Под звёздной шинелью

Под звёздной шинелью.

Светка шла по  тёмному коридору, длинному и тихому, с множеством дверей по обеим сторонам, и было в нём что-то такое, чего она не могла бы потом объяснить даже самой себе.

Коридор  не казался ей ни чужим, ни знакомым, не напоминал ни одного места, где она когда-нибудь бывала, и всё же, идя по нему, она не испытывала ни удивления, ни страха, словно давно знала, что однажды окажется здесь и должна будет подойти именно к одной из этих дверей.

Она остановилась перед ней. Ей вдруг захотелось открыть эту дверь и переступить порог, словно за ним находилось что-то, к чему она шла очень давно и о чём сама ещё не знала.
В этом желании не было любопытства, скорее какая-то тихая внутренняя тяга туда, где, как ей казалось, должна была находиться другая сторона её жизни, и она уже почти сделала шаг, когда дверь распахнулась изнутри, и из-за неё возник  мужчина в шинели.
Лица его Светка не увидела — оно осталось каким-то странным, неуловимым, будто во сне ему не полагалось иметь определённых черт, которые можно было бы унести с собой в утро.
Зато она ясно запомнила его фигуру, широкие плечи, шинель и руки. И было в этих руках что-то такое, от чего ей сразу стало спокойно.

Она словно  знала, кто он.
Знала его без имени, без прошлого, без единого слова, которое могло бы это знание подтвердить: это был тот, кто любил её.

И вместе с этим знанием в ней жило другое, ещё более странное: она почему-то чувствовала, что он стоит именно на той стороне порога, куда ей хотелось попасть, и что, если он позволит ей пройти, всё, что до сих пор было разлучено и непонятно, наконец соединится.

Она прильнула к нему всем телом.

Ей хотелось приблизиться  не для того, чтобы просто увидеть его, а чтобы оказаться там, где находился он, за этой дверью, в том неизвестном пространстве, которое во сне казалось ей почти родным.

 
И когда он обнял её, Светка почувствовала то, чего никогда прежде не чувствовала в своей жизни.

Это была волна любви,которая  пришла  не как вспышка и не как страсть, от которой человек теряет голову и всё внутри становится беспокойным и требует продолжения;
она была совершенно другой — тихой и вместе с тем такой огромной и тёплой ,что Светке на мгновение показалось, будто она оказалась внутри чего-то бесконечного, где ей больше не нужно ни о чём спрашивать, ничего доказывать, ни за что бороться и даже бояться, что это чувство когда-нибудь исчезнет.
Она просто стояла, прижавшись к нему, и в этом объятии было столько тепла, столько нежности и такой ясной, безусловной любви, что всё, что она знала о любви прежде, вдруг показалось ей лишь далёкими, несовершенными попытками назвать то, чему настоящего названия никогда не существовало.

На какое-то мгновение ей показалось, что теперь он впустит её, что этот порог, который ещё секунду назад отделял её от чего-то недоступного, исчезнет сам собой, потому что разве можно было после такого объятия снова оказаться по разные стороны.

Ей хотелось остаться в нём, войти туда вместе с ним, переступить эту невидимую черту и больше никуда не возвращаться, и именно тогда она впервые почувствовала, что он держит её не только из любви, но и словно удерживает от шага, которого она так хотела.

Она не знала, сколько длилось это мгновение.

Во сне время не имело привычного хода, и, может быть, одно объятие продолжалось там дольше, чем могла бы продолжаться целая жизнь.

А потом он отпустил её.
И в этом движении Светка вдруг поняла то, чего не могла понять разумом: он не пустит её за порог, хотя сам был там, хотя именно оттуда вышел к ней, хотя в его руках только что было столько любви, что ей хотелось верить — теперь-то дверь откроется для неё окончательно. Но он словно поставил между нею и той неизвестной жизнью собственную волю, собственную боль и не позволил ей сделать тот самый шаг, ради которого она подошла к этой двери.

Светка почувствовала его боль и  страдание прежде, чем успела понять, что произошло. В нём не было ни злости, ни равнодушия, ни той холодности, которой люди иногда прикрывают окончательное расставание; напротив, казалось, что именно любовь заставляет его сделать то, чего он меньше всего хочет, и в этом движении было что-то настолько болезненное, что Светке захотелось остаться, удержать его, спросить, почему человек, который любит, сам отталкивает от себя того, кого любит?

Она смотрела на него и уже почти знала, что это не он не хочет её видеть и не любовь заставляет его отступить, а что-то более непостижимое: будто там, за его спиной, было место, куда ей нельзя было входить, и он, человек, который любил её, оказался тем самым стражем , кто должен был не открыть перед ней эту дверь, а закрыть её собой, не дать ей переступить порог, даже если ради этого ему самому придётся причинить боль и себе, и ей.

Он отпустил её.

Она стояла по одну  сторону, он — по другую.
И Светка вдруг поняла, что не может ничего изменить, хотя ещё мгновение назад ей казалось, что в этих руках она нашла место, которого ей не хватало всю жизнь.

 Ей так  хотелось всё-таки сделать шаг, всего один, и посмотреть, что там, куда он её не пустил, потому что теперь весь смысл сна словно сосредоточился в этом запрете: она пришла к двери, он вышел к ней, обнял её той невозможной любовью, которую она никогда не чувствовала в своей жизни, но когда она захотела войти вслед за ним, он не позволил; и от этого его любовь становилась мучительной, потому что она не вела её к нему, а, наоборот, оставляла перед закрытой границей, за которой он должен был остаться один.

Она ушла. Уходила не потому, что перестала желать  остаться, и не потому, что поняла, куда ей следует идти; она уходила потому, что он не пустил её, и в этом было что-то окончательное, чему невозможно было сопротивляться, — словно он, продолжая любить её, сам выбрал для неё эту сторону порога и тем самым обрёк себя остаться там, за дверью, в том неизвестном пространстве, куда она так хотела пройти.

Проснувшись Светка долго не могла понять, почему сердце хранит не лицо этого человека, которого она даже не сумела бы теперь описать, а только ощущение его любви — такой чистой, тёплой и сильной, что никакое воспоминание из её настоящей жизни не могло с ней сравниться.
Лицо исчезло первым.
Коридор тоже.
Осталась только шинель, широкие плечи, его руки и то короткое мгновение на пороге, когда человек, которого она никогда не знала в своей земной жизни, обнял её так, словно любил давно и глубоко, а потом, страдая от этой же любви, отпустил.
 Но больше всего Светка помнила даже не его объятие, а этот порог, потому что теперь ей казалось, что именно там произошло главное: она подошла к двери, за которой была его жизнь, его любовь, всё то необъяснимое, что притянуло её к нему, и уже почти оказалась рядом с этой тайной, когда он сам вышел навстречу, дал ей почувствовать любовь и затем не пустил туда, куда она хотела войти, словно иногда человеку можно подарить самое сильное чувство на свете и всё-таки не позволить ему остаться рядом с тем, кто это чувство ему подарил.
И именно это Светка не смогла забыть.
Не мужчину даже — потому что лица его у неё не осталось, — а то, как чувствует себя человек, когда его любят всем сердцем и ничего от него за эту любовь не требуют.

После этого сна Светка ещё долго возвращалась мыслями к тому коридору, порогу, к которому так хотела пройти, и к человеку, вышедшему из-за двери только для того, чтобы обнять её с такой силой любви, какой она прежде не знала, а потом, страдая не меньше неё, не позволить ей переступить черту, за которой он должен был остаться один.
Она так и не поняла, почему любовь, оказавшаяся такой огромной и светлой, не привела их друг к другу, почему он сам удержал её по эту сторону двери.
И именно это осталось в ней сильнее всего — не тайна того, что находилось за порогом, не его исчезнувшее лицо и даже не сама встреча, а невозможное знание о том, что человек способен любить так глубоко, что даже в момент разлуки его любовь остаётся не просьбой остаться, не попыткой удержать, а последним объятием, после которого уже невозможно смотреть на любовь по-прежнему.

После этого сна Светка стала иначе относиться к собственной памяти о любви, потому что прежде ей казалось, что человек помнит любовь по её событиям — по словам, встречам, прикосновениям, ожиданию, по тем дням, которые когда-то были прожиты вдвоём, — а теперь в ней осталось то, для чего в её прежней жизни не находилось ни одного воспоминания, ни одного имени и ни одной истории.
 Это чувство пришло из сна, не оставив ей ничего, что можно было бы доказать или объяснить, и всё же оно оказалось настоящим настолько, что после пробуждения ей впервые стало ясно: человеческая душа хранит не только то, что с ней случилось, но и то, чего с ней никогда не случалось, если однажды ей было дано это почувствовать.

 И именно поэтому тот сон не растворился вместе с ночью, а остался в ней как   пришедшая память о любви, которой в её жизни не было, но которую её сердце почему-то узнало сразу.


* * *

> ....жаль, что это только снилось мне…
— группа «Воскресенье»