Зарисовки в метро. Дыхание скульптура

Стоило мне с лёгкой досадой подумать, что всё реже встречаю лица, способные задержать взгляд, как вагон подарил её. Женщина лет сорока, с чертами, словно выточенными из мрамора. Казалось, скульптор с любовью провёл резцом по её выраженным скулам, по линии подбородка, по ложбинке над верхней губой — и остановился, испугавшись, что живое дыхание разрушит совершенство.

Она сидела напротив, опустив ресницы. Под кожей, бледной, с тёплым отливом, угадывалась кровь. На шее, в ямке, билась тонкая жилка. Я смотрел, как тени туннеля скользят по её лицу, и мне чудилось, что это не метро, а мастерская, где ночь и свет поочерёдно касаются её тела. От неё пахло не духами, а чем-то едва уловимым: тёплой кожей, осенним пальто, чуть-чуть кофе.

Она поправила волосы, и на мгновение открылось ухо, маленькое, розовое, как раковина. Пальцы у неё были длинные, без колец. Я представил, как эти пальцы медленно расстёгивают пуговицы на чужой рубашке, как ложатся на горячую кожу. Она не смотрела на меня, но я чувствовал, что она знает: я вижу её. И это знание было почти прикосновением.

В метро все тела едут в тесноте, но души — в одиночестве. Мы были близко, так близко, что я мог бы коснуться её колена, если бы захотел. Но я не смел. Я хотел остаться в этом мгновении, где желание не требует разрешения, где оно живёт в одном лишь взгляде. В такие минуты понимаешь, что желание — не грех, а единственная поэзия, доступная человеку в час пик.

На станции она встала. Высокая, прямая, она пошла к дверям, и толпа расступилась, как вода. Я проводил её глазами. Мрамор не треснул. Просто женщина вышла в город, унося с собой свою тайну. А я остался с лёгкой грустью, которая бывает после встречи с прекрасным.