Репино. Осень

Год 1989-й …

От Гришки ушла жена. Ни с того, ни с сего. Беспричинно. Да, конечно, они не то, что душа в душу жили, но нормально жили, как все. Квартира своя, пусть и небольшая, но своя. Работали, дочь растили, летом у тёщи с тестем по грядкам раком ползали, пару раз на курорт съездили. А она вон какой фортель выкинула -развод подавай. Да и ушла подло, ох и подло - без скандала, без разборок, а обидно тихо. Просто сказала, что надоело ей жить в нищете и ушла.
Поначалу он надеялся, мол опомнится, ведь нельзя ж так с  взять да перечеркнуть восемь лет жизни. Но торопливо-скорый суд с лёгкостью сменил де-факто на де-юре, и уже официально бывшая не преминула напоследок плюнуть в душу:
 -Надеюсь у тебя хватит ума и такта не докучать дочери у неё теперь новый, более заботливый и обеспеченный, папа – с угрозой предупредила она, и не дожидаясь ответа по-девичьи легко запрыгнула в подошедший троллейбус.
Тройку дней пропьянствовал Гришка пытаясь залить боль-печаль, но от водки становилось только хуже и забросив это грязное дело зажил холостяцкой жизнью – сам голова, соломенный вдовец. Да только жизнь выходила какая-то невесёлая. Что-то ел, что-то пил, надо не надо задерживался на работе и долгими вечерам, до последних торопливо звенящих трамваев всё в чём-то виноватился, в чём-то корил себя, прощая хоть и предавшую, но любимую женщину. 
И не знай, чем закончилось бы самоедство, но навестил его проездом армейский друг и вечером, под бутылочку с нехитрой холостяцкой закуской, разоткровенничался Гришка, выложил всё что наболело на душе.
- Эге, да ты мудак - подытожил друг Гришкины откровения –ты по-другому взгляни, развод — это ж свобода! – и немного помолчав спросил – У тебя отпуск отгулян? Нет! Вот съезди куда-нибудь, смени обстановку, это того – помогает!
***

После холодного, нудно - дождливого лета стояла долгая северная золотая осень. Уж и октябрь перевалил на вторую половину, а ещё не серебрил утренний иней устало пожухлую траву, не прикрывались тонкой паутинкой льда случайные лужицы. Балтийский уступ разноцветной палитрой неопавшей листвы сбегал к серой ленте Приморского шоссе, за которой солоноватый бриз неспешно раскачивал тяжело-зелёные кроны кривых сосен, притаившихся меж охряно-влажных дюн.
Межсезонье. Сонно тих дачный посёлок - только гулкий посвист да чугунный перестук электричек нарушал тишину заколоченных дач …

Летняя разноцветная суета давно закончилась, до зимних забав было добрых пару месяцев, пансионат был на треть пуст, и Гришка, без труда подмазав регистраторшу четвертным, заполучил в своё единоличное владение угловой номер с видом на залив на последнем этаже. Ему не хотелось ни с кем ни соображать по махонькой, ни вести задушевные беседы.
Ленинградцев в пансионате было раз-два и обчёлся, в основном — приезжие, которые после завтрака кто на туристском автобусе, кто самоходом уезжали в недалёкий Питер.
 Гриша, наслаждаясь тишиной мёртвого сезона подкармливая чаек, гулял по берегу залива, доходя до Комарово или Солнечного. А после обеда спал часа полтора под убаюкивающий, играющий занавеской открытой балконной двери солоновато-хвойный шелест прибоя. А вечерами, затарившись парой пива, под тихий шёпот привезённого с собой кассетника читал обнаруженные в библиотеке пансионата хитро закрученные детективы Колберга и Стейга.

В тихой пасторали прошла неделя и вечером, после ужина, Гриша, покуривая, сидел на лавочке перед пансионатом вдруг услышал обращающийся к нему женский голос:
- Простите это вы в шестьсот семнадцатом номере живёте?
Рядом сидела молодая, симпатичная сероглазая блондинка. В ответ Гриша кивнул, мол да, я.
- Я рядом с вами, в шестьсот восемнадцатом. Из вашего номера по вечерам слышится приятная музыка, а что вы слушаете?
- Ну Ребров, Гедда, Артамонов, Капелла …
- Никогда не слышала …
Гриша, безучастно пожав плечами хотел встать и уйти, но блондинка, вдруг резко протянув руку сказала:
- Людмила… Люда.
- Григорий … Гриша – чуть прикоснувшись к руке представился он в ответ.
- Вот и хорошо … вот и познакомились. Сегодня в клубе кино, не составите компанию? – Гриша согласно кивнул – Ну тогда в двадцать минут девятого у входа встретимся.

На экране бушевали прокоммунистические страсти, и даже талантливая игра Шакурова не спасала фильм от занудства.
Гриша практически не следил за происходящим на экране, его волновала близость молодой, красивой женщины. Затуманенный взгляд всё время скользил по плотно обтянутой трикотажем груди, по полноватым, чувственным губам, а случайные, мимолетные прикосновения рук обжигали волной желания, и он мысленно проигрывал сценарий завершения вечера: “ Она ж сама, первая проявила инициативу и значит …” но …
Перед дверью номера, когда Гриша уже собирался выдавить из себя приглашение на чашку чая, Людмила, мило улыбнувшись, поблагодарила за компанию и пригласила его присоединиться завтра к их группе на экскурсию в Пенаты. В ответ он только кивнул головой …
— Тогда до завтра – закончила Люда неловкое топтание перед дверями и пожелав спокойной ночи, скрылась в номере.
***

Проснулся Гриша не в духе. «Ну чего испугался? Почему не настоял, не позвал к себе? — корил он себя. — Да она тоже штучка: „Приятно познакомиться, приятно познакомиться…“ А как до дела дошло, так хвостом вильнула. Динамщица! На хрен, не пойду ни в какие Пенаты».

Но, войдя на завтрак в столовую, он первым делом поискал взглядом Людмилу. Та, заметив его, приветливо помахала рукой из-за своего столика у окна, и Гриша, неожиданно для самого себя, мгновенно забыв утреннюю злость, с улыбкой помахал ей в ответ.
Хоть в душе он и корил себя за непоследовательность, не желая признаваться, что хотел бы быть рядом с Людмилой, всё же решил присоединиться к экскурсии: «Пенаты так Пенаты, всё одно делать нечего, прогуляюсь, а там посмотрим, куда вывезет…»

Группа в ожидании гида уже собралась у входа в пансионат. Людмила задерживалась; женщины о чём-то перешептывались между собой, поглядывая на Гришу, а мужчины откровенно выражали взглядами своё недовольство. Люда появилась почти одновременно с экскурсоводом. Когда все двинулись за ним, она подхватила Гришу под руку и намеренно сбавила шаг, чтобы немного отстать от остальных.

Без всякого кокетства она сообщила, что ей тридцать два года, замужем, живёт в Казахстане, давно мечтала побывать в Ленинграде, да всё как-то не получалось, и вот, наконец-то, выбралась. Поездкой она очень довольна — город просто очаровал её.

Ведущая к усадьбе кленовая аллея буквально полыхала багрянцем. Вспомнились пушкинские строки про унылую пору, но в этих кронах не было ни капли уныния. Под ногами шуршал плотный ковёр из опавших листьев, а пробивающийся сквозь ветви янтарный свет осеннего солнца лишь подчёркивал красоту идущей рядом женщины. В этом тёплом сиянии её образ казался почти нереальным…
Гришу вдруг охватило странное, двоякое чувство — робкая боязнь этой красоты и нарастающее желание. Он шёл рядом, послушно кивая в такт её нежному, чарующему голосу. Людмила что-то рассказывала о своей жизни, но смысл слов ускользал от него. Он слушал и не слышал — всё его внимание сосредоточилось на её руке. Перехватив изящную ладонь, он бережно ласкал пальцами её тёплую, мягкую кожу. Осенняя прохлада, экскурсия, Репино, шепчущиеся впереди любопытные попутчики — всё это разом стало неважным. Он думал совсем о другом… совсем о другом…
— Вы знаете, Людмила, давайте мы с вами не пойдём в «Пенаты», — остановившись, предложил Гриша.
 — Но почему, Гриша? — удивилась Людмила.
— Поймите, ну был человек, жил, творил, о нём почти всё известно. Да мне кажется, что и хождение в эти дома-музеи сродни подглядыванию в замочную скважину. И косые взгляды, перешёптывания ваших сотоварищей, уже надумавших, о нас чёрт-те знает что неприятны. Тут не очень далеко мои крёстные живут, давайте лучше к ним заедем.
- Ну, не знаю… — протянула Людмила. — Удобно ли?
— Удобно, Люда, удобно. Они люди простые, гостям всегда рады, да и я уж давненько у них не был. Поедемте, Люда.
— Ну хорошо.
— Только купим что-нибудь к чаю.
***

Как иногда бывает, по дороге не случилось заминок. Только стоило дойти до остановки, как тут же подъехал автобус. В зеленогорский гастроном утром завезли свежие торты и, присовокупив к нему кулёк развесного шоколадного ассорти, Гриша с Людмилой дошли до вокзала. И там долго ждать не пришлось: пять минут — и показалась электричка на Выборг.
Сорок минут в электричке в основном прошли молча. Люда с интересом смотрела в окно на пробегающие пейзажи.
 — Совсем другая жизнь, — сказала она после того, как их отвлёк контролёр. — Леса, озёра, речки, деревянные домики... А у нас — степь без конца и края.
 Динамик над дверью невнятно прохрипел, поезд начал сбавлять ход. За окном замелькал растрескавшийся асфальт платформы. Электричка со вздохом замерла, двери со скрипом разъехались в стороны, впуская в душный вагон густой запах хвои. Гриша, бережно державший полиэтиленовый пакет с покупками, свободной рукой подхватил Людмилу, и они вышли из вагона.
Пройдя через пустынный станционный зал, они очутились на площади. Прямо рядом с выходом стоял чуть покосившийся деревянный столб с жестяной табличкой автобусной остановки. С одной стороны площади стояли лотки, с которых местные бабки продавали всякую всячину от картошки с морковью до найденного на чердаках барахла.
Через дорогу стояли обязательные для российской провинции продмаг, почта и выкрашенное синей краской кафе - разливуха, где страждущий народ мог причаститься стаканом гнилушки(1) с карамелькой.

Перейдя через дорогу, Гриша уверенно повернул налево. Они пошли по главной улице. По правую руку осталась разрушенная финская церковь, по левую — неухоженный парк за каменной стеной. Вскоре Гриша свернул направо, миновал ещё один короткий проулок, и они очутились на крохотной, всего в два дома, тупиковой улочке.
Перед забором небольшого, выкрашенного в голубой цвет домика в два окна с верандой Гриша чуть замешкался, возясь с щеколдой калитки. Войдя на осенне-обнажённый участок, он увидел пожилого мужчину. Тот сидел на перевёрнутом ведре и красил полувкопанную стальную бочку.
— Здравствуй, дядя Лёша! — громко поприветствовал его Гриша.
Тот взглянул поверх очков на вошедших и отозвался — одновременно и с радостью, и с мягким осуждением в голосе:
— Ну здравствуй, Гришаня, здравствуй. Мы уж с матушкой и не чаяли тебя увидеть, все жданки прождали. Позабыл ты нас совсем…
— Прости, дядя, всё время то одно, то другое… Да и вот, познакомься — Людмила.
— Очень приятно, девушка, — старик приветливо улыбнулся. — Красивое у вас имя. Людмила — значит «людям милая». Ну а я, как вы уже поняли, дядя Лёша, крёстный вашего спутника.
Он аккуратно обтёр кисть ветошью, положил её в банку с растворителем и вытер руки подолом выцветшего передника. Заметив, как Люда с любопытством разглядывает его густую окладистую бороду, добродушно усмехнулся:
— Смотрю, борода моя вам приглянулась? Мне она по службе положена. В миру-то я Алексей Сергеевич, а на работе, так сказать, зовут меня отцом Петром. Служу я тут неподалёку, настоятелем. Так что — как для Гришани, так и для вас я просто дядя Лёша.
— Дядя Лёша, мы тут сладенького к чаю прикупили, — улыбаясь, Гриша приподнял шуршащий пакет.
— Ну, это не мне, это матушке, она у нас по хозяйству. — Старик приглашающе махнул рукой в сторону крыльца. — Да в дом, в дом заходите! Что мы попусту на дворе топчемся?
Вход в дом лежал через кухню, на противоположной стене которой висел иконостас с мерцающей лампадкой. Людмила с удивлением увидела, как Григорий ловко, привычно перекрестился на образа. Она тоже потянулась было рукой, но шедший следом Алексей Сергеевич мягко перехватил её неумелую ладонь:
— Не надо, девушка, не надо. Коли душа сейчас не требует, то и не к чему.
В просторной, светлой комнате, обставленной старинной дубовой мебелью, в кресле перед телевизором сидела пожилая женщина и с интересом смотрела какой-то бесконечный латиноамериканский сериал.
— Ну, матушка, — нарочито громко сказал вошедший хозяин дома, — услышал Господь молитвы наши, принимай гостей.
Женщина, обернувшись на голос и увидав крестника, торопливо всплеснула руками и бросилась к нему:
— Ой, Гришанька, да как же это? Да что же это?
— Ну-ну, нечего причитать, — добродушно оборвал её супруг. — Вот видишь — жив, здоров, да к тому же и не один он. Знакомься — Людмила.
— Очень приятно, очень приятно, а я Наталья Николаевна. Да вы проходите, проходите, на диван садитесь.
— Не суетилась бы ты, матушка, а собрала на стол. Гришаня вон гостинчик привёз, почаевничаем.
— Да я мигом, батюшка, мигом!
— Может, вам помочь? — предложила Людмила.
— Ну что вы, что вы, какая помощь, пустяки это. Вы сидите, отдыхайте с дороги.
Приняв от Гриши пакет, Наталья Николаевна скрылась на кухне, а Алексей Сергеевич, выключив телевизор и подвинув кресло, сел поближе к дивану.
— Ну-с, Гришаня, о твоих делах другим часом поговорим, — миролюбиво промолвил дядя. — А как же вы в будний день да с утра приехать сумели?
— В отпуске мы, дядя Лёша. Неподалёку, в пансионате отдыхаем.
— Вон оно что… — понимающе закачал головой Алексей Сергеевич и тут же повернулся к гостье: — А вы, Людмила, приезжая? Не ленинградка?
— Да, я из Казахстана.
— Аха… А я и смотрю, что не бледноликая вы, как мы, северяне, — улыбнулся дядя Лёша. — А позвольте полюбопытствовать: в жизни чем занимаетесь? Каково ваше поприще?
От этого вопроса Людмила слегка вспыхнула и, замявшись, ответила:
— Я в ПТУ машинопись преподаю.
— Педагог, значит, — уважительно протянул Алексей Сергеевич. — Дело это хоть и многотрудное, но почётное.
«Учительница… — удивленно промелькнуло у Гриши в голове. Он озадаченно взглянул на Людмилу. – Какая учительница, учебный год давно уже начался». Однако он тут же отмёл лишние мысли, решив про себя: «Впрочем, не моё это дело. Педагог так педагог».
Алексей Сергеевич, в задумчивости помолчав пару мгновений, вдруг тихо сказал:
— А я ведь, Гришаня, в заштат хочу проситься.(2)
— Как в заштат?! — обескураженно воскликнул Григорий. — Но почему, дядя Лёша? Зачем?
— О-хо-хо, Гришанька… — тяжело вздохнул тот. — Вот вроде и свершилось то, о чём мы долгие годы молились: обратились люди к вере, вернулись в лоно церкви. А мне всё кажется, что у многих это простое захожальство. Не по зову сердца они в храм идут, а будто мода новая пошла. Приходят разодетые, на женщинах украшений по полпуда, каждый второй золотым крестом хвалится — у кого массивнее да тяжелее. Вот и выходит, что осуждаю я людей в душе своей, а ведь нет у меня на то ни права, ни власти. Так что от греха подальше — лучше на покой, в заштат. Да и годы мои уже солидные. Буду ребятишек в воскресной школе основам веры учить.
Пока супруг беседовал с гостями, Наталья Николаевна споро накрывала на стол. На скатерти появились глубокие, расписанные розами чайные чашки, порезанный торт на стеклянном блюде, вазочки с конфетами и вареньем, сушки и маслёнка рядом с ломтиками белого хлеба. А когда в центре стола появился пышущий жаром пузатый чайник, она мягко произнесла:
— Прошу к столу.
Чай пили долго, обстоятельно, под расспросы и воспоминания, рассматривая толстый альбом с выцветшими фотографиями. Чуть больше, чем через два часа душевного застолья Алексей Сергеевич, взглянув на настенные часы, сказал:
— Ну-с, молодые люди, извините, я должен вас покинуть — на службу пора.
— Ой, Алексей Сергеевич! — воскликнула Людмила. — А можно с вами пойти? Я никогда в церкви не была.
— Отчего ж нельзя? Можно, — добродушно усмехнулся он в ответ. — Храм Божий для всех открыт.
Алексей Сергеевич ушёл в боковую комнату переодеться. Через пять минут он вышел в тёмном, старомодно-добротном костюме. Под пиджаком виднелась чёрная рубашка, а на голове — фетровая шляпа в тон. Людмила с удивлением разглядывала его наряд: она-то ожидала увидеть длинное церковное одеяние.
— Дядя Лёша в храме переоденется, — пояснил Григорий, заметив её растерянный взгляд. И тут же спросил: — У тебя есть что на голову накинуть? Женщинам в храме положено с покрытой головой быть.
— Да вот, шарфик. Сойдёт?
— Сойдёт.
Оглядев себя в зеркале, Алексей Сергеевич обратился к супруге:
— Ну-с, матушка, прощайся с гостями, пора мне.
Та, подойдя к Григорию, обняла его, расцеловала в обе щеки и попросила:
— Ты уж, Гришанька, не забывай нас, навещай, ведь не чужие же мы друг другу-то. — А затем обратилась к Людмиле: — И вы, девушка, будете в наших краях — обязательно заходите, рады будем.
В ответ Людмила, растроганная домашним теплом, крепко обняла её, прижалась щекой к плечу и тихо прошептала:
— Спасибо вам… Спасибо…
Уже у выхода Людмила краем глаза заметила, как Наталья Николаевна крестит их вслед.
Выйдя из дома, они направились не к главной калитке, ведущей на шумную улицу, а обогнули здание и вышли через садовую калитку на утоптанную тропинку у хрустально звенящего ручья.
Пройдя немного вдоль воды, они свернули на неширокую улочку, которая вывела их прямо к церковной ограде. Людмила ожидала увидеть нечто величественное, напоминающее в миниатюре Исаакиевский или Казанский соборы, которые она видела в Ленинграде. Однако от ворот храма гравийная дорожка вела к крохотной, однокупольной церквушке, крытой потемневшей от времени дранкой.
Алексей Сергеевич, перекрестившись, первым вошел внутрь, а Людмила вдруг остановилась. Она совершенно не знала, что нужно делать, как вести себя, и от волнения комкала в руках приготовленный платок.
Гриша, видя её смятение, бережно забрал шарф и, накинув Людмиле на голову, чуть слышно прошептал:
— Не бойся, пойдём.
Он мягко взял её за руку и подвёл к церковной двери. Войдя в храм, Григорий оставил её одну:
— Ты походи, оглядись.
Внутри церкви было полутемно. В воздухе стоял густой, умиротворяющий аромат воска и ладана. Вместо ожидаемого холодного мрамора и позолоты здесь были гладко обтёсанные, пахнущие смолой старые брёвна.

Обойдя церковь по кругу, Людмила остановилась у одного из ликов. Ей показалось, что святой смотрит на неё сурово, осуждающе. Ей стало страшно, но вдруг, помимо воли, её губы чуть слышно прошептали:
— Господи, прости… — и ещё раз: — Господи, прости… — и ещё, и ещё…
И в какое-то мгновение ей показалось, что взор святого потеплел, а из иконы разлилось светло-золотистое сияние. Мир вокруг померк, остался только этот чистый, ликующий свет. Ей чудилось, будто душа её взмывает к самому куполу, и слеза облегчения тихо скатилась по щеке…
Легкое, почти невесомое прикосновение к плечу заставило её вздрогнуть. Видение медленно растворилось, уступив место прежнему окладу, а вековой полумрак церкви снова обступил Людмилу со всех сторон.
Она обернулась. Рядом стоял Григорий. В руке у него было несколько свечей.
— Хочешь свечи поставить — о здравии и об упокоении?
— Да, Гриша, хочу.
— Вот, возьми. Об упокоении к распятию поставь, а о здравии — к любой иконе.
Первую свечу она затеплила у образа, подарившего ей утешение. Потом — у распятия, и ещё одну — у иконы Богоматери. Молитв она не знала и у каждого лика лишь повторяла: «Господи, прости… Господи, прости…»
В храме читали Часы — негромкий, монотонный голос чтеца разносился под деревянными сводами. Прихожан было немного, кто-то тихо шептался у свечного ящика. Едва Людмила отошла от иконы Богоматери, Григорий снова бесшумно встал рядом и взял её за руку. В этот момент началась Литургия, и немногие верующие потянулись ближе к алтарю.
Царские врата медленно отворились, и из глубины алтаря вышел священник. Людмила взглянула на него и не поверила своим глазам: это одновременно был Гришин крёстный и совершенно иной человек.
Вместо добродушного пожилого мужчины в простом пиджаке, который ещё полчаса назад прощался с супругой у зеркала, стоял величественный старец. Алексей Сергеевич был облачён в тяжёлую парчовую ризу, расшитую золотыми нитями. Свет свечей дрожал на его облачении, вспыхивая искорками. Взгляд его, устремлённый поверх молящихся, был полон глубокой, отрешённой мудрости. Людмила невольно сделала шаг назад, крепче сжав руку Григория. Она вдруг до конца поняла, почему этот крохотный деревянный храм дышал таким покоем — его оберегал этот человек.
Литургия набирала силу, но через несколько минут Григорий тихо шепнул Людмиле:
— Нам пора, на электричку опоздаем. Следующая только через три часа.
Ей было бесконечно жаль уходить именно сейчас, когда шла служба и под сводами церкви разливалось чистое, согласное пение хора. Уже у самой двери, перед тем как выйти, она в последний раз посмотрела на Гришиного крёстного, мысленно прося у него благословения, и низко поклонилась алтарю.
***
В электричке Людмила, зябко съёжившись и подняв воротник плаща, молча сидела у окна, безучастно глядя на проплывающие за окном сумеречные пейзажи.
Григорий, понимая её душевное состояние, тоже молчал, время от времени бросая взгляд на её очаровательный профиль.
- Гриша – вдруг обернувшись и дотронувшись до его руки обратилась Людмила, – А, почему Алексей Сергеевич священником стал?
- Он с моим отцом в Заполярье воевал, в 44-м был ранен, тяжело ранен, у него на животе от рубцов живого места нет. Все думали, что не выживет, а он, пока в госпитале лежал, дал обет, если в живых останется, то примет сан.
- А жена его, Наталья Николаевна, кем-то работала?
- Да, конечно. Она учитель русского и литературы, сейчас на пенсии, конечно. Поначалу, когда они только обвенчались, трудненько ей было с работой, всё препоны ставили, но со временем полегче стало. Она ведь тоже фронтовичка, зенитчица, несколько наград имеет.
- Какие люди … какие люди, – восхищенно-задумчиво прошептала Людмила – А дети у них есть?
- Увы, нет. Не дал Господь. Но они племянников, детей сестры Натальи Николаевны, считай, вырастили. Та без мужа, одна их тянула.
- Как жаль … как жаль … У них наверняка бы прекрасные дети выросли. Такие добрые, милые люди. Уйдя от них, я как будто из - под пухового одеяла выбралась.
***
“Двери закрываются, следующая остановка Репино” – хрипуче оповестил вагонный динамик.
В этот ещё не совсем поздний час Людмила с Григорием оказались единственными пассажирами, вышедшими из поезда. Перейдя Зеленогорское шоссе, Гриша, завидя, что придорожное кафе ещё открыто, предложил Людмиле:
- Ты не голодна? Может, зайдём перекусим?
- Что ты, Гриша, какое голодна, да я на два дня вперёд наелась. А эти бутерброды - белый хлеб с маслом и крыжовниковым вареньем - ну очень, очень вкусные. Я раньше никогда ничего подобного не ела.
Миновав кафе, они пошли по пустынной, освещенной неярко горевшими фонарями, асфальтированной лесной дорожке. Наступавшая ночная прохлада пробудила меланхолически умиротворяющий аромат опадшей, прелой листвы и хвои. Вдруг из кустов выбежал ёжик. Он безбоязненно посмотрел на людей и, осуждающе фыркнув скрылся в кустах на противоположной стороне.
Почти в молчании они дошли до пансионата. Только Людмила пару раз тихо сказала:
— Как хорошо, Гриша, как мне спокойно… Спасибо, я никогда не забуду этот день.

 Перед пансионатом небольшими группками кучковались отдыхающие.
— Куда сейчас? — спросил Гриша. — В кино? На танцы?
— Нет, нет, что ты, какие кино да танцы, — как-то вроде и с осуждением ответила Людмила. — Сегодня столько всего было, мне надо отдохнуть. — И, чуть замявшись, добавила: — Гриша, давай мы с тобой завтра поедем в Ленинград, погуляем вдвоём. Хорошо?
— Конечно. Поедем. Пойдём, я тебя провожу.
Перед дверью Людмилиного номера Гриша, поборов робость, предложил:
— Может, зайдём ко мне? У меня чай есть «Индийский», со слоном.
— Нет, Гриша, нет, — прошептала Людмила, — не сегодня. Не сейчас.
И, порывисто обняв его, поцеловала в щёку, шепнула: «До завтра», — и скрылась за дверью.
***
В Ленинград поехали на автобусе, остановка была прямо напротив пансионата.
Вышли на Петроградской, на шумном, суетливом пятачке напротив метро, рядом с ДК.
— Ну, Люда, какие будут пожелания? Петропавловка? «Аврора»? Домик Петра?
— Нет, нет, хватит достопримечательностей. Давай просто погуляем, посмотрим город.
— Ну хорошо, тут не так уж далеко есть чудное кафе, зайдём, посидим.
Они шли по красивому, шумному проспекту. Люда с интересом разглядывала старинные дома, расспрашивая Гришу о жизни города, о ленинградцах. За дни пребывания ей показалось, что жители замкнуты, суровы.
Гриша не стал переубеждать её или что-то доказывать, просто заметил, что человек на отдыхе и человек, погружённый в свои заботы, — это абсолютно разные люди.
— Да вот вернёшься домой, приглядись к прохожим — наверняка и у них будут озабоченные лица. Просто ты не замечала, ибо сама была в заботах.
— О, Гриша, да ты, оказывается, философ! — с улыбкой заметила Людмила.
Под разговоры не спеша дошли до небольшой полукруглой площади с памятником посередине, за которой звенел трамваями неширокий проспект. На углу стояло странное здание, похожее на приземлившуюся летающую тарелку. — Гриша, это кто? — спросила Люда, указывая на памятник. — Горький? — Да, Горький. Он здесь за углом жил в двенадцати комнатной квартире. Певец революции…
— А там что за космический объект?
— Метро это, «Горьковская». Проспект Горьковский, ну и метро. Кстати, нам туда.
Перейдя проспект по подземному переходу и обойдя здание станции, они очутились в старинном, ухоженном саду с редкой, ещё не опавшей листвой.
Пройдя немного по асфальтовой аллее, они поднялись на невысокий пригорок и остановились перед полу растворёнными воротами средь грубой каменной кладки. Внутри было крошечное, на несколько столиков, пустынное кафе. Мягкий, приглушённый свет невидимых светильников скрадывал очертания зала, создавая редкое ощущение уединённости посреди шумного города.
— Гриша, как чудесно! Как красиво! — воскликнула Людмила. — Я как будто в сказке.
Слышавшая это женщина-бариста с улыбкой спросила:
— Что желаете, молодые люди?
— Два кофе по-турецки и блюдо канапе, — уверенно сделал заказ Гриша, указывая Людмиле на угловой, под каменным сводом, столик.
В ожидании заказа Люда продолжала восторженно оглядывать кафе, подмечая малейшие детали интерьера. А когда на столе появились два небольших подносика с крошечными чашечками пенного кофе, стаканчиками ледяной воды и большая тарелка крошечных, наколотых на шпажки бутербродов, она, оглядев стол, спросила:
— Гриша, а ты кем работаешь?
— Фрезеровщиком.
— Какие интеллигентные в Ленинграде фрезеровщики, — улыбнулась она в ответ.

Выйдя из кафе, Люда подхватила Гришу под руку и спросила:
— Куда теперь?
— В Летний сад. Хочешь?
— Какие вопросы, конечно.
— На трамвае? Автобусе? Или пешком?
— Пешком, только пешком.
На середине Кировского моста Людмила остановилась, пораженная величественностью открывшейся панорамы. Стрелка Васильевского острова, парадный фасад Зимнего дворца, сверкающие купол Исаакиевского и шпиль Адмиралтейства, суровый гранит Петропавловки с вонзившимся в небеса ангелом на шпиле собора создавали ощущение незыблемости, вечности.
— Повезло же людям среди такой красоты жить, — прошептала она.
Летний сад по каким-то причинам был закрыт.
— Нет в жизни счастья, — саркастически заметил Гриша. — Ну что ж, гуляем дальше.
Пройдя вдоль Лебяжьей канавки, у Инженерного замка они свернули в Михайловский сад. Пересекли его насквозь и вышли к каналу Грибоедова— прямо к храму, окруженному строительными лесами.
— Ой, Гриша, красота-то какая! А войти туда можно?
— Нет. Я сколько помню, он всегда закрыт, на реставрации.
— Жаль… жаль…
— Всем жаль. Ну да ладно, куда мы дальше? Может, по магазинам? Тут рядом универмаги ДЛТ, «Пассаж», «Гостиный двор».
— Нет, в магазины мы не пойдем. Знаешь, я проголодалась, давай зайдем куда-нибудь пообедаем.
Григорий ненадолго задумался.
— Знаешь, Люда, у меня идея. Тут не так далеко мой друг живет. Художник. Давай к нему зайдем, тем более что я давно с ним не виделся.
— Ой, Гриша, ты не перестаешь меня удивлять! У тебя даже друзья — художники.
— Ну, не только художники, еще и продавцы есть, — усмехнулся Григорий. — А Коля — друг детства, мы росли и учились вместе. Так как? Пойдем?
— Ну пойдем, думаю, это будет интересно.
— Славно. Только давай еды купим. Тут недалеко приличный ресторан есть, в кулинарии при нем что-нибудь приобретем. А то у него если и есть что поесть, то только пельмени или сосиски.
В кулинарии Григорий купил по полкило двух видов салата, котлеты по-киевски, люля-кебаб и отварной рис. Отдав пакет Людмиле, он скрылся в дверях ближайшего гастронома, откуда вскоре вышел с тяжелым пакетом, в котором характерно звякнуло стекло.
— Гриша, что это? Зачем? — с тревогой спросила Людмила.
— Так, пара бутылок лимонада и водка.
— Ты что, пьянку собрался устроить?! Я с тобой никуда не пойду!
— Нет, Люда, нет. Никакой пьянки не будет, я клянусь тебе! Клянусь! Просто так надо. Да ты сама потом всё поймешь.
Люда задумалась. В ней боролись страх и доверие. Нет-нет, он не может обмануть — такой мягкий, интеллигентный, да к тому же и верующий, — пронеслось у неё в голове.
— Ладно, пойдем. Я тебе верю. Очень хочу верить.
***
Пройдя с улицы сквозь арку с облупленной штукатуркой, Гриша с Людой попали в уныло-серый, никогда не видевший солнечного света двор-колодец. Войдя в парадную в самой глубине двора, они поднялись на последний этаж. От лестничной площадки ещё один пролёт вёл на самый верх.
— Нам туда, — сказал Гриша.
— Он что, на чердаке живёт? — удивилась Людмила
— Ну типа того.
Перед старой, обитой выцветшим дерматином дверью, сквозь трещины которой выглядывали клочья ваты, Людмиле вновь стало страшно. Но Григорий уже нажал на кнопку звонка.
— Ну и какая падла трезвонит, когда не заперто! — раздался изнутри раздражённый голос.
Гриша толкнул дверь и пропустил Людмилу вперёд. Они очутились прямо на кухне. У стены здесь стояли колченогий круглый стол, пара таких же стульев и табурет, а в углу теснились газовая плита и раковина.
В проёме, ведущем в студию, показался молодой мужчина с измученным лицом. На нём были байковые штаны, ковбойка с закатанными рукавами и заляпанный краской фартук. При виде Людмилы он изумился, но, заметив идущего следом Гришу, мгновенно просветлел лицом:
— Гриша! Да ты ли это?
— Я, Коля, я. Вот, знакомься — Люда.
— Очень приятно, Люда. Да вы проходите, плащик снимайте, на вешалку его.
— Коля, мы тут поесть принесли.
— Ну раз принесли, сам и готовь.
— Ха, испугал! Где у тебя тут чего? Хлеб, масло есть?
— Да там же, где и всегда. Всё есть.
Григорий, сняв куртку и джемпер, тоже закатал рукава и, вымыв руки, встал к плите разогревать принесённое. Люда тем временем попросила разрешения осмотреть студию.
— Да, конечно, Люда, смотрите, не стесняйтесь, — отозвался Коля.
Студия с огромным окном-крышей, судя по разложенному дивану, служила художнику и спальней. Картины были повсюду: висели на деревянных рейках, стояли, прислонённые к стенам, теснились на разнокалиберных мольбертах. Увиденное поразило её.
Вот в густых сумерках, при свете одинокой свечи, перед столом с маленьким детским гробом сидит молодая женщина с выражением полной обречённости на лице.
А на другом холсте — два мужчины, молодой и пожилой, с лицами, похожими на морды цепных псов; на демонстрации они несут транспарант, прославляющий партию. И кажется: скажи им растерзать кого-нибудь — сделают это не задумываясь.
Следующее полотно прямо-таки заставило Людмилу вздрогнуть. За прилавком, ухмыляясь золотой улыбкой, стояла дородная продавщица с лоснящейся, сытой физиономией и перстнями на каждом пальце. Она возвышалась над серой очередью старушек с дерматиновыми кошёлками. Лицо этой женщины было прямо-таки точной копией заведующей гастрономом, что находился рядом с домом самой Люды.


Пока Люда осматривала студию, друзья беседовали у плиты.
— Как дела, Коля? Как жизнь?
— Да как всегда — бьёт ключом! Сам-то как?
— Аналогично.
— Гриш, а это кто с тобой?
— Знакомая.
— А-а-а, ну-ну. А с Тамаркой что?
— Развелись.
— Давно?
— Недавно.
— Ты, Гриш, конечно, извини, но, по-моему, это к лучшему.
— Может, Коля, ты и прав. А вообще — ты чего филонишь? А ну давай, доставай ложки-плошки, накрывай на стол.
Вскоре на скатерти уже красовались глубокие миски с салатами, дымящееся блюдо с мясным и тарелка с ароматным рисом. Перед каждым прибором Гриша расставил по простому гранёному стакану.
— Не по-сиротски отобедаем, — оглядев это изобилие, заключил Григорий и позвал Людмилу: — Люда, к столу!
После того как каждый наложил себе еды, Коля распечатал бутылку водки.
— Вы уж извините, бокалов не имеем, — проговорил он, поднося бутылку к Людмилиному стакану.
— Нет-нет, Коля, я не буду. Я вот лимонадом с вами чокнусь.
— А ты, Гриша?
— Мне чисто символически, граммчиков двадцать пять.
Себе же Коля щедрой рукой налил сразу полстакана.

Когда трапеза уже подходила к концу, Люда спросила:
— Коля, извините, но почему у вас такие мрачные картины?
— Не знаю, Люда. Я так вижу.
— А вот там сбоку, у входа, висит одна такая жизненная, яркая. Это тоже ваша?
— А-а-а, эта… Моя, — Коля помрачнел и тут же наизусть, с горькой усмешкой процитировал: — «Страдающий алкоголизмом и психическим заболеванием художник Николай Каратаев в своих полотнах клевещет на советский образ жизни, на социалистическую действительность…» Меня, тогда как раз из дурки выписали. Прихожу домой, а там письмо от тёти с Новгородчины — звала к себе в деревню погостить. Ну да нищему собраться — только подпоясаться, в тот же день и рванул к ней. А там… там жизнь. Настоящая. Славно я тогда поработал, много пейзажей написал. Всё разошлось, всё распродал…
Коля, встав из-за стола, прошёл в студию и вернулся с небольшим, без рамы, полотном.
Не обращая ни на кого внимания, он налил себе ещё полстакана водки, выпил и стал внимательно, словно в первый раз, разглядывать картину. Деревня. Солнечный зимний день. На фоне чистого голубого неба видна златоглавая церковь, к которой поодиночке и группами идут прихожане, а в правом углу полотна, чуть в отдалении, стоят дровни с украшенной разноцветными ленточками дугой.
— Люда! Берите! Дарю!
— Нет-нет, Коля, что вы! Я не могу, это же дорого.
— Берите, Люда, берите. Я от души. Сейчас упакую.
Он ушёл в мастерскую и через несколько минут вернулся с обёрнутым в плотную бумагу и перевязанным бечевой свёртком.
— Вот, Людмила, владейте.
— Так неожиданно, даже не знаю, как благодарить вас.
В ответ Николай лишь махнул рукой, мол, не стоит благодарности, и вновь потянулся за бутылкой, но Гриша перехватил его руку. Тот внимательно посмотрел на друга:
— Да, Гриша… да…
- Люда, нам пора.
Пока они собирались, Николай безучастно смотрел на них и даже не ответил на прощание.
Выйдя во двор, они молча поглядели друг на друга.
Только сейчас Люда до конца поняла, почему Гриша у гастронома так упрямо твердил: «Просто так надо». Водка в тяжёлом звенящем пакете не была поводом для праздного веселья. Она была единственным пропуском в этот заброшенный мир, жестоким лекарством для человека, застрявшего между двумя реальностями — талантливого творца и пациента психбольницы, обвинённого в клевете на советский строй. И Гриша, как верный друг, нёс эту бутылку не ради пьянки, а чтобы хоть немного заглушить чужую непреходящую боль.
Жаль – промолвила Людмила.
Жаль – отозвался Григорий и тут же предложил – Я недалеко, пять остановок на метро, живу, может поедем ко мне.
Люда только отрицательно покачала головой

.
***
В электричке Люда одной рукой бережно придерживала неожиданный дорогой подарок. Другой рукой она крепко держала Григория, уютно положив голову ему на плечо.
— Всего два дня, — вдруг произнесла она, — а сколько всего случилось, как будто целую жизнь прожила. — И, помолчав, добавила: — Несчастный Коля, мне его жаль.
—Не знаю, Люда, не знаю, как посмотреть, — возразил Гриша. — Он не сдался, не сломался, живёт как хочет, пишет то, что считает нужным. Не все так могут. Да и не безымянный маляр он — его картины не только в частных коллекциях, но и в галереях выставлены. Не в наших, конечно, а там.

От станции к пансионату шли вчерашней слабоосвещённой дорожкой. Только сердитый ёжик не встретился опять.
Поднявшись на свой этаж, они остановились у номера Людмилы. Она вставила ключ в замок и, не глядя на Гришу, тихо сказала:
— Моя соседка сегодня уехала. Зайдёшь?

Он беззвучно провернул ключ, открыл дверь и, чуть подтолкнув, пропустил Людмилу вперёд. Затем так же молча запер за ними дверь и…
Как будто прорвало плотину долго сдерживаемой страсти. Словно обезумевшие звери, они осыпали друг друга поцелуями и, на ходу срывая одежды, в полумраке уличного фонаря рывками двигались к постели.
А потом было безумство, долгое, страстное безумство. Сплетались ласки губ и рук, тела то сливались, то отдалялись друг от друга, а в вечерней тишине таяли сладострастные вздохи. Все барьеры рухнули — они желали и имели, любили и были любимы…
Они так и заснули в объятиях, словно сон сразил их на самом пике наслаждения.

Ночью Григорию приснилась Тамара — бывшая, бросившая его жена. Приснилась без надлома, без сожаления, как картина в дешёвой раме из провинциального музея. Увидел — и забыл.
***

Проснувшись, Григорий не ощутил рядом с собой Людмилу. Она стояла обнажённой у колышущейся занавески и курила в приоткрытую балконную дверь.
— Ты куришь? — удивлённо спросил он.
— Редко, очень редко.
Выбравшись из-под одеяла, он подошёл к ней, обнял за бёдра, поцеловал в шею раз-другой. Потом нежно пощекотал ухо языком…
— Да, — едва слышно прошептала она, — да…
Они устало-отрешённо лежали обнявшись. Людмила, положив голову Грише на грудь, всё время легонько поглаживала его щёки, рот, щекотала мизинцем шею.
— Гриша, — вдруг прошептала она, — я сегодня уезжаю. Ты проводишь меня?
Внутри Григория как будто что-то оборвалось, лопнула какая-то нежная струна души.
— Как, уже? — обескураженно спросил он. — Но почему?
— Так надо, Гриша, так надо… Ты проводишь? Сегодня, вечером.
— Конечно. А куда едешь?
— В Москву, к сестре.

После завтрака они вновь хотели побыть наедине, но горничная выставила их из номера:
— Мне убираться надо, идите отсюда!
Пришлось уйти. А на улице уже была осень. Холодная северная осень, в одночасье прогнавшая бабье лето. Злой ветер-ушкуйник оглушительными порывами свистел средь сосен, рвал тяжёлые, чёрно-серые, беременные дождём тучи. Маленькими смерчами кружил на асфальте пыль и опавшие листья, холодными змейками проникая под одежду.
Григорий, прячась от ветра, застегнул куртку и поднял воротник. Людмила, кутаясь в свой лёгкий плащик, плотно прижималась к нему.
— Да, погодка, не погуляешь. Вредная тётка, — грустно констатировала Людмила. — Пойдём найдем, посидим где-нибудь.
Поселковые кафе и ресторан были ещё закрыты, идти на станцию по такой погоде им не хотелось, и Гриша предложил зайти в бар интуристовской гостиницы.
Бармен за стойкой встретил их недоброжелательным взглядом, но снизошел на просьбу сделать кофе, буркнув:
— Садитесь.
Пару минут сидели молча, но едва на столике появился кофе и бармен отошел к стойке, Гриша нарушил затянувшуюся паузу:
— Мы ведь не просто погреться зашли. Ты хочешь что-то рассказать?
— Да. Я уезжаю…
— Ты уже об этом говорила, — перебил он Людмилу.
— Я не о том. Я уезжаю. Совсем. В Германию, в следующем месяце. Документы уже готовы.
Она взглянула на Григория, ожидая его реакции, но он лишь молча покручивал чашку на блюдце.
— У меня муж немец. Я в восемнадцать выскочила замуж, вернее, наши родители сговорились. Ой, как же все девчонки завидовали мне — симпатичный, рукастый, непьющий, всё в дом, всё в семью. Да и я считала, что мне счастье выпало. Считала, пока тебя не встретила. Я не знала, не догадывалась, что есть дружба без выгоды, родственные связи без обязательств, что можно вот так, запросто взять да зайти, навестить. Мне казалось, что это всё в прошлом, а сейчас каждый смотрит, примеряет: а что мне от этого будет? Какая выгода?
От волнения ей стало душно, она рывком сорвала с себя шарфик и, скомкав, засунула его в карман плаща.
— Эх, Гриша, Гриша, ну почему сейчас, почему не раньше мы встретились? Позвал бы — я бы всё бросила и побежала б за тобой.
— Я позову.
— Нет, Гриша, поздно. Поздно. У меня сын, ему тринадцать, я должна думать о нём, о его будущем.
На несколько мгновений воцарилась тишина. Гнетущая тишина.
— Ну что ты молчишь? Гриша, что ты молчишь?
— А что говорить? Всё правильно. Как и должно быть…
Глаза Людмилы наполнились слезами, и она, выскочив из-за стола, скрылась за дверью туалета.
— Эй, командир, — окликнул Григория бармен. — У нас не вокзал, тут рассиживаться.
Гриша, подойдя к стойке, вытащил из кошелька пятёрку и положил её перед барменом. Тот насмешливо посмотрел на него. Гриша добавил ещё пятёрку.
— Хорошо, сидите, — небрежно скинув купюры со стойки, смилостивился бармен.
Людмила вернулась за стол с красными, заплаканными глазами и, взяв Григория за руки, попросила:
— Оставь свой адрес.
— Зачем, Люда, не надо этого.
— Ну прошу, оставь. Для меня это очень важно. Гриша… Гришанька…
— Ну хорошо, — Он написал на салфетке телефон и адрес и протянул Людмиле: — Вот.
Та несколько раз, будто пытаясь запомнить, пробежала написанное глазами и, убрав в карман плаща, прошептала:
— Спасибо.
***
Состав уже стоял на путях, проводники проверяли билеты. Григорий помог занести чемодан, надёжно устроил подаренную картину, и они вышли обратно на платформу.
Взявшись за руки, они молча смотрели друг на друга. Каждому хотелось многое сказать, но каждый понимал, что всё уже сказано.
— Девушка, пройдите в вагон, отправляемся! — скомандовала проводница.
Люда обняла Григория за шею, поцеловала долгим поцелуем и прошептала:
— Милый… — и прошла в вагон.
Она стояла у окна, а Григорий не отрываясь смотрел на неё, стараясь с фотографической точностью запомнить каждую черту её лица.
И вдруг робко пошёл так долго собиравшийся дождь. По стеклу потекли тонкие струйки, и непонятно было — слёзы это или капли.
Поезд тронулся, и набиравшие скорость колёса стучали: «Ми-лый… ми-лый… ми-лый… милый…»

Примечание:
(1) Гнилушка - дешёвое яблочное вино.
(2) Заштат -  Священник или диакон больше не приписан к конкретному приходу, но сан у него сохраняется. [