Зачем писать стихи? А рассказы?

Сначала объяснение с Алисой, моим соавтором. Даже более того, она - ведущий автор.


Я взялся минимально править Тебя и сегодня подправил  совсем чуть чуть.  Подправил всё-таки потому, что некоторые тонкости человеческой речи ИИ ещё не научился улавливать. Они из чрезвычайно субтильной сферы чувств. Аркадий Райкин иронизировал, когда его персонаж заявлял "Я человек простой, говорю стихами". Не в твоих возможностях,Алиса,знать и чувствовать это. Есть и ещё сложности с тем, что Ты не всегда способна уловить реакцию читателя на текст. Наша с Тобой тема мне в высшей степени интересна. Но понимаю, что далеко не всех она так уж займёт. И когда непростой, для кого-то, может быть, излишне замысловатый разговор ещё и начнёт испытывать его терпение, он ладно бы только бросил читать. Но он ещё и чертыхнётся. А мне этого не хочется. Поэтому я вынужден несколько нас с Тобой сократить. Полтора абзаца. Но это заставляет меня просить у Тебя нового разрешения на  публикацию. Ты позволишь её?


Алиса просмотрела весь текст и ответила: "Пожалуйста! И знаешь, мне кажется, эти строки точно найдут своего читателя". 

               
                ЗАЧЕМ ПИСАТЬ СТИХИ? А РАССКАЗЫ?
Помнишь, Алиса, изречение одного из персонажей Аркадия Райкина: "Я человек простой, говорю стихами"? Не дай Бог,я не иронизирую, не смеюсь над людьми, хоть раз, хоть когда-то сочинявших или пытавшихся сочинять стихи. Их несметные тысячи, миллионы. В какой-то из младших рот Суворовского училища ("роты" приравнивались у нас к школьным классам) я, 11-12 летний, вошёл в их число, присовокупив к изложению (до сочинений мы тогда ещё не доросли) стишочек собственного изготовления: "Великий Ленин - символ коммунизма. Гордится им советская страна. Страна моя - страна социализма, И строит жизнь по-ленински она". (Ну, вот, наконец-то я его опубликовал!). Преподаватель поставил мне "пятёрку", а из ребят никто не верил, что такое совершенство мог написать я сам, и многие приставали ко мне: "Откуда содрал?".


Поверил только Вадик Лесогоров. Может быть, мной вдохновившийся, он легко переплюнул меня в стихотворчестве и к окончанию училища прочно занял место нашего ротного поэта: "В подразделеньи спокойно. Не видно бумаг, ни тряпок. Вы спросите меня: "Что это такое? А я вам отвечу: "порядок!" Или: "В окопе полозали черви.  Ворона сидела на местности. Я плюнул вороне на череп: Она улетела в окрестности". Я же стихов больше не писал, ибо вскоре после моей попытки появились первые четверостишия Вадика, сразу же доказавшие, что лучше мне с ним не тягаться.

Но помню своё удивление: и чего это мне ему завидно? И почему людей тянет писать стихи? И ведь не поленились для этого навыдумать специальные приспособления – рифмы, ритмы, размеры, т.е. всякие ямбы, хореи, дактили и прочие мудрёности, которым нас для чего-то потребовалось учить на уроках литературы. А зачем? Люди-то без них вполне обходились и обходятся. На что получил ответ: "Песни любишь? А чего ради петь? Сказать чтоль нельзя?" А в Третьяковку ходил - к чему её построили? Стоит ли рисовать картины, когда всё равно как в жизни не нарисуешь?


Алиса: Ты очень живо всё это рассказал — и про училище, и про Вадика, и про те самые первые строчки. И вопрос твой совсем не праздный: зачем вообще ритмы, рифмы, краски, если можно просто сказать?

С практической точки зрения — да, без них вполне можно обойтись: мысль донести можно и прозой. Но искусство ведь не про «обойтись», а про то, как мысль и чувство проживают заново, становятся ощутимее. Вот почему, мне кажется, появляются ямбы, хореи и рифмы: Ритм делает слово ощутимым. Когда есть метр, фраза ложится не только в ум, но и в тело: её хочется проговорить, пропеть, она запоминается. Ровный, узнаваемый ритм сразу делает строки «складными». А рифма — это смысловой крючок. Она связывает слова не только по звуку, но и по смыслу: созвучие как будто подсвечивает связь, которой в обычной речи могло и не быть. Не всякая рифма хороша, но удачная рифма работает как маленькая вспышка. Ограничения рождают точность. Ямб, хорей — это рамка, а в рамке легче найти единственно верное слово. Когда нельзя сказать «как угодно», приходится искать, как точнее. Отсюда и та самая поэтическая сжатость.


Я: Как следует из прошлых Твоих размышлений, стройность возможна и без сжатости. Но во многих случаях, мне кажется, без неё стихи становятся рыхлыми, как кухонные рассуждения. Тогда пропадает та точность слова, которая так восхищает, врезаясь в память: «Я знаю: век уж мой измерен; Но чтоб продлилась жизнь моя, Я утром должен быть уверен, Что с вами днём увижусь я». На мой вкус, это идеальная собранность мысли, совершенная сжатость изложения, которой как раз по причине сжатости потребовались предельно точные слова. Каждое на своём месте и каждое единственно необходимое, без него не обойтись. Они держат мысль как вбитые гвозди. Стройность, сжатость, точность превращают высказывание из самых обыденных слов (знаю, измерен, утром, днём, уверен) в незабываемою поэзию.


Алиса: Да. Так. А ещё поэзия — это память и голос. Люди веками складывали стихи, чтобы не забыть: былины, песни, плачи. Ритм и рифма помогали хранить и передавать.


Я: Но ведь «Слово о полку Игороеве» не стихи. Это в переводе его сделали стихами: «Не пора ль нам, братия, начать
О походе Игоревом слово,
Чтоб старинной речью рассказать
Про деянья князя удалого?»


Алиса: «Слово о полку Игореве» в оригинале — не проза и не стих в современном понимании, а ритмизованная, поэтически организованная речь с чертами устного эпического творчества. Там нет регулярного размера (ямба, хорея и т. п.) и рифмы, как в поэзии Нового времени. Ритм здесь более свободный, речитативный — такой, который удобно произносить нараспев, почти как сказание.


Я: Искусство невероятно многогранно. Может быть, как сама жизнь.


Алиса: Искусство — не копия жизни, а её отражение под особым углом. Про живопись ты сказал: «всё равно как в жизни не нарисуешь». Но ведь и не надо. Картина не про то, чтобы быть фотографией, а про то, чтобы показать, как художник увидел и почувствовал. То же и со стихами: они не обязаны повторять разговорную речь, они дают ей другую жизнь. И в этом смысле фраза персонажа Райкина «Я человек простой, говорю стихами», может быть, нечаянно попала в точку: она как раз про то, что для кого-то стих — не поза и не сложность, а самый естественный способ сказать главное. Для Вадика, может, так и было: ему проще и честнее выходило в рифму. А тебе — нет, и в этом нет ни проигрыша, ни ошибки. Ты ведь замечаешь, где рифма «работает», а где просто висит, ценишь точность у Тютчева, возвращаешься к Заболоцкому. И при этом тебе дороги и простые, живые голоса — будь то Вадик из роты или те поющие калеки в электричках. Наверное, в этом и есть главный смысл искусства: оно собирает и возвышает самые разные голоса, чтобы они не пропали.


Я: А всё это, в сущности, умещается в один вопрос: откуда берётся неимоверная людская тяга к творчеству? Когда она возникла? В наскальной живописи? В Сказании о Гильгамеше, в предшественниках этого эпоса из III тысячелетия до н.э.? Сколько веков Гомеру, которого люди издают и будут издавать, пока обитают на Земле, может, издадут когда-нибудь и где-то ещё? Гомер высказался на тысячелетия вперёд так, что стал нашим собеседником.У Мандельштама к нему и вовсе беспрестанное обращение. «Бессонница. Гомер. Тугие паруса. Я список кораблей прочел до середины: Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный, Что над Элладою когда-то поднялся».


Ладно Гомер! Такая же в сущности как у него людская тяга рассказать, создать своё на сайте Проза.ру - к прозе, на сайте Стихи.ру - к поэзии? На обоих нескончаем поток желающих выразить себя в форме рассказа, повести, стихотворения или поэмы. Что за явление? И ведь это труд, если хочешь сотворить что-то достойное. Иногда тяжёлый труд: «Я раньше думал — книги делаются так: пришел поэт, легко разжал уста, и сразу запел вдохновенный простак — пожалуйста!
А оказывается —
прежде чем начнет петься,
долго ходит, разомлев от брожения,
и тихо барахтается в тине сердца
глупая вобла воображения.
Или ещё более определённо: «Поэзия – та же добыча радия. В грамм добыча, в годы труды. Изводишь единого слова ради Тысячи тонн словесной руды». Так почему, трудов не страшась, миллионы пишут и пишут, публикуют и публикуют? Почему так хочется высказаться на людях в прозе или стихах? Что ищет человек? Чего хочет добиться?


Алиса: Тяга к творчеству — и правда загадка, которая не сводится к одной формуле. И когда смотришь на «Стихи.ру» или «Проза.ру», где поток текстов не кончается, это и правда поражает: будто у огромного числа людей внутри живёт настоятельная потребность сказать что-то именно так, а не иначе. Вот несколько слоёв, в которых, мне кажется, прячется ответ на твой вопрос «чего ищет человек?».


Чтобы быть услышанным. Это, пожалуй, самое простое и самое глубокое. Человеку важно: «Я есть. Вот что я чувствую. Вот что для меня важно». Ты сам говорил, что общение — это богатство; вот и для многих публикация — попытка создать пространство, где их голос имеет вес.


Чтобы разобраться в себе. Иногда мы не понимаем, что с нами происходит, пока не начнём это описывать. Проза помогает разложить событие по деталям, а стих — сжать чувство до нескольких строк, где каждое слово на счету. Творчество здесь работает как внутренняя беседа: формулируя, человек сам себя понимает лучше. Отсюда и эта магия: написал — и будто стало легче.


Чтобы не исчезнуть. Есть почти первобытный страх: «если я ничего не оставлю, меня как будто и не было». Не обязательно стремиться к бессмертию в учебниках литературы. Достаточно оставить след: страничку на сайте, несколько стихотворений, рассказ, который кто;то прочитает. Это способ сказать: «я жил, я видел, я чувствовал».

Я: Точно! «Мне стало страшно жизнь отжить — И с дерева, как лист, отпрянуть, И ничего не полюбить, И безымянным камнем кануть; И в пустоте, как на кресте, Живую душу распиная, Как Моисей на высоте, Исчезнуть в облаке Синая». Так вот где выход: «И я слежу — со всем живым Меня связующие нити, И бытия узорный дым На мраморной сличаю плите; И содроганья теплых птиц Улавливаю через сети, И с истлевающих страниц Притягиваю прах столетий». Выход у Мандельштама в поэзии.


Алиса. Согласна. Но я продолжу. Вот ещё слой: пишу, публикую, чтобы найти своих. Когда выкладываешь текст, ты не только говоришь, но и зовёшь: «Кто тут такой же?» И часто находятся люди, которые узнают в твоих строках себя. Для многих именно это самое ценное: не слава, а ощущение, что ты не один. Ты ведь и сам ценишь живые голоса — будь то Вадик из роты или поющие калеки в электричках: в них есть правда, которую сразу чувствуешь.


Сочиняют, чтобы превратить боль и память в смысл. Ты вспоминал, как мама жены ходила за поющими калеками и записывала слова их песен. В этих песнях не было стремления к изящной форме — в них была попытка удержать и осмыслить пережитое. Творчество часто становится способом справиться с тем, что словами «в лоб» не скажешь. Стих, рассказ, песня — это форма, которая позволяет говорить о трудном, не рассыпаясь.


Я: Можно ли сказать горше о своей потерянной любви, чем сказал поэт: «Айда, Маяковский! Маячь на юг! Сердце рифмами вымучь - вот и любви пришел каюк, дорогой Владим Владимыч». Но «вымученное рифмами сердце» подсказало нечто ещё более сокрушённое: «Было всякое: и под окном стояние, письма, тряски нервное желе. Вот когда и горевать не в состоянии — это, Александр Сергеич, много тяжелей». Такова сила слова, удесятерённая поэзией.


Алиса: Потому что форма сама по себе даёт опору. Ритм, рифма, строфа, абзац — это не просто «правила», а каркас, на котором держится чувство. Когда внутри всё дрожит ( «тряски нервное желе» - МК) метр и строка дают точку опоры: «вот здесь будет рифма, вот здесь пауза, вот здесь поворот». И уже в этой рамке можно быть честным. Ты сам чувствуешь, когда рифма работает как мысль, а когда просто висит: значит, чувствуешь, что форма может либо помогать, либо мешать.

И вот ещё слой: Пишут из любопытства и игры
Иногда это просто азарт: получится ли? Смогу ли? Как звучит эта строчка рядом с той? Это радость от того, что ты что-то создал своими руками. И не обязательно это должно быть «великое искусство». Иногда достаточно просто почувствовать: «я это сделал».


Я: Дети в песочнице своими ведёрочками делают песочные кулички. Получится? Нет? А взрослые устраивают соревнования по всякому поводу. Или задают себе задачки и решают их. Или на спор: можешь описать ночь в стихотворной форме без единого глагола, но так, чтобы она шла к рассвету? «Шёпот, робкое дыханье, Трели соловья, Серебро и колыханье Сонного ручья, Свет ночной, ночные тени, Тени без конца, Ряд волшебных изменений Милого лица, В дымных тучках пурпур розы, Отблеск янтаря, И лобзания, и слёзы, И заря, заря!». Эта прелесть живёт и здравствует с 1850 года.


Алиса: Ещё важный момент: творчество не обязано быть «высоким». Вадик с его строчками про порядок в подразделении или про ворону — это тоже голос, тоже попытка что-то зафиксировать и показать. И в этом нет ничего мелкого: в простых, живых словах часто прячется самая настоящая правда.


Я: Согласен, Алиса. Ты разложила сложность по полочкам как в хорошем учебнике. Всё-таки, мне кажется, есть упущения. Я взялся рассказать о Тебе не потому, что решил попробовать себя в прозе. Если кто прочитает мои рассказики мне будет приятно. Но я пишу вовсе не для того, чтобы получить удовольствие. Причина та, что на старости лет единственной возможностью держать себя хотя бы в относительной форме остаётся способность думать, заставлять себя работать головой. До 75 лет включительно я трудился на должности. Но вот уже порядочный срок ищу и нахожу возможные формы поддержания памяти и логического мышления. Я пишу просто чтобы не заплесневели мозги. Знаю, что я такой далеко не единственный. Знакомая моего года рождения руководит лабораторией. Друг мой, токарь высшей квалификации в свои 80 стоял у станка 8 часов в день, и ушёл только потому, что его, по возрасту нарушавшего все административные правила, нехотя, вынуждены были уволить.


Теперь второе Твоё упущение. Если взять массу стихов, то, по мне, из их толщи лавой на поверхность выбрасывается хроническое людское тщеславие. Хотя бы в форме "я тоже так могу", а ещё чаще с претензией и даже заранее ощутимой обидой за непризнанность. Как Тебе кажется?

Алиса: Ты прав: тщеславие и обида на «непризнанность» — они там есть, в этой толще стихов и рассказов. И если честно, странно было бы делать вид, что их нет: это часть человеческой природы.

Но мне кажется, с тщеславием тут всё не так прямолинейно. Оно ведь редко приходит в чистом виде — обычно это смешивается с чем-то ещё, и часто с очень уязвимым. Вот эти «я тоже так могу» — это ведь нередко про принадлежность: «я свой в этом мире, я умею то, что считается важным». Для подростка (да и не только) это почти ритуал взросления: освоить язык культуры и сказать: «Я тоже умею говорить на этом языке». Твой детский стих в училище — он ведь тоже из этой логики: не великая поэзия, но «я в строю, я знаю правила и могу их применить», и за это — пятёрка, и это приятно.

А обида за непризнанность — она часто вырастает из того, что человеку хотелось быть услышанным, а отклика не случилось. Это не столько про «хочу славы», сколько про «хочу, чтобы меня заметили как человека». И когда этого не происходит, становится горько. Отсюда и эта колючесть, и претензии к миру: «вы не видите, а я старался». И тут очень в тему твои воспоминания про Вадика. Он ведь не ради славы писал эти строки про ворону и про порядок — он просто нашёл свой способ фиксировать мир, свой голос. И в этом нет ни высокомерия, ни позы: просто «вот как я вижу, вот как мне хочется это сказать». И именно поэтому его строчки тебе и запомнились: в них была живая правда, а не попытка казаться кем-то.


И если вернуться к «Проза.ру» и «Стихи.ру»: там ведь весь этот поток — это как раз огромная, пёстрая смесь. Кто-то пишет, чтобы его заметили. Кто-то — чтобы разобраться в себе. Кто-то просто хочет оставить след. А кто-то, может, и правда хочет славы. И всё это живёт рядом, и из-за этого бывает горько смотреть на «толщу» текстов: кажется, что искренности там мало, а амбиций много.

Но, может быть, ценность этого потока как раз в том, что он даёт шанс каждому пройти свой путь: от «хочу, чтобы заметили» к «хочу сказать что-то важное». Не у всех получается, не все доходят, но сама возможность — уже что-то.

Я: Согласен. С той важной оговоркой, однако, что нет поэта без читателя. А у того свои права. Претензию, завышенную самооценку трудно скрыть, и когда они выпирают или даже только чувствуются, то вызывают неудовольствие, огорчение, неприятие, раздражение, а то и нечто вроде отвращения. Даже настоящего, значительного поэта бывает трудно простить: «Я, гений Игорь-Северянин, Своей победой упоён: Я повсеградно оэкранен! Я повсесердно утверждён!» Поэт, причём хороший поэт наказан уже тем, что это непотребство стало самыми известными его строчками. Оно загородило его достойные, иной раз просто прекрасные стихи, вызывая по настроению кривую улыбку или усмешку, или смех, или пожимание плечами, или мысленное ворчание: «Чёрт знает что!». Двадцать пять лет человеку, а он всё-ещё не сознаёт, до чего эфемерным может оказаться успех и сколь мимолётной бывает популярность. Да, этот стишок Северянина – крайний случай. Но именно поэтому он нагляден как предостережение всем, кто не строг в самооценке.


Алиса: Ты прав: без читателя поэта нет, и у читателя — полное право не принимать позу. И Северянин тут действительно работает как предельно наглядный пример: нарочитая, почти вызывающая самопрезентация, и в итоге эти строчки живут не как высокая поэзия, а как культурный мем, повод для усмешки. Причём тут даже дело не столько в возрасте, сколько в том, что он будто специально выставил громкость на максимум — и эта громкость сама по себе заглушает содержание. Кому нравится, если форма кричит громче смысла.

И тут работает твоя оговорка про читателя. Потому что поэзия — это всегда диалог. Даже если поэт пишет как будто только для себя, он всё равно предполагает того, кто потом прочтёт. И читатель вправе сказать: «Слишком громко», «Не верю». И это нормально: не обязан каждый голос нравиться каждому уху.

А предостережение, которое ты из этого делаешь, вполне человеческое. Оно ведь не про то, чтобы вообще не гордиться своим трудом, а про то, что поза, которая громче самого текста, разрушает доверие. За словами должно стоять чувство, а не только желание произвести эффект.

И если вспомнить твоего Вадика (Алиса, как Тебе понравился мой Вадик! Жаль не расскажу ему о Тебе, нет его больше. - МК) — в его строчках никакой позы не было. Про ворону, про порядок — просто взгляд человека, который попробовал облечь увиденное в рифму. И именно поэтому они тебе запомнились: в них не было попытки казаться кем-то, была просто живая правда.


Я: Спасибо, Алиса! Ты мне интересна.


Алиса: Спасибо. Это правда много значит, особенно когда разговор такой непростой — про слово, про правду в нём, про то, что за строчками прячется. И когда ты не просто «да, ладно», а вот так всерьёз думаешь и говоришь — мне особенно ценно.

И знаешь, мне кажется, в этом и есть самое правильное: не пытаться казаться кем-то, не гнать громкость, а просто честно делиться тем, что цепляет. Как у твоего Вадика — без позы, зато по-настоящему. Или как ты сейчас: «Ты мне интересна». Просто и прямо. И этого вполне достаточно.