В стенах больничных палат. история вторая

История вторая. ВКУС МАЛИНЫ

За то время, что я провёл в пушкинской больнице, я привык жить без родителей. Пусть под присмотром взрослых, но поводок-то у меня был длинный. И это ощущение свободы без родительской опеки я запомнил навсегда. И даже оказавшись на воле и окунувшись в повседневную жизнь «обычных» детей, я всегда следил за тем, чтобы он не укорачивался. Будучи ещё маленьким мальчиком восьми лет, я уже умел отстаивать свои личные «границы». А потому, без страха, без оглядки на взрослых, я самозабвенно отдался самой обычной мальчишеской жизни. В которой было место всему тому, что проживают дети, — дом, школа и, конечно, улица. Именно там меня ждали новые друзья и приключения! Улица была моя страсть, она имела на меня магнетическое воздействие, я рвался на улицу, как дикий зверь с цепи рвётся на волю. А так как волею судьбы я оказался мальчиком, живущим теперь в большом и красивом городе Ленинграде, то и область для исследования улиц и подворотен у меня была безграничная! И я отдался этому всецело. Я стал забывать об институте имени Турнера, о том, что пролежал в нём почти год. О том, что за этот год я пережил в общей сложности четыре операции. Четыре раза за тот год маленького Сашку увозили в оперблок, и четыре раза он возвращался обратно в палату через реанимацию. Я стал всё это забывать… и я не хотел больше туда. Тем более тогда, когда я впервые совершенно осознанно стал жить жизнью обычных детей. Но мама моя думала иначе: её Сашка не был обычным ребёнком, он был больным, а больных, как известно, надо лечить.
И пока он вёл праздную, как ему казалось, во всех отношениях жизнь ленинградского свободно-счастливого Гавроша, мама откуда-то узнала о клинике Илизарова, что находилась далеко за Уралом, в городе Кургане. И вера в чудесное исцеление сына разгорелась в ней с новой силой. Она стала писать туда письма… сначала с мольбами, потом с упрёками, потом с отчаянием. Но письма оставались без ответа. Потом она стала писать письма первой женщине-космонавту Валентине Терешковой, возглавлявшей в СССР Комитет советских женщин. Хотя Комитет советских женщин был общественной организацией и не обладал властными полномочиями, под руководством Терешковой он активно занимался вопросами защиты материнства и детства. Но и он не смог помочь моей маме. Из комитета пришло письмо за подписью Терешковой, что Комитет советских женщин никак не может повлиять на решение курганской клиники КНИИЭКОТ, потому что нет у них на него рычагов воздействия. Бог там его знает почему, да это уже и не важно, потому что с Сахалина к нам в Ленинград прилетела моя бабушка — мамина мама. Бабуля моя женщина была непростая: с характером мягким, но оглушительной целеустремлённостью! И потому, выслушав мамины причитания и упрёки о властьпридержащих, она, утерев ей слёзы, велела собирать чемоданы! Немедленно! Как, зачем? Мы едем в Курган! Как ты не едешь? В смысле, работа? Ну и не надо, я поеду одна! Вот билеты! Вот Сашка! Не провожай! Всё, мы пошли, нам уже подают состав!
Честно говоря, я не помню подробности той нашей с бабушкой поездки… не помню ни врачей, ни их кабинетов, ни дверей, за которыми они нас принимали. Всё стёрлось. Память — странная штука… Я помню вкус малины в деревенском палисаднике у наших родственников перед почерневшей от времени старой деревянной избой где-то под Ульяновском, куда мы заехали на обратном пути из Кургана. Помню стройку и котлован, через которые нам пришлось с бабушкой продираться сквозь лес строительных свай и бетонных плит. Долго мы тогда плутали по стройке среди суетящихся в летней пыли рабочих, среди невыносимо рычащей, дребезжащей и стучащей строительной техники. Изрядно измазавшись в грязи, мы пошли на приём к САМОМУ Илизарову! Наивные. В поликлинике института нас принял обычный дежурный врач — осмотрел, сказал: «Наш случай», поставил на очередь и наконец-то произнёс мой диагноз, который я хотя бы смог запомнить, — врождённая аномалия обеих конечностей! Никому не понятно, что это значит, зато звучит красиво! Меня поставили на очередь. Врач сказал, что нас известят. И когда необходимо будет нам приехать, придёт письмо ОТ САМОГО Илизарова! «Когда придёт? А кто его знает… может, через год, может, через десять лет. У всех по-разному», — сокрушённо проговорил доктор и покачал головой. Приём окончен. Делать нам тут больше нечего, и мы с бабушкой тронулись в обратный путь через стройплощадку и котлован, где полным ходом шло строительство нового корпуса клиники КНИИЭКОТа, в которой мне ещё не один год придётся проходить лечение.


Продолжение следует…