. Восемь земель, восемь языков, восемь даров. И после каждого — мир менялся. Не до неузнаваемости, не до преображения — но менялся: получал новое знание, новый закон, новую меру. И всё же — после восьми воплощений, после восьми даров — мир всё ещё нуждался. В чём?
Восемь даров — и каждый — истинный, и каждый — недостаточный. Не потому, что дар плох, а потому, что человек — болен болезнью, которую ни один дар не лечит до конца. Болезнь эта — смерть. Не физическая смерть — а смерть как разрыв: разрыв между Богом и человеком, между вечным и временным, между тем, чем человек должен быть, и тем, чем он является. Осирис показал, что после смерти — суд. Будда показал, что смерть — колесо. Заратустра показал, что смерть — поле битвы. Но никто — никто из восьми — не показал, что смерть можно пройти насквозь и вернуться.
Девятое воплощение — последнее. Тот, кто пришёл в девятый раз, не принёс нового дара. Он принёс Себя. Не учение — а Себя. Не закон — а Себя. Не знание — а Себя. Он стал тем, чему учили все восемь: стал сознанием и любовью, и мечом, и судом, и знанием, и гармонией, и молчанием, и выбором — и прошёл через смерть, и вернулся. И в этом — всё. И имя Ему — Иисус.
II
Рим. К моменту рождения Иисуса мир был римским. Pax Romana — «Римский мир» — так называли состояние, которое установилось в Средиземноморье после десятилетий гражданских войн. Октавиан Август, первый римский император, правивший с 27 года до н. э. по 14 год н. э., провозгласил конец смуты и наступление мира. Двери храма Януса — бога, чьи врата открывались в дни войны, — были торжественно закрыты: впервые за двести лет. Сенат воздвиг Алтарь мира — Ara Pacis Augustae — мраморное сооружение, украшенное рельефами, изображающими процветание и благочестие.
Но «Римский мир» был миром вооружённым. На границах империи — Рейн, Дунай, Евфрат — стояли легионы. Внутри — дороги, мосты, акведуки, кодифицированное право, единая администрация, общий язык. Латынь — на западе, греческий — на востоке. Единый мир — впервые в истории: от Британии до Египта, от Испании до Сирии. Никогда ещё столько народов, столько языков, столько культур не были объединены под одной властью. И никогда ещё эта власть не была так далека от тех, над кем властвовала.
Иудея — маленькая провинция на восточном краю империи — была частью этого мира. Управлялась римским префектом — Понтием Пилатом, чья резиденция находилась в Кесарии. Иерусалимский храм — единственный центр религиозной жизни иудеев — был восстановлен Иродом Великим на деньги, которые он щедро тратил, чтобы доказать лояльность Риму. Храм сиял золотом и белым камнем — но за его стенами кипело недовольство. Народ, помнивший о свободе при Давиде и Соломоне, не хотел мириться с властью язычников. Фарисеи требовали соблюдения Закона. Саддукеи сотрудничали с Римом. Ессеи — полумонашеская община, обитавшая в пустыне у Мёртвого моря, — ждали Мессию, который освободит Израиль не политически, а духовно.
Шюре описывает состояние мира так: «Приближался торжественный период в судьбе мира; небо было омрачено тьмой и наполнено зловещими предзнаменованиями. Несмотря на усилия посвящённых, политеизм во всей Азии, Африке и Европе завершился лишь гибелью цивилизации». Оракулы умолкли. Мистерии испортились. Философия выродилась в скептицизм. Религия — в суеверие. Мир, объединённый Римом, был миром, утратившим центр. И в этот мир — без центра — пришёл Тот, кто стал центром.
III
Иисус родился не во дворце и не в храме. Он родился в пещере, служившей хлевом, в маленьком городке Вифлееме — городе Давида, из которого, по пророчеству, должен был прийти Мессия. Пророк Михей за семьсот лет до того написал: «И ты, Вифлеем-Ефрафа, мал ты между тысячами Иуды, но из тебя произойдёт Мне Тот, Который должен быть Владыкою в Израиле» (Мих. 5:2). Мать Его — Мария, дева из Назарета, обручённая плотнику Иосифу. Евангелия сообщают, что зачатие было непорочным — от Духа Святого.
И вот — волхвы. Мудрецы с Востока, пришедшие поклониться Младенцу. Евангелие от Матфея (2:1–11) сообщает: «Когда Иисус родился в Вифлееме во дни царя Ирода, пришли волхвы с востока в Иерусалим». Слово «волхвы» — синодальный перевод греческого ;;;;; — «маги». И большинство исследователей согласно: маги были персидскими зороастрийскими жрецами — служителями священного огня, последователями Заратустры.
Это — момент, в котором сходятся все нити. Волхвы — зороастрийцы, жрецы религии, основанной Заратустрой, восьмым воплощением ЕГОВЫ — приходят к Младенцу, который есть девятое воплощение. Заратустра учил о грядущем Саошьянте — Спасителе, который родится от Девы. И вот — зороастрийские жрецы, хранители этого ожидания, идут за звездой и находят Его. Золото — царский дар. Ладан — жреческий. Мирра — погребальный. Три дара — три судьбы: Царь, Священник, Жертва.
Восьмое воплощение указало на девятое. Заратустра предсказал — волхвы пришли. Огонь персидских алтарей привёл к пещере в Вифлееме. И в этом — не совпадение, а замысел: каждое воплощение готовило следующее. Ману заложил основу. Кришна дал форму. Рама дал силу. Осирис дал надежду. Гермес дал знание. Орфей дал путь. Будда дал свободу. Заратустра дал выбор. А Иисус — дал Себя.
IV
Тридцать лет — почти никаких сведений. Евангелия почти ничего не говорят о детстве и юности Иисуса. Он рос в Назарете — маленьком галилейском городке, о котором современники говорили презрительно: «Из Назарета может ли быть что доброе?» (Ин. 1:46). Он был плотником — как Иосиф. Он знал дерево, стружку, мазоль, пот. Он знал тяжесть труда — как Осирис, который учил земледелию. Но в отличие от Осириса, Он не учил ремеслу. Он жил ремеслом — и молчал тридцать лет.
Молчание — тридцать лет молчания. Шюре видит в этом периоде подготовку: «Иисус провёл годы в общине ессеев, где изучал тайное учение, восходящее к орфической и египетской традициям». Действительно, Кумранские свитки, обнаруженные в 1947 году, показывают поразительное сходство между языком и идеями ессейской общины и языком Евангелий. Ессеи — хранители традиции, которая шла от Заратустры через вавилонский плен и была соединена с иудейским монотеизмом, — ждали Мессию-Страдальца, а не политического освободителя.
Затем — Иоанн Креститель. Иисус приходит к Иоанну на Иордан и принимает крещение. Небеса открываются. Дух Святой нисходит в виде голубя. Глас: «Сей есть Сын Мой возлюбленный, в Котором Моё благоволение» (Мф. 3:17). И — сорок дней в пустыне. Искушение. Дьявол — тот самый, которого Заратустра называл Ангра Майнью — предлагает: власть, богатство, чудо. Иисус отказывается. Не потому, что не может — а потому, что не хочет. Власть без любви — ничто. Хлеб без слова — голод. Чудо без веры — фокус.
V
Три года — публичное служение. Три года — от крещения до Голгофы. Три года, которые изменили мир больше, чем тридцать столетий до них.
Иисус учил — но не как Ману, не как Гермес, не как Будда. Он не читал лекций и не писал трактатов. Он говорил притчами — короткими, емкими, живыми историями, в которых вечная истина облекалась в форму, доступную рыбаку и мытарю, ребёнку и старухе. Царство Небесное — как горчичное зерно: малое, но становящееся деревом, на ветвях которого птицы вьют гнёзда. Царство Небесное — как закваска, которую женщина положила в три меры муки — и вскисло всё. Царство Небесное — как сокровище, скрытое на поле, — и человек продаёт всё, чтобы купить это поле.
Нагорная проповедь — ядро Его учения — начинается с девяти заповедей блаженства. И эти заповеди — не просто нравственный кодекс. Это — переворот: переворот всех ценностей, на которых стоял мир.
«Блаженны нищие духом» — не бедные, а нищие: те, кто знает, что у них нет ничего своего. Не гордость знания — как у Гермеса. Не гордость силы — как у Рамы. Не гордость выбора — как у Заратустры. А нищета: полное отсутствие опоры — кроме Бога.
«Блаженны плачущие» — не от слабости, а от сострадания: видение мира, который страдает, и слёзы о нём. Будда учил о сострадании, но без слёз. Иисус — плакал: над Лазарем, над Иерусалимом, над миром.
«Блаженны кроткие» — не слабые, а кроткие: те, кто имеет силу, но не применяет её. Рама имел силу и применял. Иисус имел силу — и отказался от неё. «Ученики — мечи? Довольно» (Лк. 22:38).
«Блаженны алчущие и жаждущие правды» — правды, не знаний. Заратустра учил о правде. Но Заратустра разделил мир на правду и ложь. Иисус соединил: правда — не полюс, а лицо. Правда — это не «что», а «Кто». «Я есмь путь, и истина, и жизнь» (Ин. 14:6).
«Блаженны милостивые» — милостивые, не справедливые. Осирис учил о суде — взвешивании сердца. Иисус учит о милости — которая выше суда. «Не судите, да не судимы будете» (Мф. 7:1). «Какой мерой мерите, такой и вам будут мерить» (Мф. 7:2).
«Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят» — Гермес учил, что Бог невыразим. Будда учил, что Бог неназываем. Иисус говорит: чистое сердце видит Бога. Не ум — сердце. Не знание — чистота.
«Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими» — не воины, не борцы, а миротворцы. Рама воевал. Заратустра воевал. Иисус — миротворит. И награда миротворца — высшая из возможных: стать сыном Божиим.
VI
Иисус не просто учил. Он делал. Исцелял больных. Воскрешал мёртвых. Превращал воду в вино. Ходил по воде. Укрощал бурю. Насыщал пятью хлебами пять тысяч. Каждое чудо — не демонстрация силы, а восстановление: мир, созданный благим, но повреждённый злом, — через Иисуса возвращается к первозданной благости. Слепой прозревает — потому что видеть — нормально. Прокажённый очищается — потому что чистота — норма. Мёртвый встаёт — потому что жизнь — первоначало. Чудо Иисуса — не нарушение закона природы, а восстановление закона, который был нарушен.
Орфей своей музыкой делал стихии послушными. Иисус — словом: «Умолкни, перестань» (Мк. 4:39) — и буря стихла. Орфей говорил через лиру. Иисус говорил прямо — без инструмента, без посредника. Его слово — не отражение гармонии, а источник гармонии. «Слово стало плотью» (Ин. 1:14) — не метафора, а факт: Бог, который восемь раз говорил через пророков, учителей, музыкантов, — в девятый раз стал Словом.
VII
И вот — последняя ночь. Четверг. Пасха. Иисус собирает двенадцать — тех, кого избрал, кого учил, кого любил. Он омывает им ноги — рабская работа, которую обычно делал слуга. Учитель — омывает ноги ученикам. Царь — рабам. Бог — людям.
«Хлеб, который Я дам, — плоть Моя, за жизнь мира» (Ин. 6:51). Вино — «кровь Моя... за излияние во оставление грехов» (Мф. 26:28). Хлеб и вино. Тело и кровь. Зерно, которое умирает в земле, чтобы родиться колосом — Осирис. Хлеб, который преломляется, чтобы стать телом — Иисус. Египтяне ели Осириса в каждом хлебе, не зная, что делают. Иисус — сказал: то, что вы делаете, — делайте в память обо Мне. И с этого момента хлеб перестал быть хлебом — стал таинством.
Затем — Гефсиманский сад. Иисус молится. Пот, как капли крови. «Отче! о, если бы Ты благоволил пронести чашу сию мимо Меня! Но не Моя воля, но Твоя да будет» (Лк. 22:42). Это — момент, в котором девятое воплощение встречается со всеми предыдущими. Ману не знал смерти. Кришна знал, но ушёл спокойно. Рама сражался. Осирис был предан. Орфей был растерзан. Будда искал выхода. Заратустра был убит в спину. Иисус — выбрал. Он выбрал смерть — не как Рама, для победы, не как Осирис, по неведению, не как Орфей, от насилия, — а добровольно, сознательно, с полным знанием того, что будет. «Никто не отнимает жизнь у Меня, но Я Сам отдаю её» (Ин. 10:18).
VIII
Пятница. Голгофа — «Лобное место», невысокий холм за стенами Иерусалима. Крест. Гвозди. Толпа, которая кричала «Распни!» — та же толпа, что пела «Осанна!» пятью днями раньше.
Распятие — не просто казнь. Это — самая позорная, самая мучительная смерть, которую придумал древний мир. Цицерон называл её «самой ужасной из всех казней, которые придумали люди». Тело повисает на кресте так, что точка опоры — в груди. Руки подняты выше уровня плеч. Вес верхней половины тела давит на грудную клетку. Кровь застаивается. Мышцы деревенеют. Наступает асфиксия — медленное, мучительное удушье, которое могло длиться сутками.
Иисус висел на кресте шесть часов. С полудня до трёх — тьма покрыла землю. «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты оставил Меня?» (Мф. 27:46). Это — крик, которого не было ни в одном из восьми воплощений.
Иисус — узнал. Он узнал то, чего не знал ни один бог и ни один человек: что значит быть оставленным Богом. И в этом — последняя глубина девятого воплощения: ЕГОВА, девять раз являвшийся в мире, в девятый раз испытал на Себе то, что испытывает человек, когда Бога нет. Не когда Бога не существует — а когда Он молчит. Когда небо — закрыто. Когда молитва уходит в пустоту. Когда ты — один.
«Отче! прости им, ибо не знают, что делают» (Лк. 23:34). Это — последнее слово, которое Иисус произнёс перед смертью. Не проклятие. Не вызов. Не отчаяние. — Прощение. Прощение тем, кто Его убивал. Прощение — не потому, что они заслужили, а потому, что милосердие сильнее справедливости. Осирис учил о суде. Иисус — простил на суде. Заратустра учил выбирать добро или зло. Иисус — простил тех, кто выбрал зло.
IX
И — воскресение.
Тело Иисуса было снято с креста до заката — потому что наступала суббота, великий праздник Пасхи. Иосиф Аримафейский — тайный ученик — испросил тело у Пилата. Обвил в плащаницу. Положил в гробницу, высеченную в скале. Привалил камень.
Воскресное утро. Женщины — Мария Магдалина, Мария Иаковлева, Саломия — идут к гробу, чтобы помазать тело благовониями. Камень — отвален. Гробница — пуста. Плащаница — лежит. Плат, который был на лице, — свёрнут отдельно. Тело не украдено — тело ушло.
Мария Магдалина видит Его — и не узнаёт. Принимает за садовника. Он называет её по имени: «Мария». И она узнаёт — по голосу. Как овца знает голос пастыря. Как Земля узнаёт дождь. Как душа узнаёт Бога — не по описанию, не по учению, а по голосу.
Воскресение — не возвращение к жизни. Иисус воскрес — и больше не умирает. Тело Его иное: проходит сквозь стены, появляется и исчезает, — но имеет раны от гвоздей. Раны — остались. Воскресение не стёрло следы распятия. Бог, воскресший, остался израненным. И в этом — последняя тайна: Бог берёт на Себя раны мира — и не исцеляет их, а сохраняет. Не потому, что не может исцелить, а потому, что раны — знак: знак того, что Бог был здесь, что Он страдал, что Он знает.
Апостол Павел, который не знал Иисуса при жизни, но встретил Его на дороге в Дамаск, писал: «Если Христос не воскрес, то и проповедь наша тщетна, тщетна и вера ваша» (1 Кор. 15:14). Воскресение — не украшение на фасете христианства. Это — фундамент. Без него — всё, что Иисус говорил и делал, остаётся прекрасным учением, но не более. С ним — учение становится фактом: фактом, что смерть не имеет последнего слова. Что жизнь — сильнее. Что любовь — сильнее. Что Бог — не оставил.
X
Девять воплощений — девять образов. Ману, Кришна, Рама, Осирис, Гермес, Орфей, Будда, Заратустра, Иисус. Учитель, друг, воин, страдалец, маг, музыкант, молчальник, пророк, Спаситель. Девять шагов — и каждый — вглубь, ближе, человечнее. И последний — через. Через смерть. Не к смерти — а через. И — обратно.
Ману учил о свете — Иисус сказал: «Я свет миру» (Ин. 8:12). Кришна учил о любви — Иисус сказал: «Заповедь новую даю вам: да любите друг друга» (Ин. 13:34). Рама учил о сражении — Иисус сказал: «Не мир пришёл Я принести, но меч» (Мф. 10:34) — и /сам/ сражался, но не мечом, а крестом. Осирис учил о суде — Иисус сказал: «Отец не судит никого, но весь суд отдал Сыну» (Ин. 5:22). Гермес учил о знании — Иисус сказал: «Я есмь путь, и истина, и жизнь» (Ин. 14:6). Орфей учил о гармонии — Иисус сказал: «Мир оставляю вам, мир Мой даю вам» (Ин. 14:27). Будда учил о молчании — Иисус молчал перед Пилатом и первосвященниками, и в молчании — был ответ. Заратустра учил о выборе — Иисус выбрал: «Не Моя воля, но Твоя да будет».
Девять даров — и все — в одном. Девять ответов — и все — в одном Лице. Не учение — а Учитель. Не закон — а Законодатель. Не путь — а Путь. «Я есмь путь» — не «Я укажу путь», не «Я научу пути», — а «Я есмь путь». Сам — путь. Сам — истина. Сам — жизнь.
XI
Шюре в «Великих посвящённых» выстраивает последовательность: «Рама указывает на вход в храм. Кришна и Гермес дают к нему ключ. Моисей, Орфей и Пифагор показывают внутренность храма. А Иисус Христос вводит в его святилище». Вводит — не силой, не знанием, не музыкой — а собой. Не открывает дверь — а становится дверью. «Я есмь дверь: кто войдёт Мною, тот спасётся» (Ин. 10:9).
И в этом — завершение. Девять воплощений — не случайная последовательность, а дуга: дуга, которая начинается в эфире Атлантиды и заканчивается на кресте Голгофы. Дуга, на которой Бог — шаг за шагом — приближается к человеку, входит в его мир, принимает его природу, его боль, его смерть — и преодолевает их. Не уничтожает — преодолевает. Смерть остаётся — но теряет власть. Страдание остаётся — но обретает смысл. Зло остаётся — но знает, что оно побеждено.
Заратустра учил, что добро победит — но не сказал, когда. Иисус ответил: уже. Уже — на кресте. Уже — в воскресении. Уже —в каждом хлебе, преломляемом в память о Нём. Не «победит» — а победил. Не «будет» — а есть. Царство — не будущее, а настоящее: «Царство Божие внутри вас» (Лк. 17:21).
XII
Девять воплощений — и последнее — не добавка к восьми, а завершение. Не новый дар, а все дары вместе. Ману дал сознание — Иисус дал сознание Бога как Отца: «Отче наш» — молитва, в которой человек впервые обращается к Творцу Вселенной как к отцу. Не как к господину — как Гермес учил о Ахура Мазде. Не как к судье — как Осирис. Не как к молчанию — как Будда. — А как к Отцу. «Отче» — слово, которое ребёнок говорит дома, на родном языке, в тишине.
Кришна учил о бхакти — любви к Богу. Иисус сказал: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всем разумением твоим» (Мф. 22:37). Но добавил — то, чего Кришна не говорил: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя» (Мф. 22:39). Любовь к Богу — и любовь к человеку — одна заповедь, одна любовь. «Ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит?» (1 Ин. 4:20).
Рама учил сражаться со злом. Иисус учил — прощать злых. «Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас» (Мф. 5:44). И в этом — не слабость, а высшая сила: сила, которая не отвечает ударом на удар, а преображает удар в прощение. Заратустра разделил мир на свет и тьму. Иисус — соединил: «Я свет пришёл в мир, чтобы всякий верующий в Меня не оставался во тьме» (Ин. 12:46).
XIII
Девять шагов. Девять даров. Девять образов. От эфира к плоти. От звёзд к кресту. От Ману, стоящего над облаком, до Иисуса, висящего на древе. Девять раз Бог входил в мир — и каждый раз — глубже. Ману — в эфир. Кришна — в чувство. Рама — в битву. Осирис — в смерть. Гермес — в знание. Орфей — в звук. Будда — в молчание. Заратустра — в выбор. Иисус — в плоть. «Слово стало плотью» — последний, крайний, предельный шаг. Бог стал тем, что можно тронуть, ударить, распять.
И — воскрес. Это — конец. И — начало. Конец девяти воплощений. Начало — того, ради чего они были. Не религии. Не учения. Не братства. — А жизни: жизни, которая сильнее смерти. Любви, которая сильнее зла. Истины, которая сильнее лжи. Бога, который сильнее небытия.
«Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, первый и последний» (Откр. 22:13). Альфа — Ману, первый. Омега — Иисус, последний. Между ними — семь. Девять — и все — один. Один — в девяти. Один, который был, есть и будет. Один — которого видели как учителя, друга, воина, страдальца, мага, музыканта, молчальника, пророка, спасителя — и которого узнали, наконец, как Отца.
«Видевший Меня видел Отца» (Ин. 14:9). Это — последнее слово. После него — молчание. Но молчание — уже не пустое. Молчание — наполненное. Молчание того, кто сказал всё.