Горе луковое

– Людка! – Анатолий Анатольевич ловил летящие в него носки, свёрнутые аккуратными клубочками. – Людмила, душа моя, я совершенно бессилен перед товарищем Грозным. Что я поделаю?

Людмила выглянула из кухни. Волосы, крученые в крупные бигуди, угрожающе подрагивали, лицо исказил гнев, халат норовил распахнуться в негодовании.

– Скотина ты, Толька, – подумав, выдала она и снова скрылась в раскопках носков. – Чтоб тебе там какая-нибудь студенточка чай носила! При живой-то жене!

На последних словах она всхлипнула. Луков, пригибаясь, прошмыгнул вдоль стенки в комнату. Людмила сидела на горе одежды и беззвучно плакала.

– Люсенька, душа моя, – Анатолий Анатольевич присел рядом и робко приобнял жену. – Это только до осени.

– Какой ты простой, Толя! – она сердито вытерла глаза клубком носка и обернулась к нему. – А дача? Я одна буду? У тебя сын, внук уже! Толя, Толя, не станет меня – езди хоть к чёрту на куличики!

Но Анатолий Анатольевич не мог слушаться её советов и езжать к чертям. Он стоял на Ярославском вокзале ранним июньским утром 1978 года, сжимая в руках большой финский чемодан с ремнями, дерматиновый саквояж с приборами и документами и холщовую сумку с продуктами. Людмила провожала его, тихонько сморкаясь в платочек, и всё время поправляла воротник на его плаще.

– Звони мне, Толенька, – заикалась она, чуть всхлипывая. – Хоть пиши, ради Бога, а то я с ума сойду.

Анатолий Анатольевич не любил долгих прощаний. Он чрезмерно устал от этих ритуалов и желал скорейшего отправления в путь. Его метеорологический путь начался давно, ещё аспирантом при кафедре профессора Сливкина. До конца этой блестящей карьеры оставалось каких-то три года. За долгие годы Анатолий Анатольевич исколесил всю европейскую часть – от Мурманска до Астрахани, побывал на юге столько раз, что ракушки прочно обосновались на его книжных полках. Теперь он получил направление на Байкал. Волновало. Даже немного тревожило. Но в целом – приятно.

– Нет мудрее и прекрасней средства от тревог, чем ночная песня колёс... – мурлыкал Анатолий Анатольевич, глядя в мутное окно плацкартного вагона на жену, которая быстро оправилась от его отъезда и задумчиво вглядывалась куда-то вдаль. Наконец поезд тронулся, и Луков задёрнул занавеску.

Место у него было нижнее, к неудовольствию старушки с большими сумками и корзиной какой-то душистой травы. Она долго пыхтела, укладывала багаж под местом Лукова, пыталась туда и корзину запихнуть, но мешал кожаный чемодан с ремнями.

– Да чтоб тебя, проклятый! – ворчала старушка. – Ну кто ж столько берёт с собой! Такой чемоданище положил! Что ты там везёшь? – она сердито посмотрела на Анатолия и принялась теснить его багаж.

Луков хотел возмутиться, даже слова заготовил, но не сказал ничего. Больно устал он стоять и держать тяжесть. Наконец старушка нашла место для корзины, вытащив его саквояж с оборудованием. Это было наименьшее зло, и Луков смирился. Поезд набирал ход, за окном всё ещё мелькала человеческая жизнь, а Лукову хотелось нетронутой природы. Ждать не пришлось долго.

Старушка уже расположилась напротив, занимая пустующее место. «И чёрт тебя дёрнул с моим багажным местом» – думал Луков с досадой, наблюдая, как на столике перед ней появляется мешочек с варёными яичками, хлебушек, спичечный коробок с солью, картошечка в мундирах, огурчики солёные, лучок репчатый и зелёный перьевой. Он сам из продуктов на трое суток взял только пару рыбных консервов, хлеб и варёные яйца. Пропитание в пути решил добывать через проводниц или у торговцев на станциях. Всё путешествие он представлял себе как увлекательное и полезное для организма приключение.

– Ну чего сидишь, как сыч? – старушка приступила к трапезе. – Кому я тут наложила?

– Спасибо, – поклонился Луков. – Я как-то есть не особо...

– Давай ешь, селёдка! Смотри – одни глаза за очками и всё! Поди, дома-то жена голодом морит? Отвечай! – старушка нахмурила лоб и поправила платок под подбородком.

– Морит, – покорился Луков и взял со стола яйцо.

В вагоне стоял непрерывный гул голосов с соседних полок. Кто-то достал гитару и затянул что-то окуджавовское. Луков скучающе наблюдал плывущие в окне поля, изредка прерываемые редкими просветами. Небо затягивали тучи. Пошёл дождь.

Луков обратил внимание на старушку, которая задремала, сидя напротив. Он хотел предложить ей лечь, но раздумал.

– А вот и ваше место, – грузная проводница в тёмно-синей форме протиснулась к ним и строго осмотрела стол с объедками. – Граждане, бельё покупали?

– Нет, – Луков полез за деньгами.

– Так ваше место? – проводница проверила билет и удовлетворённо кивнула. – А ваше, бабушка?

Старушка, уже проснувшись, слепо шарила в сумке в поисках документов.

– Ну в общем, я за бельём. Ваше место, бабушка, вон там должно быть.

Проводница посторонилась и пропустила высокого мужчину в зелёной военной гимнастёрке. За спиной у него была гармонь, на плече – тощий вещмешок. Мужчина оглядел своё место со старушкой, затем перевёл лукавый взгляд на Лукова, присел рядом и протянул руку:

– Семён.

– Анатолий Анатольевич, – машинально ответил Луков.

Семён пах солдатчиной, махоркой и спиртом. Его богатые усы весело заворачивались кверху. Бабушка с готовностью указала на пакетик варёных яиц:

– Угощайся, служивый, чем Бог послал.

– Ты это, бабуля, спасибо, здорово придумала. У нас бутыль, у вас закуска.

С этими словами, к немому ужасу Лукова, на столе выросла бутылка водки.

– Вот мой улов, – подмигнул Семён.

Вернулась проводница с тремя комплектами белья. Семён заигрывающе крутил перед ней усами и отпускал сальности. Смущался только Луков. Выпили по одной, и стало теплее. Анатолий Анатольевич, старавшийся избегать попоек и в студенческие годы, и после, решительно отказался от следующей порции. Но Семён налил ему снова, и Луков, сам не заметив как, выпил ещё одну. Семён достал банку квашеной капусты и прямо щепотью отправил в рот.

Луков, обняв саквояж с приборами, слушал их разговор со старушкой, привалившись к стенке. В животе было тошно и тепло, голову понемногу заволакивало лёгким хмельным туманом.

– Домой едешь? – спрашивала старушка, хрустя огурцом.

– Так точно! – бодро отвечал Семён.

Его не сморил алкоголь, а напротив – зарядил энергией. Он всё время ёрзал на месте, чесался, вздыхал, поправлял волосы, усы и ремень. Суета эта надоела Лукову, и он уж хотел попросить Семёна пересесть, но не смог придумать вежливую просьбу.

Появилась проводница с тележкой. Она, покачивая пышными бёдрами, подошла к ним. На лице – нарисованные брови, губы накрашены розовой помадой.

– Газеты, кроссворды, чай с печеньем! – объявила она.

– Давай мне, милая, – Семён достал из нагрудного кармана бумажник. – «Правду» и кроссвордов каких, чтобы голову занять.

Проводница улыбнулась, блеснув розовыми губами. Луков отстранённо наблюдал за ней и думал о своём. Где-то в вагоне затянули что-то пронзительное про любовь. Анатолий вспомнил Людмилу, и стало грустно.

– Ну, по ещё одной – и можно на боковую, – решил Семён, глядя на скучающую старушку. – Ты, бабушка, оставайся на моей полке, а я наверху посплю, а то ещё навернёшься – костей не соберём.

– Дай тебе Бог здоровья, – благодарила старушка, которая даже не собиралась лезть наверх.

Семён закинул гармонь на полку и влез следом. Дождь перешёл в настоящий ливень. Луков тоже задремал под мерный стук колёс и печальные думы о доме.

– ...А он, дурень, берёт и случайно на спусковой жмёт, – слушал сквозь дрёму Луков и не мог понять, откуда доносится голос. – Старший лейтенант как стоял, так и рухнул мордой в лужу. Ой, ну смеху было, мы чуть не передохли... А ещё я служил...

Луков отгонял назойливое жужжание солдатских баек, но оно настырно лезло в уши:

– ...И я ему ставлю ящик, а он счастливый, как...

Наконец Луков сдался и проснулся. Вечерело. В ногах у него сидел Семён, а напротив него жалась старушка от здорового матёрого спортсмена в майке и штанах с лампасами. Оба мужчины громко хохотали, жевали старушкин лук и закусывали его водкой.

– А вот товарищ мой проснулся, – Семён радостно протянул Лукову стакан. – Ну, будем?

Тут Анатолий Анатольевич решительно покачал головой и принялся слезать с полки. Он всё ещё держал в руках саквояж с приборами, будто тот сросся с ним.

В грязном зеркале туалета на Лукова глянул тощий уставший мужчина далеко за тот возраст, который ему приписывали. Большие рыбьи глаза с короткими ресницами глядели из-за очков в роговой оправе. Он умылся — лучше не стало. «Надо поужинать» – решил тогда Анатолий Анатольевич и нетвёрдым шагом вернулся к себе.

Семён с новым другом полностью оккупировали его полку, развернув там стратегический пункт по обмыванию всех друзей и знакомых. Старушка читала «Правду», закрывшись от них газетой как ширмой.

– Проходи, дорогой, – масляно улыбаясь, пригласил Анатолия спортсмен. – Мы тут в картишки резаться решили. Ты с нами?

Анатолий Анатольевич резко негативно относился к азартным играм. Он сразу отказался, но удержаться не смог — и проиграл спортсмену обе рыбные консервы.

Смеркалось. Небо, омытое дождём, наконец посветлело в закатных лучах. Поля, проносящиеся за окном, несколько раз сменились густыми лесами и небольшими деревушками. Первую остановку объявили на час. Анатолий выскочил купить себе ужин — желудок уже сводило от голода. Милейшая девушка торговала пирожками — с творогом и с мясом. Анатолий взял полную горсть — и круглые с творогом, и печёные с мясом.

– Всё наше, домашнее, – улыбалась девушка и считала деньги. – Ешьте сразу, я утром напекла. Круглые — с творогом, а печёные — с мясом.

Анатолий в восторге сидел теперь возле окна на своём месте и запивал горячим чаем пирожок с мясом. Бабушка от угощения отказалась, спортсмен с Семёном исчезли — на радость Лукову — и не мешали ему постигать колорит деревенской кухни.

Довольный, как сытый кот, Анатолий Анатольевич сидел, мурлыкая под нос:

— Я спросил у ясеня, где моя любимая?..

Он ощущал прилив уюта и иррациональной любви ко всему сущему и земному. За годы своей не слишком стремительной карьеры метеорологом Луков знал три обязательные в его деле вещи: держи приборы в чистоте, попутчиков на расстоянии, а запасную пару носков — в правом ботинке, чтобы не шариться по всему чемодану. Про пирожки, купленные на полустанке у милых с виду девушек, не было ни слова в этих заповедях, и Луков с чистой совестью приступил ко второму — с творожной начинкой. Если мясной пирожок — горячий, сочный, с луком — вызывал непрекращающийся аппетит, то творожный, чуть кисловатый на первый укус, сперва смутил оголодавшего гастронома, но затем, распробовав нежный творог, он совсем потерял голову от восторга.

Случилось всё, когда уже отключили общий свет в вагоне, погружая пассажиров в интимные настроения. Движимый общим потоком в туалет для ночных приготовлений ко сну, Луков ощутил первый позыв. Живот скрутило спазмом, и он выдал громкое бурление. Процесс был запущен. Анатолий Анатольевич, несколько стесняясь и прикрываясь саквояжем, протиснулся к туалетной комнате и робко поскрёбся.

— Куда ты, холера, прёшь? — раздался голос у него за спиной.

Грузная женщина с годовалым ребёнком сидела на крайней полке возле туалета в ожидании своей очереди.

— Мне надо, — пробормотал Луков, хватаясь за живот.

— Всем надо, — заметила женщина.

Она сунула ребёнку погремушку и закинула полотенце на плечо. Луков в растерянности смотрел на неё, прикинул что-то в уме и мелким шагом рванул в следующий вагон. Далее уже бодрое бурление не давало ему ни минуты для стратегического планирования. Он шёл, как на лыжную гонку, — не к вершинам, а в хвост поезда, в поисках свободного туалета. Наконец достигнув своей цели, он с удовлетворением вошёл, хотел щёлкнуть задвижкой с целью уединения, но та была сломана. Наверное поэтому туалет и пустовал, догадался Луков. Идти дальше не было сил. Организм, поглотив крохи надежды, запустил процесс. Анатолий Анатольевич уцепился пальцами за сломанную задвижку и приступил к делу. Жуткие спазмы сводили живот болью, в голове от этого мутилось, рука, державшая дверь, затекла. Кто-то настойчиво дёрнул дверь, но Анатолий приложил нечеловеческие усилия, чтобы сохранить инкогнито. Его трясло от напряжения и от страха. Пот градом лился за воротник, оставляя на рубашке тёмные пятна.

— Да кто там, чёрт вас всех побрал! — раздался мужской голос. — Мне починить надо тут замок, а вы там сидите!

Гордость и профессорский статус не дали Лукову ответить. Он хранил молчание, как тибетский монах в самом строгом обете, только до побеления пальцев сжимал механизм защёлки двери.

Прошло уже неприличное количество времени. Луков почти уснул в своём положении, которое более не ощущалось неудобным, но сильно хотелось пить, чесалась шея и ныли ноги. Наконец он решил, что если бурление остановилось, то процессы завершены. Немного поразмяв ноги, насколько ему позволяло его положение, он оделся, умылся, напился из-под крана, пригладил растрепавшиеся волосы, чуть тронутые сединой, и, болезненно улыбнувшись, выглянул из своего укрытия. В коридоре было тихо и пусто. Анатолий, немного успокоившись, прокрался до первого тамбура и столкнулся там с серьёзным мужчиной с ремонтным чемоданом. Тот строго поглядел на Лукова и хмыкнул себе в усы что-то нечленораздельное. Луков зачем-то поклонился ему и уже бегом вернулся в свой вагон. В животе была слабость, хотелось выпить какую-нибудь пилюлю от всего и лечь спать. На полке он нашёл свой саквояж, который использовал вместо подушки, и два пакета — с пирожками и творогом. Разум встревоженно предложил выбросить эти приобретения от греха подальше, но жадная сущность, сидевшая глубоко внутри, решительно возразила: «Прогреем — и будет нормально». Анатолий прикинул в уме, что пять пирожков с мясом и пять с творогом — это целый день еды в поезде, и решительно сложил их в сумку под столом, которая за один день пути обеднела на две рыбные консервы.

Ночью пришёл Семён. Он долго возился с гармонью на своей полке, устраивал её поудобнее, затем вдруг забрал всё и сгинул. Анатолий даже мысленно поблагодарил его за такой жест. Затем была долгая остановка где-то в темноте на неприветливом перроне, сновали люди, появились новые попутчики, старушка кряхтела на полке Семёна, ворочаясь.

— Бабушка, — молодая женщина с люлькой остановилась в проходе, — это моё место.

Старушка сонно похлопала глазами и села.

— А я-то как? Полезу — и убьюсь! Буди вон интеллигента, пущай лезет, он сухой вон, поди не сложно будет.

Женщина подошла к столику и поставила люльку на него.

— Я спать хочу, — заявила она. — У меня пока ребёнок спит, я тоже бы поспала.

— Так спи, — пожала плечами старушка. — Вон пусть мужчина встанет, а ты ложися. И в добрый путь.

Она укрылась с головой и больше не оборачивалась.

Луков нехотя оторвался от ночного сна и принялся перетаскивать свой матрас на верхнюю полку. Женщина непрерывно качала люльку и шикала на него в гневе. Когда все устроились, проснулся младенец.

Луков уснул под утро с головной болью и тошнотой. Обняв свой саквояж, он забылся беспокойным кошмаром, в котором за ним гнался какой-то зверь по горам. К обеду Анатолий Анатольевич открыл глаза под истошный крик младенца снизу. Свесившись с полки, он заглянул к соседям и обнаружил люльку без присмотра, стоявшую на столике с едой. Старушка исчезла, как и её матрас. Это принесло с одной стороны облегчение, а с другой — беспокойство в ожидании новых соседей. Ребёнок продолжал орать — то ли от голода, то ли требуя чистоты, то ли ласки. Луков слез с полки, заглянул под пелёнку, которая пологом накрывала люльку.

— У-тю-тю! — проворковал он, показывая малышу козу.

— Ну папаша, — возмутились из соседних полок, — дрыхнешь без совести, пока дитё надрывается!

— Да я не... — начал оправдываться Луков, но его не слушали — сразу повесили клеймо нерадивого отца.

Во рту образовался кислый привкус прогорклого масла от пирожков, хотелось привести себя в божеский вид, но матери малыша нигде видно не было. Он сидел и ждал, покачивая люльку. Наконец не выдержал и отправился с люлькой в туалет. Там никого не было. Он вернулся к себе и принялся обыскивать полку, где расположились мать с ребёнком. Признаков матери не было видно: ни сумки с документами, ни вещей в багажном отделении — ничего. Зато на дне люльки, завернутая в пелёнку, обнаружилась литровая банка кефира, а под ней — записка на клочке тетрадного листа: «Кормить с ложечки, сама засыпает. Кефир — вчерашний, не скис». Ни имени, ни обратного адреса. Луков перечитал записку три раза, пытаясь уловить в ней намёк на то, что мать вернётся. Тревога подступила к Анатолию страшным предположением — мать сбежала, оставив своё чадо на добрых людей. Он взял люльку и с тоской поплёлся в конец вагона к проводнице. Той не было на месте. Ребёнок орал, пассажиры встречали Анатолия неприветливыми взглядами, осуждали, а он прижимал одной рукой свой саквояж к груди, а другой люльку с ребёнком и брёл на своё место.

Кормить с ложечки прелестную малышку оказалось той ещё задачей, к которой его не готовила жизнь. Анатолий, будучи отцом номинальным, редко присутствовал в жизни собственных детей до того, как они начали понимать его научную работу на тему «Влияние антропогенного фактора на микроклимат прибрежных зон южных морей». Сколько раз кефир был плюнут в уважаемого, хоть и в очень узких кругах, профессора — не сосчитать. Кефирная маска принесла спокойствие, прохладу для кожи лица и тошнотворный кислый запах. Но в конце концов Анатолий одержал верх над младенцем, и тот уснул крепко, сжимая маленькой пухленькой ручкой палец Лукова.

Постепенно пейзаж за окном менялся, принося всё больше еловых лесов с вековыми деревьями. Анатолий боролся с чувством голода и желанием жить долго, потому как кроме пирожков у него осталось только два варёных яйца и полбулки уральского хлеба. Он прикидывал в уме, что можно взять на следующей остановке самое безопасное.

Жизнь учила Анатолия Анатольевича обычно подзатыльниками под затылок и поджопниками под жопу. Потому на следующей остановке он с радостью приобрёл жирную мясную копчёную курочку, завёрнутую в пожелтевшую от времени и масла газету. Первый кусок был ароматен и божественен на вкус. Анатолий восседал на своей законной полке внизу, обставившись с одной стороны люлькой со спящим ребёнком, с другой — дорогим сердцу саквояжем, и нещадно капал маслом на всё вокруг.

Куриное мясо, попав в организм, безграмотный с точки зрения здорового питания, было переварено, и об этом Анатолий был оповещён бурлением, по громкости сравнимым с Ниагарским водопадом. Сложность нынешнего положения создавала малышка. Анатолий быстро прикинул в уме, что он теперь — мать новорожденной, собрал в кулак всю ответственность (какая у него появилась при нахождении бесхозного ребенка), силу воли и критическое мышление. Выход был понятен и ясен: взять с собой ребенка, поскольку доверять его некому. Вооружившись саквояжем, люлькой и полотенцем, Анатолий отправился покорять санузел в роли уже родителя-одиночки.

— Папаша, — притормозил его молодой парень с гитарой, сидевший на боковой полке у выхода, — полчаса с отправления. Пока закрыто всё.

Луков прижал к себе вещи и в растерянности побрёл обратно. Живот скрутило, жизнь перестала быть мила, а пассажиры вокруг исчезли. Никого, кроме Лукова и его организма, не существовало более. Анатолий посерел, потом позеленел и тихонько заскулил.

Это были самые долгие полчаса в его жизни. Ни одна скучная лекция не тянулась столько, ни одно событие в жизни Лукова не стоило дороже. Он ходил как лев в клетке по вагону, сталкивался с пассажирами, машинально извинялся, бился головой о чьи-то ноги, торчащие с верхних полок, снова извинялся, припёрся к двери туалета, стоял и дышал дымом в тамбуре. Наконец проводница открыла заветные двери, и Луков с криком:

— У меня тут ребенок! — воспользовался льготным проходом без очереди.

Затем наступил вечер. Малышка подала голос из люльки, но после кормления и смены пелёнок, которые Луков просто выбросил, она не заснула. Он спел все колыбельные, рассказал все сказки, но ребёнок спать не желал. Тогда Анатолий смирился и принялся читать одну из своих лекций и даже задремал сам, как вдруг его разбудила проводница. Поезд стоял на станции, шумно вздыхая. Небо заволокло тучами, наливающимися дождём. Пахло сыростью и мокрой псиной.

— Вот он, граждане, — проводница ткнула пальцем в Лукова, — а вот ребенок.

— Это ваш ребенок? — спросил строгий милиционер с густыми усами.

— Нет, — честно ответил Луков.

— А чей? Где родители?

— Не могу знать.

— Составляйте протокол. Ребенка пока оставьте, — решил милиционер и попросил у Лукова документы.

Протокол был составлен, и уже через час служители закона покинули поезд, оставляя, впрочем, ребёнка с Луковым. Ему выдали документ, чтобы он по приезде в Иркутске сдал люльку со всем содержимым в отделение милиции.

Добросовестным гражданином Луков глядел на строгую проводницу, которая копалась в своём купе в поисках свежих пелёнок.

– Горе луковое, – вздыхала она, – куда ж ты смотрел?

– Я не знаю, – пожимало плечами горе и прижимало к груди саквояж.

Пелёнки были найдены, кефир принесли с кухни. Проводница погрела его в горячей воде и завернула в сухое полотенце. Она показала, как надо подмывать детей младшего возраста, с чем Луков дела не имел никогда, и на его скромную просьбу побыть с ребёнком хотя бы ночью отчаянно отмахнулась:

– У меня работа, с ума сошёл?

Ночь прошла относительно спокойно. Луков несколько раз совершал набеги на туалет, попутчики к нему не подсаживались до самого конца пути. Он ехал с ребёнком, понемногу привязываясь к этой девочке. Имя он узнал у проводницы: Алиса. Как теплело на душе, когда Алиса обхватывала его палец и задорно хохотала, когда искала его, плакала, а когда он брал её в объятия, то сразу успокаивалась. Луков за ночь прочёл ей свои лекции, по памяти рассказал ей некоторые моменты из своей аспирантской и профессорской диссертаций, немного почитал ей вслух статьи из «Правды», оставленной старушкой.

Утро встретило Анатолия Анатольевича цыганским табором на станции. Песни, пляски. Цыгане ворвались стихийным бедствием в вагон, растолкали всех и заняли свои места. Началось шебуршание, ругань, ворчание и скитания по вагону.

– Ребёнка при себе держи, – посоветовала ему проводница, – а то мало ли...

Ответственность за маленькую жизнь навалилась на Лукова новым весом. Он собрался весь, насторожился и до конца пути сидел у себя, лишь вынужденно с люлькой и саквояжем покидал место пару раз.

– Иркутск-Пассажирский, – объявила проводница поздно ночью.

Луков засобирался в путь. Он проверил саквояж, перепрятал документы, посчитал деньги, полез в багаж под сиденьем за финским с ремнями чемоданом и ошарашенно замер. Багажная полка была пуста. Он перерыл всё вокруг. Ничего не было. Луков, чуть не плача, обнял люльку и сел, глядя куда-то перед собой.

– Подъезжаем, – к нему заглянула проводница, – не забудь в отдел милиции зайти с люлькой. Ну всё, салют!

Она весело махнула ему рукой и исчезла. Луков с тоской посмотрел туда, где мгновение назад она стояла, и открыл рот сказать, что его ограбили. Некому было это говорить.

Вокзал встретил его моросящим дождём, скупым на тепло. Луков задумчиво стоял на перроне и думал. В кармане грелся билет на электричку, которая отходила через полчаса. Алиса спала. Луков с тоской и сожалением пошёл в здание вокзала, но чем ближе он подходил к дежурному пункту милиции, тем сильнее сопротивлялось в нём всё разумное. Вышло так, что он свернул в переход к пригородному перрону. Электричка уносила Анатолия Анатольевича прочь от большого города. Ночью в вагоне почти никого не было, что позволило ему остаться со своими мыслями.

Слюдянка встретила метеоролога с ребёнком ослепительной белизны мрамором. Он, дивясь такому богатству, обратился к местному дежурному по станции, и его отправили в город. Но в ночь он побоялся идти и просидел на станции до восхода.

Утром, когда серый байкальский рассвет разлился над мраморным вокзалом, Луков отправился искать телефон. На почте ему разрешили позвонить в Иркутск. В трубке долго шуршало, потом ответил удивлённый голос:

– Товарищ Луков? А вы почему в Слюдянке? Вам же на Хамар-Дабан!

– Так у меня в путевом листе написано «Слюдянка», – виновато ответил Анатолий.

На том конце замолчали. Потом голос сказал:

– Ошибка. У нас тут такой хаос. Ну, вы там осмотритесь, есть местный метеопост, он тоже нуждается в смотрителе.

Луков выдохнул. С одной стороны – облегчение, с другой – он посмотрел на люльку с Алисой.

– А с ребёнком что? – спросил он.

– Ребёнок – это ваши проблемы, – ответил голос. – Мы метеорологи, не детский сад.

Луков сунул саквояж под мышку, взял люльку в другую руку и вышел в город. На почте он купил конверт, открытку с видом Байкала и сел за шаткий столик. Алиса мирно сопела в люльке у его ног.

Он написал быстро, без черновиков:

«Люсенька! Я в Слюдянке. Ошибка с путевым листом, но это к лучшему. Здесь есть работа, и здесь я нужен. Приезжай. У нас будет дочка — её зовут Алиса. Не пугайся, всё объясню по приезде. Твой Толя».

Заклеил конверт, опустил в ящик и вышел на крыльцо. Байкал синел вдалеке, над водой поднималось солнце. Луков перевесил саквояж на другое плечо, взял люльку и побрёл искать тот самый метеопост, о котором говорили по телефону.