Страстный книгочей

Если бы Данте Алигьери (ум. 14 сентября 1321 года), которого принято представлять то суровым изгнанником, то влюблённым паломником, то мрачноватым геометром загробных пространств, вдруг довелось увидеть себя со стороны не в зеркале, где человеческое лицо обыкновенно слишком быстро становится судьбой, а в пыльном оконном стекле какой-нибудь тосканской библиотеки, где за плечом его, как за плечом всякого настоящего книгочея, постепенно вырастала бы не фигура Беатриче, не башни Авзонии, не чёрно-белая шахматная доска политических партий и даже не знаменитая дорога, ведущая через адские круги к небесной розе, но бесконечная вереница раскрытых книг, свитков, рукописей, богословских трактатов, латинских поэм, античных историй, философских сочинений, чужих заблуждений, чужих откровений и чужих голосов, которые, едва Данте склонялся над очередной страницей, начинали вести себя совершенно неподобающе для мёртвых текстов, поскольку не лежали покорно под его рукой, а, напротив, поднимались из пергамента, окружали его, спорили между собой, требовали ответа, тащили его за рукав то в Афины, то в Рим, то в Иерусалим, то в какие-нибудь такие края человеческой мысли, где ещё не было ни карты, ни названия, ни уверенности в том, что оттуда вообще возможно вернуться, отчего наш итальянец, которому и без того судьба приготовила достаточно земных неприятностей, сделался тем редким существом, для которого любопытство оказалось не разновидностью праздного любопытства, а почти физической потребностью души, ибо ему было мало знать, что мир существует, ему хотелось знать, почему он существует, кому пришло в голову расположить его именно таким образом, отчего зло оказалось таким изобретательным, почему любовь умеет одновременно причинять человеку боль и спасать его, зачем разуму понадобилась вера, зачем вере понадобился разум, почему человеческое сердце способно помнить одну женщину всю жизнь, а целую империю забыть за несколько лет, и, наконец, почему вообще человеку, если уж ему суждено однажды умереть, дано такое странное и, пожалуй, даже жестокое преимущество, как способность читать книги, написанные теми, кто умер задолго до его рождения, так что Данте, читая Вергилия, мог чувствовать рядом с собой человека, которого никогда не встречал, а читая философов, спорить с мёртвыми с такой страстью, будто спор этот происходил вчера вечером в соседней комнате, и именно поэтому его знаменитое путешествие, если снять с него всю последующую бронзу, позолоту, школьные комментарии и торжественную пыль столетий, можно представить себе как невероятно длинный, почти безумный поход одного любопытного книгочея по гигантской библиотеке, в которой этажи называются Кругами, каталоги — судьбами, книги — душами, а библиотекарем оказывается сама вечность, причём Данте, разумеется, не умеет вести себя в такой библиотеке как положено приличному посетителю, потому что он всё время задаёт вопросы, заглядывает не туда, куда ему показывают, спорит с экскурсоводом, останавливается перед каждым странным экземпляром, требует объяснить происхождение очередной человеческой трагедии и, если ответ его не удовлетворяет, идёт дальше уже с новым вопросом, который оказывается страшнее прежнего, и потому Вергилий для него оказывается не просто проводником по загробному миру, но, если угодно, живой книгой, вышедшей из собственного текста навстречу своему читателю, а Беатриче — не просто небесной возлюбленной, но тем чудесным местом человеческого знания, где знание перестаёт быть накоплением сведений и вдруг становится светом, поскольку всякий настоящий книгочей рано или поздно обнаруживает, что книги нужны ему не для того, чтобы знать больше других, а для того, чтобы понять, насколько огромно то, чего он ещё не знает, и вот тут-то Данте, этот великий сочинитель ада, чистилища и рая, оказывается почти смешным в своей жадности к миру, потому что ему мало даже загробной Вселенной, мало девяти небес, мало ангельских хоров, мало античных мудрецов и христианских святых, мало политики, философии, любви, греха и спасения, — ему непременно нужно знать устройство всего этого, словно он не странник, а какой-нибудь средневековый читатель, которому хозяин библиотеки по ошибке выдал ключи от всех шкафов, и именно поэтому, возможно, величие Данте заключается не только в том, что он сумел представить человеческую душу проходящей через бесчисленные состояния, но и в том, что он сохранил в себе редчайшее качество, без которого никакая великая литература вообще невозможна, — способность искренне удивляться, причём удивляться не только чуду, но и ужасу, не только красоте, но и человеческой глупости, не только Богу, но и человеку, который, обладая свободой, так часто употребляет её против самого себя, и если сегодня мы открываем «Божественную комедию», то, быть может, прежде всего потому, что через семь веков из её терцин к нам всё ещё доносится не голос бронзового классика, которому уже нечего спрашивать, а беспокойное дыхание того самого любопытного книгочея Алигьери, который, однажды открыв книгу, обнаружил внутри неё целую Вселенную, а затем, к собственному несчастью и к нашему счастью, не смог остановиться на последней странице.




______________
2026.09.14      
Looky, booky Alighieri ©