Холерные города юга Франции. 1884

ЦИКЛ "ЛИСТАЯ СТАРЫЕ СТРАНИЦЫ"
****************************
Еженедельник «Gartenlaube», Лейпциг.
1884, Heft 33, S. 544–546
Max Nordau
Die suedfranzoesischen Cholerastaetten
****************


Тулон и Марсель – эти имена городов Франции мгновенно бросаются в глаза читателям газет, ведь о них можно услышать ныне только в связи с цифрами, отражающими смертность от холеры, показатель которой растет с каждым днем /1/. Эксперты, знакомые с историей крупных эпидемий и их разрушительным распространением по европейскому континенту, давно знает о связи этих южнофранцузских портовых городов с моровыми поветриями. Ни одна эпидемия, когда-либо опустошавшая Западную Европу, не обошла стороной Марсель и Тулон, а последний, в частности, много раз служил воротами для холеры и чумы, через которые они, продвигаясь с Дальнего Востока, проникали в самые цивилизованные страны Европы.

Эта склонность средиземноморских портов Франции к эпидемиям, конечно же, не случайна. Она коренится в условиях, которые бросаются в глаза даже при самом кратком посещении этих городов.

Если смотреть на Тулон с вершины высоких гор к северу от города, таких как Фарон или Кудон, то, надо признать, что город являет собой довольно живописную картину. Плотная застройка, состоящая в основном из старых домов с высокими фронтонами, переплетается с лабиринтом узких, извилистых переулков. В однородных тенях этого города, относительно небольшого для своего населения в 78.000 человек, лишь одна «Новая парадная площадь», является большим солнечным пятном, и только три-четыре современные широкие улицы — Страсбургский бульвар, два «авеню» близ железнодорожного вокзала и пр. — прямыми линиями делят Тулон на неравные участки. Город окружен старой крепостной стеной и более новым внушительным кольцом укреплений, усиленным несколькими фортами, расположенными в предгорьях, доходящих почти до самого моря. За городом в лучах солнца сверкает морской залив, врезающийся глубоко в сушу. Он разделяется на три портовых акватории и образует каналы-ответвления в центр города.

Оставив наш наблюдательный пункт за границами города, войдем через одни из его темных, старинных ворот. И прежде всего здесь мы почувствуем сильный запах, которым пропитан весь воздух. Конечно, у каждого морского порта есть свое неповторимое амбре, которое всегда кажется приезжим странным и, как правило, неприятным: воздух густо пропитан солеными морскими испарениями, смешанными с затхлым запахом солоноватой воды и всевозможными гниющими остатками животных и растений, которые плещутся взад-вперед на то обнажающихся, то затопляемых приливом и отливом участках береговой линии. В Тулоне, однако, все совсем иначе: нас поражает не «древний рыбный запах», о котором писал еще Уильям Шекспир /2/, а отвратительная вонь, окутывающая людские жилища в густонаселенных кварталах, утонувших в грязи, что характерно для бедных районов большинства восточных городов.

Что касается условий чистоты, Тулон, действительно, можно назвать типичным восточным городом. Подземными дренажными каналами, т.е. ливневой канализацией, оснащены только новые большие улицы. Остальные улочки и переулки не имеют вообще никакого водоотведения: сточные воды текут по канавам, которые тянутся вдоль домов, а оттуда попадают в гавань с ее застойными водами, поскольку этот залив Средиземного моря не имеет заметных приливов и отливов. Население, совершенно не отягощенное заботами примитивной гигиены, ничтоже сумняшеся выбрасывает в сточные канавы все, что ему заблагорассудится, и сразу же забывает об этом. В городах Востока, по крайней мере, есть стаи бездомных собак и стервятников, которые постоянно занимаются уборкой улиц. В Тулоне таких добровольных уборочных бригад нет, и самые невообразимые нечистоты остаются гнить в канавах и на обочинах дорог, пока ливень не решит их смыть. Даже тогда эти отходы человеческой деятельности не уплывают далеко: их конечный пункт назначения, как уже сказано, гавань, которая вскоре до краев заполняется грязью и мусором, что требует проведения частых работ по очистке акватории. Зловоние, исходящее от плавающих в воде фекалий, время от времени делает город практически непригодным для жизни.

Однако я не хочу слишком подробно знакомить читателя с восхитительно бесстыдными социальными привычками жителей юга и особенно народов Средиземноморья. Достаточно сказать, что не только в Тулоне, но даже в Марселе – крупном городе с населением в 320.000 жителей, центре мировой торговли, где царит роскошь и проживают сотни миллионеров, понятие о приличии практически отсутствует.

Подобные обычаи и привычки объясняют, почему холера, однажды завезенная в Тулон и Марсель, да и вообще во все средиземноморские порты, находит там беспрецедентную среду для размножения. Благодаря исследованиям доктора Коха /3/ мы знаем, какую роль играют человеческие экскременты в распространении микроорганизмов холеры. Тулон буквально покрыт этими массами.

Впрочем, тому, что эпидемии в этих городах становятся особенно ужасающими, в немалой степени способствуют и другие факторы.

Французские средиземноморские порты являются обителью пролетариата, физическое и психическое состояние которого трудно представить нам издалека. Исчезающие ныне лаццарони /4/ Неаполя и факкино Генуи /5/ по сравнению с портовыми рабочими Марселя или Тулона представляют собой аристократов рабочего люда.

Пролетариат же южнопортовых городов Франции являет собой смесь всех народов, плавильный котёл, в котором примерно в равном количестве представлены все племена Средиземноморского бассейна. Провансальцы, испанцы, лигурийские итальянцы, греки, мальтийцы, североафриканские берберы и мавры толкутся тут все вместе, едва отличимые друг от друга даже опытному глазу.

У всех них одинаковые тёмные глаза, в которых вспыхивают недоверие, хитрость и жестокость, и в которых тщетно искать спокойный, дружелюбный, доверчивый взгляд северянина. Все они обладают одинаковыми, резко очерченными, постоянно взволнованными страстными лицами, одинаковыми густыми, всклокоченными бородами, курчавыми спутанными шевелюрами, и хотя их губы бывают и тонкими, и пухлыми, носы орлиными, прямыми или курносыми, — бронзовый ровный цвет лица — результат палящего провансальского солнца — стирает подчистую все эти физиогномические различия.

Закутанные в живописные лохмотья, босиком, часто без головного убора, они сидят или лежат на теплых камнях портовой набережной в ожидании необременительного случайного заработка, который покроет их скудные ежедневные нужды, а затем, возможно, позволит им опять предаться отдыху.

Когда эти люди не наслаждаются своей неторопливой сиестой, они ведут бесконечную болтовню и препираются, закатывая глаза, сверкая зубами, беспокойно размахивая кулаками и совершая активные жестикуляции, заставляя каждую мышцу и кость в их теле находиться в состоянии вечного движения.

Из собравшейся толпы доносятся оглушительные звуки: смех, крики, пение. Чрезмерно громкий обмен репликами, дающий болтунам возможность насладиться мощью собственных голосов, вдруг с легкостью становится тревожно пугающим, ведь настроение собеседников резко меняется, и во мгновение ока в воздухе сверкает лезвие ножа.

Образ жизни этих людей — самый примитивный из всех возможных. Они проводят весь день, а в теплые месяцы и большую часть ночи, собираясь группами на открытом воздухе. Это понятно, поскольку улицы, площади и набережные, должно быть, привлекают их гораздо сильнее, чем их грязные, темные, зловонные и скудно обставленные жилища в тесных переулках.

Чистота тела для них — неведомая добродетель, и можно с уверенностью сказать, что они вряд ли когда-либо заразятся холерой, умывая руки и лица сомнительной водой. Их рацион состоит из моллюсков, рыбы и фруктов, которые так обильно произрастают в Провансе. За несколько су они могут купить себе еду, состоящую почти целиком из растений и даров моря. Они едят ее на открытом воздухе грязными руками и в самых непривлекательных условиях. Стоит ли удивляться, что, попав в город, холерная палочка может, так сказать, действовать по своему усмотрению и выбирать своих жертв, как ей заблагорассудится?

Описанное психическое состояние пролетариата соответствует и его состоянию физическому. Путешественнику трудно убедить себя, что перед ним представители нации, которая гордится тем, что находится на передовых рубежах цивилизации, и занимается таким самовосхвалением на протяжении двух последних столетий.

Простые люди в Тулоне и Марселе находятся на постыдно низком уровне образования. Искусство чтения знакомо немногим, а о том, что письменность не получила широкого распространения, свидетельствует большое количество «общественных писцов» (;crivains publics), которые в небольших лавках или деревянных будках ведут для многочисленных клиентов за несколько скромных медяков деловую и сентиментальную переписку.

В этих бедных, невежественных умах таится самое мрачное суеверие, в котором все легенды и сказки множатся с тем же изобилием, что и органические патогены на их запущенных телах и внутри них. Подобно испанцам и южным итальянцам, они сочетают абсолютный атеизм со столь же абсолютной религиозной нетерпимостью. Они не знают Бога, но ужасно боятся Дьявола. Они не ходят в церковь, но не могут пройти мимо распятия, не перекрестясь. Они насмехаются над священником, но высоко ценят его заступничество перед местным святым. Никто ничего не предпринимает, не вооружившись амулетом. В сложных жизненных ситуациях они призывают Деву Марию Ла-Гардскую /6/, покровительницу Прованса, христианское воплощение древней языческой богини Венеры, которой когда-то поклонялись в этих краях и предки этого народа; дают ей обещания, которые редко выполняются после того, как нужда в святой миновала. Первая мысль в случае чрезвычайной ситуации — организовать большие религиозные процессии; вторая же обычно заключается в том, чтобы разбить святые изображения и оскорбить ангелов-хранителей, если они не предотвратили несчастье, как ожидалось и требовалось от них.

В последние годы о характере жителей южной Франции в целом было сказано и написано много, в том числе и самыми авторитетными писателями. Альфонс Доде /7/, сам уроженец Прованса, проницательный наблюдатель и знаток своих соотечественников, нарисовал занимательный, хотя и не совсем лестный их образ в нескольких романах, особенно в «Тартарене из Тараскона» и «Нуме Руместане». Он изображает их как ненадежных в своих обещаниях, непостоянных в своих намерениях, холодных, безжалостных эгоистов, хвастунов и болтунов, и особенно как неисправимых лжецов. Само собой разумеется, что эти прискорбные качества, от которых не могут избавиться даже образованные члены населения, еще более выражены среди низших слоев, которые не знают ни самодисциплины, ни возвышенных идеалов, ни поучительных примеров. Чувство долга и солидарности им неизвестно. Каждый заботится только о себе и не заботится о своих ближних.

Наблюдаемая в этих городах во время всех эпидемий и революций бессмысленная и неспровоцированная ярость находит здесь благодатную почву. Эти люди подобны состарившимся детям, и, чтобы понять их внутренний мир, необходимо учитывать психологию детства. Они совершенно лишены внутренней устойчивости и поэтому являются беспомощной жертвой любых внешних впечатлений. Они верят каждому сказанному слову в тот же миг, как его слышат, а мгновение спустя — верят в прямо противоположное. В их бурном воображении все представления о чём-то подвергаются огромному преувеличению, и им не хватает критики, трезвого суждения, чтобы свести эти чудовищные искажения реальности к их истинным масштабам.

Такое обилие необузданного воображения объясняет лживость этого населения и, в частности, их склонность к самообману. Какие же невероятные истории вновь выявила нынешняя эпидемия! Не успели появиться первые случаи холеры в Тулоне, как население уже начало распространять самые невероятные истории. Говорили, что целые улицы вымерли за несколько часов, власти ночами тайно организовывали похоронные процессии для сотен незарегистрированных жертв, больные падали на улицах, словно пораженные внезапной молнией, и так далее. Каждый, кто слышал такие ужасные истории, чувствовал себя обязанным пересказать их в приукрашенном и преувеличенном виде соседу, который, добавляя что-то свое, передавал их дальше, а затем, когда они возвращались к первому рассказчику обратно, тот первым верил в их правдивость.

Таким образом, население охватил ужас, заставивший людей в дикой панике покинуть свои дома, разбегаясь по открытой местности, словно отары овец, преследуемые волками. Говорят, что в настоящее время в Тулоне осталось 15.000 жителей, или, по некоторым, вероятно, преувеличенным оценкам, всего 6.000. 120.000 человек бежали из Марселя, и в некоторые дни в залах отправления поездов разворачивались настоящие кровавые битвы за место в вагоне. В Арле, где проживает 25.000 человек, более 20.000 человек, когда стало известно о первых случаях холеры, как безумцы, выбежали из города, и, согласно официальным отчетам, сейчас в городе проживает не более 5.000 человек. Больные были оставлены страдать и умирать в одиночестве в своих жилищах. Люди отказывались убирать трупы, чиновники и члены городского совета трусливо покидали свои посты, и никакая угроза не могла заставить их вернуться обратно. Во многих случаях люди даже не думали о защите своего имущества, а разбегались, как сумасшедшие, не запирая свои дома. И это объясняет, как эпидемия, которая изначально начиналась очень слабо и до сих пор не проявляет особой злокачественности, могла причинить такие локальные разрушения и оказать столь глубоко деморализующее воздействие на народ. Везде, где холера встречает физическую чистоту и моральную стойкость, она, безусловно, не будет представлять большего, если вообще какого-либо, ужаса, чем, скажем, тиф или дизентерия, эти постоянные гости всех крупных городов.

*****************
ПЕРЕВОД С НЕМ.ЯЗ.
ТАТЬЯНЫ КОЛИВАЙ

*****************

ПРИМЕЧАНИЯ

1. В 1880-х годах во Франции (и в целом в Западной Европе) происходили вспышки холеры на фоне пятой холерной пандемии (1881–1896гг.), хотя они уже не были столь разрушительными для Парижа, как катастрофические эпидемии 1832 и 1849 годов.

2. „..that ancient, fishlike smell“. Это известная цитата из пьесы У.Шекспира «Буря» (Акт 2, Сцена 2). Эти слова произносит Тринкуло, королевский шут, когда встречает Калибана, дикого и уродливого слугу волшебника Просперо, и пытается понять, видит ли он перед собой человека или рыбу.

3. Доктор Роберт Кох (1843–1910) — знаменитый немецкий врач, микробиолог и один из основоположников современной бактериологии и эпидемиологии.

4. Лаццарони (итал. Lazzaroni) — презрительное обозначение низшего класса в Неаполе, люмпен-пролетарские элементы населения Южной Италии до XIX века.
Название, вероятно, появилось в Средние века. Слово lazzaro происходит от староиспанского laceria (от латинского lacerus — рваный, растрёпанный), означавшего как нищету, так и проказу.

5. «Facchino von Genua» (нем. Генуэзский грузчик/носильщик) чаще всего встречается в немецкоязычной литературе XIX века. В описаниях путешественников и писателей Нового времени портовые грузчики Генуи, факкино, (наряду с неаполитанскими лаццарони) часто описывались как самобытные и гордые рабочие. Несмотря на тяжелейший физический труд, они обладали строгой внутренней организацией и корпоративной солидарностью.

6. Дева Мария Ла-Гардская (фр. Notre-Dame de la Garde, дословно — «Богоматерь Охранительница») — это главный католический образ и покровительница французского города Марсель. Чаще всего это имя связывают со знаменитой одноименной базиликой Нотр-Дам-де-ла-Гард, которая возвышается на самом высоком холме Марселя. Местные жители ласково называют её La Bonne M;re («Добрая Мать»), считая Деву Марию защитницей моряков, рыбаков и всех марсельцев.

7. Альфонс Доде (фр. Alphonse Daudet; 1840—1897) — французский романист и драматург, прославившийся яркими, часто комическими рассказами из жизни южных областей — Прованса и Лангедока. Наиболее известный из созданных им литературных персонажей — романтик и хвастун Тартарен из Тараскона.