БАЗА

БАЗА

«Небось, картошку все мы уважаем,
когда с сольцой её намять…»
В. С. Высоцкий

ПРОЛОГ

Каждый советский студент, будь то студент вуза, техникума или ПТУ, знал о своей ежегодной священной обязанности. Мало кому удавалось избежать её исполнения или, попросту говоря, «откосить» — разве что больным или особо упрямым.

Ты спросишь, читатель, что же это за такая святая и почётная обязанность? Может быть, отличная учёба? Служба в рядах доблестных Советских Вооружённых Сил? Или обязательная двухлетняя работа по распределению после окончания учебного заведения?

Конечно же, нет.

Этой обязанностью была ежегодная помощь хромающему на обе ноги сельскому хозяйству великого и могучего Советского Союза.

Каждую осень миллионы студентов — и не только студентов, но и научных работников, инженеров, служащих, военных и рабочих — вместо исполнения своих прямых обязанностей отправлялись помогать колхозам и совхозам справляться то с засухой, то с проливными дождями, то с неурожаем, то, наоборот, с урожаем настолько обильным, что убрать его самостоятельно они были не в состоянии.

Работали на полях, овощных базах и прочих предприятиях, так или иначе связанных с сельским хозяйством.

Называлось всё это просто:
«Поехать на картошку».

И, надо сказать, большинство студентов воспринимало эту повинность вполне спокойно, а первокурсники зачастую даже с энтузиазмом — как первое настоящее приключение новой, взрослой студенческой жизни.

ГЛАВА 1. ПОСВЯЩЕНИЕ В СТУДЕНТЫ

Ясным солнечным днём, в последний день августа конца семидесятых, я слонялся по институтскому скверу перед главным входом Московского института нефти и газа, прозванного в народе Керосинкой, куда мне посчастливилось поступить двумя месяцами раньше.
Здесь вот-вот должно было начаться ежегодное таинство посвящения абитуриентов в студенты, и я вытягивал шею, стараясь поверх голов разглядеть своих одногруппников.

Группы сформировали ещё на собрании зачисленных по результатам экзаменов, поэтому, заметив наконец в толпе знакомые лица, я протиснулся поближе. Подойти и заговорить, однако, постеснялся — лично мы ещё не были знакомы.

Я достал из кармана брюк, сшитых знакомой портнихой из отцовской армейской диагонали защитного цвета, бело-красную пачку «Явы» за тридцать копеек и закурил.
Кто-то дотронулся до моего плеча.

Я обернулся и увидел Ирку.

Красивую девчонку в такой короткой мини-юбке, что сделай её ещё на пару сантиметров короче — и станет уже неприлично. Самое удивительное, юбка была сшита из точно такой же защитной диагонали, что и мои полувоенные брюки.

На Ирку я обратил внимание ещё на первом нашем собрании после успешной сдачи экзаменов. Она сидела на пару рядов ниже и чуть левее меня, вполголоса переговариваясь с какой-то девчонкой. Увидел — и уже не мог отвести глаз.

К величайшей моей радости, выяснилось, что учиться нам предстоит в одной группе.
После собрания она, как и все мы, отправилась в библиотеку получать учебники на первый семестр. Я следовал за ней в нескольких шагах, как зомби.

Ирка получила увесистую стопку книг и стояла возле стойки, явно не зная, как всё это унести. Я уже решился было подойти и предложить помощь, как к ней подлетел какой-то смазливый кудрявый хлыщ. Он что-то быстро говорил, наклоняясь к её уху и, как мне тогда казалось, гаденько и плотоядно улыбаясь.
Я готов был растерзать его на месте.
Ирка выслушала, улыбнулась и что-то ответила, отрицательно покачав головой. Хлыщ отлип и ретировался.
У меня отлегло от сердца.
Она сунула часть книг в сумку, остальные взяла под мышку и направилась к выходу, а я уныло поплёлся к библиотечной стойке получать собственную порцию бумажной мудрости.

Не знал я тогда, что Ирка станет моей женой и мы проживём вместе много лет.
Но это будет потом.
Ещё очень нескоро.
А пока я обернулся и увидел большие лучистые глаза, смотревшие, казалось, прямо мне в душу.
Это была она.
Ирка.

— Привет! Мы, кажется, с тобой в одной группе? Меня Ира зовут.
Сердце бешено заколотилось. Я мог только тупо смотреть на неё. Надеюсь, хотя бы рот у меня в тот момент не был полуоткрыт и слюна, как у дебила, из него не текла.

Ирка вопросительно смотрела, ожидая, что я всё-таки представлюсь.
Наконец я очнулся.

— Ко… — голос предательски сорвался на писк.

Я откашлялся.

— Коля. Николай.
— Ну что, Коля-Николай, видел кого-нибудь из наших?

Я отрицательно помотал головой. В тот момент я вообще никого не хотел видеть и ни с кем её делить.

Надеждам моим не суждено было сбыться.

— А вон Светка Шашкина стоит. Пойду поздороваюсь. Пока, увидимся.

Она кивнула и стала протискиваться сквозь толпу к той самой девчонке, с которой сидела на первом собрании.

Мне оставалось только проводить её взглядом.

Через несколько минут начался торжественный митинг.
Первым выступил ректор института, потом декан, за ним заведующие кафедрами нашего факультета. Нас поздравляли, нам желали, нам советовали, нас напутствовали.
А я ничего толком не слышал. Вернее, слышал, но не слушал. Мысли мои были сейчас где-то совсем далеко и от митинга, и от институтского сквера.

Наконец таинство посвящения в студенты подошло к концу. К моему удивлению, ничего интересного — и уж тем более таинственного — в таинстве не оказалось. Нам предложили собраться группами в выделенных аудиториях — познакомиться с кураторами и получить студенческие билеты.

Надо ли говорить, что я постарался занять место поближе к Ирке, от которой теперь не отходила её подружка Светка. Эту Светку я уже ненавидел всей душой.
Когда мы расселись, из-за преподавательского стола поднялась женщина.

— Здравствуйте. Меня зовут Голова Валентина Павловна. Я буду вашим куратором. Вы можете обращаться ко мне со всеми вопросами, которые у вас будут возникать. Постараюсь помочь советом или делом.

Помню, меня удивило, что фамилию свою она произнесла с ударением на последнем слоге.
Голове было лет сорок — сорок пять. Круглое, словно нарисованное циркулем лицо, курносый нос-картошка, светлые кудряшки и старомодные очки в светлой пластмассовой оправе создавали впечатление человека совершенно бесцветного.
Ни рыба ни мясо.
Нет, пожалуй, всё-таки рыба. Уж очень взгляд её серо-голубых глаз за толстыми линзами напоминал взгляд снулого карпа.
Такой — никакой — она впоследствии и оказалась. Ни помощи, ни поддержки, ни совета за все годы учёбы мы от неё так и не дождались.
Прозвище ей придумали почти сразу — Башка.

— Хочу представить вам старосту группы и моего помощника на ближайшие пять лет. Прошу любить и жаловать — Андрей Черепанов.

Она приглашающе махнула рукой, и к столу подошёл худощавый парень с прямыми волосами цвета прелой соломы.

— Здгаствуйте! Меня зовут Андгей, фамилия Чегепанов! Кафедга назначила меня стагостой. Буду гад помогать вам во всех вопгосах.

Андрей сильно картавил, причём почему-то казалось, что он нарочно подбирает слова, содержащие максимальное количество непокорной ему буквы «р».

— После собгания не гасходимся. Я выдам всем студенческие билеты, зачётные книжки, и у меня для вас будет ещё одна интегесная инфогмация.

Голова ещё минут пять что-то невнятно побубнила о том, что теперь мы студенты-нефтяники, что с честью должны нести и осознавать и понимать и бла-бла-бла, пожелала нам успехов и наконец удалилась.

— Ну что, Андгей, давай свою интегесную инфогмацию, — подал голос Ильдус, парень из Татарстана, пародируя новоиспечённого старосту.

Они с Андреем были знакомы ещё по подготовительным курсам, организованным при институте для абитуриентов, окончивших школу несколькими годами раньше.
Андрей на насмешку приятеля внимания не обратил.

— Значит, так. Сейчас раздам студенческие и зачётки — и расходимся. А завтра в девять утра собираемся у выхода из метро «Варшавская». Следующие три недели будем работать на плодоовощной базе Октябрьского района. При себе иметь рабочую одежду.
Вот так.

Первого сентября вместо начала учёбы мы отправлялись работать на овощебазу.
Первокурсников руководство института посылать «на картошку» в колхозы, видимо, поопасилось, поэтому нам достался более щадящий вариант.
Овощебаза.
Пожалте, как говорится, бриться.
Теперь-то вся абсурдность подобной ситуации очевидна. А тогда, опьянённые своим новым статусом и получив новенькие, ещё пустые и пахнущие типографской краской студенческие билеты и зачётные книжки, мы восприняли новость с энтузиазмом.
Как первое настоящее приключение студенческой жизни.

ГЛАВА 2. БАЗА

На следующий день, первого сентября, ровно в девять утра я вышел из вагона метро на станции «Варшавская».

Станция была неглубокой, поэтому эскалатором я пользоваться не стал — бегом поднялся по каменным ступеням, прошёл через вестибюль и вышел в подземный переход под Варшавским шоссе.

У входа уже стояли мои одногруппники.
Подойдя и поздоровавшись, я обратил внимание на парня, которого вчера на нашем собрании не было. Да, собственно, его трудно было не заметить: почти на голову выше самого высокого из нас и раза в полтора шире в плечах.
Настоящий богатырь.

На простом открытом лице играла добродушная улыбка.
Когда мы, минут десять подождав опаздывающих, уже собрались двигаться в сторону базы, он подошёл к нам и радостно доложил:

— Привет. Меня Аёша зовут. Меня вчера не быво на собрании. Я тойко вечером с соревнований приветев.

Он принялся по очереди пожимать руки парням.

— Смотри-ка ты. Ещё один кандидат в дикторы Центрального телевидения, — вполголоса заметил Ильдус. — Похоже, у нас не группа, а какие-то курсы коррекции речи.

Алёша, конечно, совсем не был похож на Алёшу. Разве что на Алёшу Поповича. Скорее уж Алексей. В крайнем случае — Лёха.
За десять минут дороги до базы он успел рассказать, что занимается академической греблей, входит в сборную Советского Союза и является загребным в лодке-восьмёрке.

Алёша оказался чрезвычайно словоохотливым и к тому же фанатом своего вида спорта, поэтому к проходной мы подошли уже достаточно подкованными в вопросах академической гребли. Знали, что загребной задаёт ритм всей команде, что позиция эта требует большой физической силы, выносливости и координации.
Тогда всё это показалось мне некоторым бахвальством.
Вскоре выяснилось, что Алёша не врал.

Но об этом позже.
Перед нами выросла громадная угрюмая коробка серо-голубого цвета, отлитая из бетона и практически лишённая окон — чтобы летом не терять холод, а зимой тепло.
Это была типовая постройка. Подобные овощные базы существовали почти в каждом районе столицы.

Наша относилась к Москворецкому району.
В бюро пропусков нам оформили временные пропуска, и мы вступили на территорию тех самых «закромов Родины», о которых ежедневно бодро вещали радио и телевидение.
По двору тянулись железнодорожные рельсы, исчезавшие в громадных воротах здания. Асфальтированная площадь была заставлена грузовиками и фурами, привозившими и забиравшими овощи и фрукты.

В воздухе висела совершенно фантастическая смесь запахов: подгнивающей картошки, кислой капусты и чего-то приторно-фруктового.

Толстая кладовщица в когда-то белом, а теперь замызганном халате поверх такого же замызганного шушуна показала нам мужскую раздевалку, велела переодеваться и ждать бригадира. Девчонок она повела куда-то дальше — в женскую.

Едва мы успели натянуть принесённую из дома рабочую одежду, как появился наш командир, в распоряжение которого на ближайшие три недели отдавались наши юные души и тела.

Маленький, щуплый, похожий на воробья-недомерка мужичок. Огромная, не по размеру телогрейка, рваная вязаная шапчонка типа, простите, «петушок», широкие штаны рабочей робы и тяжёлые ботинки сварщика из грубой свиной кожи.
Шнурки на ботинках почему-то были развязаны и волочились по полу.

Впоследствии мы не раз с интересом наблюдали, когда же он наконец на них наступит и херакнется на бетон.
Не дождались.
А жаль.

Он остановился перед нами, оглядел нашу компанию и вежливо поздоровался:

— Здорово, ****ь!
Не дожидаясь ответа, продолжил:
— Значит, так. Дабы не было недоразумений, объясняю ситуацию. Действуем по трём принципам: много в*ёбывать, мало пиз*Ить и ничего не пИз*ить. Именно в таком количестве и в таком порядке. В противном случае в деканат полетит докладная, и ваша учёба закончится, не начавшись. Не вы первые, не вы последние. Случаи были.
Он сделал небольшую паузу.

— Здесь жрите что хотите и сколько хотите. Только не обдрищитесь. Случаи тоже были. Выносить ничего нельзя. Даже одно яблоко. Даже виноградину. Всем ясно?

Мы хмуро молчали.

Приём и вступительное слово нам понравились не особенно.

— Тебя как звать-то, командир? Страху нагнал — сил больше никаких нет, ща без немытых фруктов обдрищемся — подал голос Ильдус. Не в его правилах было промолчать в подобной ситуации.

— Витя.

— Ну, я так и предполагал. Витёк, значит.

— Не Витёк, а Витя. Можно Виктор Алексеевич. Усвоил?

— Ага. Ну, своё имя я тебе называть не буду. Один хер не запомнишь, Виктор Алексеевич.

О своей несдержанности Ильдус впоследствии пожалел не раз. После этого разговора Витя с завидным постоянством ставил его на самые грязные и тяжёлые работы.
Судя по взгляду, которым бригадир одарил Ильдуса, колкость не прошла мимо его маленьких, прижатых к голове ушей. Но в перепалку Витя вступать не стал.
Молча сплюнул под ноги Ильдусу, развернулся и зашагал куда-то вглубь полутёмного здания.

Мы двинулись следом.
Громадное внутреннее пространство базы было скупо освещено тусклыми светильниками, висевшими где-то высоко под потолком, да дневным светом, проникавшим через распахнутые въездные ворота. Окон здесь не было.
Мы гуськом двинулись за Витей вдоль железнодорожных путей. Он семенил довольно резво, быстро перебирая маленькими ногами в тяжёлых ботинках с болтающимися шнурками.

Вскоре мы поднялись по каменным ступеням на бетонную платформу и пошли мимо стоявших вдоль неё вагонов.
Здесь вовсю кипела работа.
Из одного вагона, судя по надписям на картонных коробках, выгружали бананы из Колумбии. Коробки стояли штабелями на деревянных поддонах. Электропогрузчики с грохотом заезжали прямо в вагон, подхватывали почти тонную палету и задним ходом вылетали обратно на платформу.

Рядом стояли весы.
Весовщица, по-видимому, в обязательном для здешних аборигенов замызганном халате двигала грузик по металлической шкале, записывала показания в толстую амбарную книгу, и погрузчик тут же уносил взвешенный поддон куда-то в глубину хранилища, скрываясь за широкими полосами толстого прозрачного целлофана.
Всё происходило быстро, слаженно и почти без слов.

Казалось, работал какой-то диковинный единый механизм.
Миновали ещё несколько вагонов. Из одного выгружали виноград, из другого — яблоки и груши. Из распахнутых дверей тянуло таким густым фруктовым ароматом, что мы невольно замедляли шаг.

Мы с нетерпением ждали, когда же Витя приведёт нас к нашему вагону.

— Андрюх, ты что больше любишь — яблоки или груши? — спросил я шагающего рядом Андрея Ануфриева – такого же, как и я парня-москвича, вчерашнего школьника. С ним мы сошлись как-то легко и сразу. — Я, наверное, яблоки. Только красные. Зелёные обычно кислые. Терпеть не могу.

— Виноград. Только без косточек. Кишмиш. Как думаешь, нам что достанется?

— Да хрен его знает. В любом случае наедимся от пуза. Только узнать бы, где тут вода. Мыть обязательно надо, а то просрёмся ещё.

— И девчонкам отнесём. Интересно, куда их поставили?

За этими разговорами мы подошли к вагону, стоявшему немного в стороне от общей трудовой суеты.
Здесь почему-то царила почти тишина.
И сам вагон выглядел совсем не так, как оставшиеся позади рефрижераторы. Старый, невзрачный, без холодильной установки, обшитый потемневшими от времени досками — той самой «вагонкой», которая своим названием обязана именно таким вагонам.
Откатные ворота были закрыты. В продетой через ручки проволоке тускло поблёскивала металлическая пломба.
Витя остановился и подождал, пока мы подойдём ближе.

— Наш? — деловито спросил Андрей, кивнув на вагон.

Витя молча кивнул.

— Что там?

— Увидите.

— Чего ждём?

— Кого. Весовщицу.

— Больше вопросов не имею.

Минут через пять появилась девушка примерно нашего возраста. На ней была стандартная местная униформа — телогрейка, поверх неё нечистый халат, ноги обуты в грубые башмаки.
У девушки было простое круглое лицо с ярко-голубыми глазами и тяжёлая пшеничная коса почти до пояса. А ещё не хватало одной фаланги указательного пальца на правой руке.

— Это Юля, — представил её Витя. — Сегодня будете работать с ней.
Юля улыбнулась и кивнула.

Мы ответили неопределённым дружным бормотанием.

Вместе с Витей она подошла к вагону. Они осмотрели пломбу, после чего бригадир перекусил проволоку кусачками и передал пломбу Юле. Та сунула её в карман халата.

— Значит, так. Ты, ты, ты и ты.

Витя ткнул пальцем в меня, Андрея, Алёшу и Олега Джалилова.

— Остаетесь здесь. Юля всё объяснит. Остальные — за мной.

Он развернулся и зашагал назад по платформе. Остальные парни потянулись следом.
Юля подошла к воротам и откинула массивную железную щеколду.

— Ну, мальчики, открывайте.

Мы с Андреем упёрлись в край створки.
Не тут-то было.
Заржавевшие ролики намертво держались за не менее заржавевшие направляющие. Ворота не сдвинулись ни на сантиметр.
Подключился Алёша.
Втроём мы пыхтели, мешая друг другу и изо всех сил наваливаясь на неподатливую створку. Наконец она дрогнула и с оглушительным скрежетом поползла в сторону.

И тут из открывшегося проёма прямо к нашим ногам рухнул большой мешок.
За ним второй.
Третий.
Мы молча смотрели на них.
Фруктами здесь явно не пахло.
Пахло — землёй. И чем-то кисловатым.

Олег, как кошка, мгновенно вскарабкался по мешкам внутрь вагона, заглянул сначала в одну сторону, потом в другую и присвистнул.

— Пацаны…

Он спрыгнул обратно на платформу.

— Этот вагон, как «Жигули» моего отца: внутри больше, чем снаружи.

— Это что? — спросил Андрей.

Юля улыбнулась.

— Картошка.

И, помолчав, добавила:

— Из Курской области.

ГЛАВА 3. СОРОК ШЕСТЬ ТОНН

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, — разочарованно протянул Андрей. — Поели фруктиков.

Олег тем временем снова заглянул внутрь вагона и покачал головой.

— Пацаны, мы его вчетвером дня три разгружать будем. Там этих мешков — херова туча.

— Не бойтесь, мальчики, — успокоила нас Юля. — Все новички так сначала говорят. Глаза боятся — руки делают. Тут, судя по документам, всего-то сорок шесть тонн.
— Ни хера себе — всего! — Олег быстро подсчитал. — Это по одиннадцать с половиной тонн на нос. Если в мешке килограммов по пятьдесят, каждому больше двухсот мешков перетаскать. Да мы сдохнем здесь.

Юля только улыбнулась.

— Уверяю вас, это ещё не самая тяжёлая работа. Вот россыпью без бункера в мешки выгружать — другое дело.

Мы мало что поняли из её утешительной речи, но выбора у нас всё равно не было.

— Выгружать будете так, — объяснила Юля. — Сейчас карщик привезёт поддоны. Укладываете на них мешки, а дальше уже не ваша забота: он отвезёт поддон на весы, потом — в камеру.

Словно по заказу появился электрокар и поставил рядом с вагоном стопку деревянных поддонов.

Мы начали.
Первый поддон Алёша положил возле открытых ворот. Места внутри пока было мало, и мы решили работать по очереди парами: я с Андреем, Олег с Алёшей.
Мы с Андреем первыми полезли за мешками.
Выпавшие при открытии ворот кули кое-как побросали на поддон.
Юля, увидев результат, тут же подбежала к нам.

— Нет, мальчики. Так не пойдёт. Даже в самом простом деле есть свои хитрости.

Она быстро показала, как укладывать мешки «в замок»: по пять в ряд, разворачивая каждый следующий слой так, чтобы стопка сама себя держала и не рассыпалась при перевозке.

— Всё понятно?

Что ж тут было не понять?
Всё-таки студенты высшего учебного заведения.
Не баран начихал.

Мы переложили мешки и принялись за работу всерьёз.
Поначалу пятидесятикилограммовые кули не казались чем-то особенно страшным. Молодые, здоровые,  все занимались каким-то спортом — ну что нам какие-то жалкие пятьдесят килограммов?
Очень скоро выяснилось — есть что.

Грязный мешок, набитый картошкой, оказался существом почти живым. Его невозможно было нормально ухватить: он гнулся, расползался в руках и всё время норовил выскользнуть.

Сначала таскали их в охапку, прижимая к груди. Пока работали возле дверей — ещё ничего. Но, расчистив середину вагона, начали продвигаться вглубь, и бегать туда-сюда с пятидесятикилограммовой тушей, прижатой к животу, стало неудобно.
Постепенно выработалась сноровка.

Когда верхние ряды были ещё слишком высокими, один забирался на мешки, второй стоял внизу. Верхний стаскивал очередной куль и укладывал его прямо на подставленное плечо напарника.

Через некоторое время мы осмелели настолько, что просили класть сразу по два — по одному на каждое плечо.
Пятьдесят килограммов превращались в сто.
Зато бегать приходилось вдвое меньше.
Работа шла быстрее.

Примерно раз в час устраивали перекур. Выходили из вагона, садились на пустые поддоны и подрагивающими от напряжения пальцами доставали сигареты.
Первые затяжки казались блаженством.
Даже разговаривать не хотелось.
Сидели молча, вытянув гудящие ноги, и наслаждались несколькими минутами абсолютного ничегонеделания.
Потом снова вставали.
Мешок.
Ещё мешок.
Ещё.
В какой-то момент перестаёшь считать и просто работаешь.

Когда, по нашим прикидкам, была выгружена примерно половина вагона, мы решили устроить перекур подольше — минут на двадцать.
На столике Юли лежала стопка коричневых бумажных пакетов.
Я выпросил один.
По дороге сюда мы проходили мимо вагона с виноградом. Там всё ещё шла разгрузка.
Я направился к нему.

ГЛАВА 4. ИРКА

Проходя мимо вагона, из которого выгружали виноград, я с согласия грузчиков выбрал несколько гроздьев поспелее и сунул их в выпрошенный у Юли бумажный пакет.
У встречавшей нас утром распорядительницы выяснил, где работают наши девчонки, и через несколько минут уже стоял в помещении с низким потолком и бетонными стенами.

Стоял, надо сказать, в некотором замешательстве.
В воздухе висела такая вонь, что, казалось, она проникала в каждую пору кожи.
Вдоль стен стояли деревянные лавки. На них по парам сидели наши девушки, а перед каждой — несколько плетёных корзин.

Они перебирали репчатый лук.
Из общей корзины брали луковицу за луковицей и, в зависимости от её состояния, отправляли либо к нормальным, либо к гнилым.
Я подивился: как можно было уже в самом начале сезона успеть сгноить столько лука? Или это ещё прошлогодний?
Девчонки, похоже, к запаху уже привыкли. А у меня, только что пришедшего снаружи, комок подкатил к горлу.

— Привет героическим труженицам сельхозсектора нашего народного хозяйства, грудью стоящим на страже качества продуктов для совграждан!

При последних словах я выразительно покосился на полную Иркину грудь, распиравшую зелёную ветровку.

— Иди, иди, шутник. Много вас тут таких вертится, — отозвалась Светка.

Светка приехала с Дальнего Востока, была постарше Ирки и сразу взяла над ней нечто вроде шефства.

— Ну хорошо, уйду. Я тут, правда, виноградика вам принёс. Сладкого. Без косточек. Но ничего, найдутся другие — более ласковые, отзывчивые и до сладенького охочие.

— Ладно, садись уж. Пойдёт он! — Светка потянула меня за рукав. — Показывай, что принёс. А то мы от этого лука уже и проплакались, и надышались так, что никакие болезни нам теперь не страшны.

— Ну вот, другое дело. А то — «вертятся»! Как вертятся? Кто такие? Соперников не потерплю!

Я уселся на лавку рядом с Иркой и протянул девчонкам пакет.
Минут пятнадцать мы болтали, пока они уплетали виноград.
Перед уходом я договорился с Иркой встретиться после работы у проходной.
Обратно к вагону возвращался бегом.

Так и есть — опоздал. Парни уже продолжали разгрузку.
Никто меня не упрекнул, и я был им за это благодарен. Включился в работу с удвоенной энергией.
Девчонки работали до шести, а мы — пока не выгрузим вагон.
Мне очень не хотелось заставлять Ирку ждать.
Да и никому из нас не хотелось задерживаться, поэтому по вагону мы теперь передвигались с мешками на плечах почти бегом.
Результат не заставил себя ждать.

Когда не было ещё и шести, вагон опустел.
Мы задвинули тяжёлую дверь, быстро переоделись и направились к выходу.
На проходной нас досмотрели чисто формально: дежурный похлопал по карманам, и мы вышли на улицу, тянувшуюся вдоль высокого бетонного забора.

Я попрощался с ребятами, отошёл в сторону, встал под деревом и закурил.
Минут через десять в дверях проходной появились Ирка со Светкой.
Увидев меня, Ирка попрощалась с подругой и направилась ко мне.
Что-то в её походке показалось мне странным.
Да и в одежде тоже.
Но что именно — понять не мог.

Ирка подошла, молча взяла меня за руку и потянула в густой кустарник вдоль дороги.
Ничего не понимая, я последовал за ней.
Забравшись поглубже, мы остановились.
Ирка начала расстёгивать джинсы.

— Да ты, я смотрю, затейница. Только укрытие у нас больно жиденькое. Застукают.

— Да замолчи ты! Одно у тебя на уме. Отвернись лучше и смотри, чтобы никто сюда не шёл.

— Ну-у-у… Я-то думал… А на базе в туалет сходить нельзя было?

В ответ раздалось только Иркино пыхтение и шелест целлофанового пакета.
Я, как было приказано, стоял «на стреме».
Наконец услышал:

— Всё. Можешь поворачиваться.

Ирка стояла довольная и держала перед собой целлофановый пакет.
В нём лежало несколько крупных луковиц.

— Во! Видел? Это нам местные тётки посоветовали. Сказали, сегодня на проходной один мужчина, а женщин не досматривают.

— Так вы что, в колготках этот лук вынесли?

— Ага.

Лицо её выражало крайнюю степень торжества.

— Ты с ума сошла? Хочешь из института вылететь? Да ещё получить в характеристику запись, что выгнали за мелкое воровство?

— Да ладно тебе. Моралист нашёлся. Всё же нормально закончилось.

Она легкомысленно махнула рукой.

— Вот, на.

И протянула мне луковицу, ещё хранившую тепло её тела.

Я со злостью сунул её в карман, предварительно взяв с Ирки слово больше никогда ничем подобным не заниматься.
А через минуту мы уже обо всём забыли.
Взявшись за руки, пошли к метро.
Сходили в кино, купив билеты на последний ряд.
Ряд для поцелуев.
После фильма я проводил Ирку до её станции метро, а потом почти два часа добирался до своих Подлипок.
Дома был уже глубокой ночью.

ГЛАВА 5. ВТОРАЯ СТЕПЕНЬ СЛОЖНОСТИ

Я выгружал вагон.
Целый вагон картошки.
Один.
Хватал тяжёлые, похожие на борцовские манекены мешки, боролся с ними, как на соревнованиях с грозным противником. Побеждал один — тут же появлялся следующий.
Потом ещё.
И ещё.
Я вынес очередной мешок на платформу, и вдруг откуда-то сбоку раздался неприятный, до омерзения резкий звук.
На меня нёсся потерявший управление электрокар.
Водитель, выпучив глаза, лихорадочно крутил руль и давил на сигнал, но кар продолжал лететь прямо на меня.
Я попытался отскочить.
Не смог.
Ноги словно приросли к бетонному полу.
Я рванулся изо всех сил —
и проснулся.
На тумбочке захлёбывался звоном будильник.

Шесть утра.
Я поспал меньше пяти часов.
После вчерашней разгрузки этого было явно маловато.
Сопя и матерясь сквозь зубы, я собрался и отправился в неблизкий путь — навстречу очередному трудовому дню раба, прикованного к своему веслу на плодоовощной галере.

На базе выяснилось, что судьба разнообразием нас баловать не собирается.
Сегодня — снова картошка.
Но на этот раз без мешков.
Весь вагон был заполнен ею россыпью.
Я стоял у открытых дверей и пытался представить, как её вообще туда загружали. Через верхние люки? Транспортёром? Каким-то специальным устройством?
Гораздо больше меня занимал другой вопрос:
как мы будем всё это выгружать?

По классификации Юли — это была уже вторая степень сложности.

Состав нашей команды не изменился: я, Андрей, Алёша и Олег.
Нам выдали странный инструмент — нечто среднее между совковой лопатой и вилами. К концам зубьев вил была приварена толстая проволока, а между ними на ней свободно вращались небольшие ролики.
Нехитрая конструкция позволяла подгребать картошку, не протыкая клубни острыми зубьями.

Мы с недоверием вертели в руках это чудо сельскохозяйственной инженерии.
Перед нами был целый вагон картошки, а против него — четыре студента и несколько лопат-вил.

— Ну чего загрустили, мальчики? — появилась рядом Юля. — Не знаете, с какого боку подступиться?

— Угу, — мрачно промычали мы.

— Не переживайте. Во-первых, вы теперь уже опытные грузчики. А во-вторых, умные люди кое-что придумали.

Она указала на Алёшу и Олега.

— Вы двое — за мной.

Потом повернулась к нам с Андреем:

— А вы отойдите к стене и ждите.

Через несколько минут прямо перед дверями вагона в платформе открылся длинный узкий проём, который раньше мы даже не замечали. Толстая металлическая крышка откинулась вниз.

Мы с Андреем заглянули.
Снизу на нас смотрело довольное лицо Олега.
Он с Алёшей находился этажом ниже. Рядом лежали сложенные большие контейнеры с металлическим каркасом и деревянными стенками.

— Ну вот, — сказала Юля. — Теперь просто подгребаете картошку к проёму и ссыпаете вниз. Только железку положите между вагоном и краем, чтобы клубни мимо не падали.
Оказалось, всё действительно не так страшно.

Мы с Андреем начали сверху, Алёша с Олегом принимали картошку внизу, ставили под проём контейнеры и убирали наполненные.
Через час поменялись местами.
Мы спустились вниз, а парни взялись за лопато-вилы.
Работа снова вошла в привычный ритм.
Сверху равномерно шуршала картошка.

Мы с Андреем таскали пустые контейнеры, ставили их под поток, подбирали упавшие мимо картофелины и ждали, пока очередной ящик наполнится.
И тут сверху раздался крик подстреленного зайца.

На уровне наших глаз внезапно задёргались ноги в резиновых сапогах.
Несколько секунд мы просто смотрели на них, не понимая, что происходит.
Потом дошло.
Кто-то провалился в проём.

Судя по размеру сапог — Олег.
Мы с Андреем кинулись к нему и вцепились в ноги, не давая окончательно рухнуть вниз вместе с картошкой.
Олег дёргался, ругался и висел где-то между этажами, как душа почившего в бозе, о котором еще не принято решение – в ад его или в рай?
Сверху появился Алёша.
Он ухватил приятеля за ворот рабочей робы и одним могучим рывком выдернул обратно на платформу.
Несколько секунд было тихо.
Потом сверху донеслось:

— Живой!

Этот случай стал главной темой наших перекуров до самого конца рабочего дня.
А дальше дни начали сливаться один с другим.

Вагоны менялись, картошка оставалась.
В мешках.
Россыпью.
На поддоны.
В контейнеры.
Мы втянулись в работу, научились экономить движения и постепенно превратились в вполне сносных грузчиков.

Так бы всё и тянулось до конца нашей овощной эпопеи, если бы однажды вечером в раздевалку не заглянул Витя.

— Есть предложение, — объявил он. — Желающие могут сегодня выйти в ночную смену. Завтра для них будет выходной.

ГЛАВА 6. НОЧНАЯ СМЕНА

Надо сказать, работали мы на базе и по субботам, и по воскресеньям, так что обещанный выходной звучал весьма заманчиво.

Тогда мы, конечно, не знали, что штатным рабочим ночная смена оплачивалась то ли в полуторном, то ли в двойном размере. Бесплатная студенческая рабочая сила была для руководства базы весьма кстати.
Я никогда раньше не работал ночью.
По ночам я привык спать.
Праздничные сидения до утра в расчёт не шли.
Попробовать было интересно и немного боязно.
Любопытство победило.

— Я пойду, — сказал я.

Согласились также Андрей, Олег, Ильдус и Володька Лопатин.
Ехать домой мне не имело никакого смысла. Четыре часа в транспорте ради пары часов сна?
Я отправился с ребятами в общежитие на улице Бутлерова, а к полуночи мы снова стояли у проходной базы.

Ночная смена мало отличалась от дневной.
Картошка.
Вагоны.
Мешки.
Поначалу усталости почти не чувствовалось. Мы втянулись, и время шло довольно быстро.
К четырём утра вагон был выгружен.

Мы с удовлетворением оглядели его сиротливо-пустое чрево и отправились в раздевалку передохнуть до открытия метро.
Расселись вокруг длинного дощатого стола.
Закурили.

И вот тут усталость навалилась сразу.
Ноги и руки налились свинцом. Потянуло в сон.
Вдруг молодой местный рабочий Аркашка предложил:

— Мужики, а давайте пивка попьём!

Рабочие постарше одобрительно закивали.
Я решил, что они над нами издеваются.
В Москве тогда и днём-то пиво найти было непросто.
А тут — четыре утра.

— Кто со мной? — поднялся Аркаша. — Кто не забздит?

Естественно, мы с Андреем и Олегом тут же вызвались.

Вчетвером вышли из раздевалки.

— Аркаш, объясняй, — потребовал я. — Какое ещё пиво?

— Всё просто. За забором пивзавод. Сейчас берём пару ящиков винограда, идём к стене, свистим. Если наши соседи услышат — договоримся. Они нам пиво, мы им виноград.

— И часто так?

— Почти каждую ночь.

Схема действительно оказалась незамысловатой.
С грузчиками, разгружавшими молдавский виноград, мы договорились быстро: два ящика в обмен на половину добычи.

Через несколько минут, ведомые Аркашкой, уже шли вдоль высокой бетонной стены, отделявшей базу от пивзавода.
Аркаша остановился и особым образом присвистнул.
Тишина.

Подождали.

Он свистнул ещё раз.
Ничего.

— Не работает твоё заклинание, дрессировщик, ты,  змей херов — прошептал Олег. — Пошли отсюда.

— Погоди.

Мы уже почти потеряли надежду, когда с той стороны стены раздался такой же приглушённый свист.
Связь установлена.

По указанию Аркаши мы с Андреем встали вплотную к забору. Он забрался нам на плечи.

С той стороны, судя по доносившимся голосам, происходило нечто подобное.
Аркашка начал переговоры.
Коммерческие.
И, что особенно важно, на высоком — в прямом смысле слова — уровне.
Договорились быстро.
Мы - виноград.
Нам — пиво.

— Вы когда-нибудь пили свежее, прямо из танков? — спросил Аркаша, спрыгнув на землю.

Пришлось признать, что не доводилось.

— Не ссыте. Сегодня попробуете.

Через несколько минут за стеной снова засвистели.
Начался обмен.
Первый ящик винограда ушёл наверх, с наших плеч — в руки Аркаши, а от него дальше, за стену.
Оттуда в ответ стали передавать пиво.
Принесли его в огромных мешках из толстого целлофана — литров по двадцать пять-тридцать в каждом.
Поднимать такую штуку было куда сложнее, чем ящик винограда.
Мешок шевелился, переливался и всё время норовил выскользнуть.

Первый удалось принять без приключений.

Со вторым вышла заминка.

То ли пивовары со своей стороны построили пирамиду похуже, то ли верховой оказался хлипковат, но мешок вдруг выскользнул из рук и рухнул обратно к ним.

Судя по немедленно раздавшимся воплям и мату, часть содержимого досталась непосредственно участникам операции.
Нам повезло: мешок не успел перелететь через стену.

По неписаным законам плодо-алкогольной торговли товар считался переданным только после пересечения границы.
Пивоварам пришлось идти за новой порцией.
Со второй попытки всё получилось.

Мы вернулись в раздевалку героями.
На стол вывалили всё, что у кого было на перекус. Принесли кружки, банки, какие-то плошки.
Один мешок, как и обещали, отдали грузчикам, предоставившим виноград.
Второй остался нам.
Литров тридцать.
Человек на десять.

Возник вопрос:
как наливать?
Поднять тяжёлый мешок и аккуратно разлить содержимое по кружкам было невозможно.
Отрезать угол — тоже плохо: кто-то должен постоянно держать отверстие зажатым.
Решение нашли простое.

Пожилого грузчика Михалыча назначили Дионисом-виночерпием. Послали тщательно вымыть руки, после чего он стал просто зачерпывать пиво кружкой прямо из мешка.
Особо брезгливых среди нас почему-то не нашлось.
Налили по первой.

Я вообще никогда не был большим поклонником пива, а то — молодое, нефильтрованное, ещё не до конца созревшее — наверное, и вовсе было далеко не лучшим в моей жизни.

Но той ночью оно показалось удивительно вкусным.
Утолили первую жажду.
Закурили.
Начались байки.

— А знаете, как раньше соседи пиво воровали? — спросил Михалыч, щурясь сквозь дым прилипшей к губе «Примы».

Мы, конечно, не знали.
Михалыч выдержал паузу.

— Говорят, тамошние умельцы как-то врезали трубу прямо в пивопровод и вывели её в кран умывальника мужского туалета.

Мы засмеялись.

— И долго пользовались. Пока комиссия не приехала. Одному проверяющему приспичило, зашёл он в туалет, руки мыть начал…

Михалыч изобразил его лицо.

— Мать-перемать! Живое пиво из крана бежит. Весело так. Пенится.

— Брехня! — немедленно отозвался кто-то из-за стола.

Возник короткий спор.
Большинство согласилось, что брехня.

Пить уже особенно не хотелось, поэтому потянуло на развлечения.

В мешке ещё оставалось достаточно пива, но теперь его уже можно было удержать на весу.
Решили устроить автопоилку.

Вовка Лопатин сел на табурет и запрокинул голову.
Андрей поднял мешок над ним.
Ильдус ножницами отрезал самый уголок.
Тонкая струйка пива потекла точно в открытый рот Вовки.
Некоторое время всё шло хорошо.
Потом Ильдусу надоело.
Одним движением он оттяпал от угла изрядный кусок.
Янтарная жидкость, как обещанные партией блага при коммунизме, хлынула мощным потоком.

Вовка с потоком не справился.
Пока Андрей сообразил убрать мешок, а сам Вовка с протяжным воем скатился с табурета, его волосы, лицо и рубашка были уже насквозь мокрыми и липкими.
Комната взорвалась хохотом.

Вовка, страшно ругаясь, попытался поймать Ильдуса.
Если бы поймал — тому, скорее всего, пришлось бы плохо: силой Вовка обладал недюжинной.
Но Ильдус имел разряд по боксу и двигался куда быстрее.
Погоня закончилась ничем.
А быстро отходчивый Вовка вскоре ушёл отмываться.

Подошло время расходиться.
Метро должно было скоро открыться.

В углу стоял большой мешок, набитый отборной картошкой, которую мы ночью разгружали.
Оказалось, с разрешения бригадира можно было за символические деньги официально купить овощи или фрукты и вынести их с базы.
Ребята из общежития набрали себе такой же мешок.
Только они собирались тащить его вчетвером.
А мне предстояло одному добраться с ним до Калининграда — нынешнего Королёва.

— Деньги за картошку давайте мне, — подошёл Витя. — Бухгалтерия ещё закрыта. Накладные я вам выпишу и до проходной провожу. Потом сам заплачу. Чего вам два часа ждать?

Так и сделали.
Очень сомневаюсь, что деньги потом действительно попали в кассу.
Но это уже Витин грех.
Мы свои заплатили.

У ворот остановились покурить.

Ильдус посмотрел на мой мешок.

— Слушай, а как ты попрёшь эту тяжесть в свой Мухосранск?

— Не ссы. Своя ноша не тянет.

Ошибался я.
Тянет.
Да ещё как.

ГЛАВА 7. СВОЯ НОША

До метро дотащить мешок ребята мне помогли.
Дальше наши пути расходились.
Подошедший вагон был почти пуст. Я сел на край свободной лавки напротив дверей и поставил рядом свою добычу.
Мешок занимал половину прохода, но я утешал себя тем, что с этой стороны двери откроются ещё нескоро.

Покачивание вагона убаюкивало.

И тут мне в голову пришла мысль.
Добраться домой можно было двумя способами: либо через Ярославский вокзал на электричке, либо от ВДНХ на автобусе.
И вдруг я вспомнил недавнее сообщение по телевизору: на нашей линии открылась новая станция — «Ботанический сад».
Почему-то мне показалось совершенно логичным, что станция с таким названием непременно должна находиться рядом с железной дорогой.

А значит, можно доехать до неё, пересесть на электричку — и практически дома.
Во всяком случае, тащить мешок по длинному переходу на Павелецкой не придётся.
План показался мне безупречным.
До тех пор, пока я не вышел из метро.

На поверхности выяснилось, что никакой станции электрички поблизости нет.

Я начал спрашивать прохожих.
Народ шарахался от здорового парня с громадным мешком на плече, задающего странный вопрос:

— А где здесь ближайшая электричка?

Наверное, я напоминал деревенского ходока, приехавшего в Москву к Ленину и теперь пытавшегося найти Кремль.

Наконец какой-то мужичок сжалился надо мной.

— Железная дорога есть, — сказал он. — Только километрах в пятнадцати отсюда.

Я был в отчаянии.
Возвращаться с пересадками к Ярославскому вокзалу?
Нет уж.

Пришлось снова спускаться в метро, благо на поездку оставался последний пятак.
Я вернулся на одну станцию назад, вышел на ВДНХ, дотащился до автобусной остановки и ещё через час, вымотанный донельзя, оказался дома.

Обещанный выходной прошёл замечательно.
Я проспал весь день.
И всю следующую ночь.
Так что овчинка выделки явно не стоила.

ГЛАВА 8. ВОСПИТАНИЕ АБОРИГЕНОВ

В один из последних дней нашей работы на базе мы задержались после смены у проходной поболтать с Алёшей.

Тем самым Алёшей-гребцом из сборной Советского Союза.
Из-за богатырского сложения, а может, и из уважения к его спортивным достижениям, Витя в тот день поставил его не на разгрузку вагонов, а на проходную — досматривать выходивших с базы работников мужеского пола.
Службу свою Алёша нёс без особого рвения.

Погода стояла хорошая, солнечная, и своё рабочее место он перенёс из помещения проходной наружу, на небольшой асфальтированный пятачок у двери. Саму дверь запер, поэтому рабочие выходили через въездные ворота и проходили прямо мимо него.

Мы стояли рядом, болтали.
Алёша краем глаза поглядывал на тянувшихся к выходу работяг.
И тут появилась занятная троица.

Это были кадровые сотрудники базы, чувствовавшие себя здесь полноценными хозяевами.

Впереди шёл предводитель — здоровенный ражий детина, ростом почти с Алёшу.
Фигура его, как и Алешина, напоминала треугольник.
Только если вершина Алёшиного треугольника была направлена вниз — широкие плечи сходились к узкой талии, — то у местного богатыря всё было наоборот: узкие плечи плавно перетекали в широкий, почти женский зад.

Поставь их боком рядом — получился бы почти идеальный прямоугольник.
Несмотря на комическое телосложение, видно было, что силы в детине немало.
За ним шли двое помельче и похудосочнее.

Предводитель двигался ленивой приблатнённой походкой и совершенно открыто нёс в руках большой полосатый арбуз.

Его спутники тащили целлофановые пакеты, явно набитые продукцией базы.
Мы замолчали.
Алёша шагнул им навстречу.

Вожак смотрел ему прямо в глаза, на губах играла пренебрежительная улыбка.

— Уважаемый, — произнёс Алёша, заступая дорогу. — Ягоду повожите, пожавуйста, вот сюда и пройдёмте в помещение для оформления протокова изъятия.

Он указал на стоявший рядом большой деревянный ящик, куда складывали конфискованные у рабочих овощи и фрукты.

Вообще-то Алёша относился к местным несунам довольно снисходительно. Но время от времени всё же приходилось что-то изымать — хотя бы для того, чтобы Витя видел: поставлен он здесь не зря.

Протоколов Алёша обычно не составлял. Понимал, что одной такой бумажкой можно человеку серьёзно испортить жизнь.

Но с такой демонстративной наглостью, граничащей с хамством, столкнулся впервые.

— Да пошёл ты, щенок, — процедил верзила. — Будешь мне еще указывать, что можно делать на моей базе, а что нельзя. Я здесь работал, когда ты ещё в пелёнки ссал.
Оба его спутника заржали, преданно заглядывая в лицо вожаку.

Алёша побледнел.
Мы двинулись было вперёд, но он остановил нас жестом.

— Фрукты — в ящик. Сами — в помещение.

Голос его изменился.
Стал тихим и в нем ясно зазвучала сталь.

Верзила несколько секунд смотрел Алёше в глаза.
Видимо, увидел там что-то, что ему не понравилось.
И понял: просто пройти мимо не получится.

Он демонстративно сплюнул Алёше под ноги, длинно и некрасиво выматерился.
Потом поднял арбуз над головой и со всей силы швырнул его в ящик с конфискатом.
Этой мизансцене не хватало только Карандышевского:

— Так не доставайся ж ты никому!

Дальше всё произошло настолько быстро, что куда интереснее было бы не читать об этом, а смотреть эпизод в замедленной съёмке.

Алёша мягко, как охотящаяся пантера, сделал полуоборот, наклонился и буквально в нескольких сантиметрах от содержимого ящика поймал летящий арбуз.
Не уронил.
Не разбил.
Спокойно положил его в ящик.

А затем, продолжая начатое движение, так же плавно развернулся обратно и хлёстко впечатал кулак размером с пивную кружку в дебелую рожу грузчика.

Что-то хрустнуло.
Что-то чавкнуло.
Верзила как-то по-бабьи всхлипнул.
На синюю спецовку хлынула кровь.

Как пела тогда тётя Соня с Молдаванки:

— Где было нос, там стало ровно…

Глаза страдальца закатились под низкий лоб, и он медленно съехал по стенке прохдной на собственный широкий зад прямо на заплёванный им же асфальт.
Алёша молча перевёл взгляд на двух его спутников.

Те без слов поняли всё мгновенно.
Стремительно сложили пакеты в тот же ящик, подхватили предводителя под мышки и поволокли обратно к зданию базы.

Ноги его безвольно тащились по асфальту, выписывая замысловатые зигзаги.
Мы окружили Алёшу.

И восхищались вовсе не тем, что он одним ударом уложил здоровенного мужика.
Драться приходилось многим.
И даже не тем, что добро в очередной раз победило зло.
Нас поразило другое.
Реакция.
Та самая нечеловеческая реакция, о которой Алёша рассказывал нам в первый день по дороге от метро.
Тогда его слова казались хвастовством.
Теперь — уже нет.
Вот такой поистине вагнеровской кодой и закончилась наша овощная эпопея.

ЭПИЛОГ

Потекли, пошли, побежали, полетели студенческие годы…

Первая лекция в амфитеатре, первый семинар, первый зачёт, первый экзамен.
Что может сравниться с этими годами юношеского максимализма, романтики и надежд? Когда ты уже не ребёнок, но ещё не обременён рутиной бытовых забот. Когда строишь планы, мечтаешь, влюбляешься и тебе кажется, что всё это происходит только с тобой — впервые. Что до тебя таких чувств никто не испытывал.

И ты молод и здоров, молоды и здоровы твои родители, будущее кажется простым и радостным.

Только потом понимаешь, что, наверное, это и есть счастье.

А настоящее посвящение в студенты состоялось не там, на скучном митинге, а на этой базе. Когда ты вместе с товарищами таскал тяжёлые мешки, подставлял плечо, если кто-то уставал, и был уверен, что в нужную минуту то же самое сделают для тебя друзья.

Впереди ещё были учёба, практики, работа на стройках и в колхозах, дружба, любовь, преданность и предательство, новые друзья и потери. Гулянья до рассвета, когда согреваешь в ладонях озябшие руки любимой и кажется, что весь мир куда-то исчез.

Да он и не нужен тебе в этот миг.

Зачем тебе весь мир, когда вы вместе?

Но это будет потом.

А пока мы просто стали студентами.

По-настоящему.


 Москва-Ларнака 2026