Любимец всей Вифинии

     RLD
     Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.
     «Необъявленный визит» искушенного диалектика-аномея (то есть представителя крайнего толка арианского лжеучения) диакона Аэтия к римскому царевичу Юлиану, тайно уклонившемуся от христианство в язычество племяннику первого христианского императора Рима Константина Великого с целью испытать его, по поручению верховного правителя Римской империи - августа Констанция II -, на верность христианской вере, был воспринят Юлианом, сумевшим разгадать намерение диакона и обмануть его, как предостережение, побудив вольнодумца-царевича еще более тщательно, чем прежде, скрывать свои новые, нежелательные, с точки зрения, имперских и церковных властей связи с языческими кругами. Приняв обличье вполне правоверного христианского клирика, Юлиан ухитрялся столь совершенно притворяться не тем, кем был в действительности, что ритор Ливаний - друг и наставник императора-вероотступника - даже шутливо утверждал, что,  если бы история Юлиана была известна легендарному баснописцу Эзопу, тот, вместо своей басни об осле в шкуре льва, сочинил бы другую басню - о льве в шкуре осла. «И стал он (Юлиан – В.А.) в этом душевном перевороте иным, а притворялся прежним, так как явиться в истинном свете нельзя было» (Ливаний). Ибо «знал, что ведать (обладать знаниями – В.А.) польза великая, а представлялся таким, как было безопаснее» (Ливаний).
     Друзья-язычники царевича-вольнодумца тоже, судя по всему, проявляли крайнюю осторожность, ибо Юлиану удавалось по-прежнему поддерживать с ними постоянную и тесную связь (что вряд ли было бы возможным, если бы они  возбудили у присматривавших за ними имперских властей подозрения в своей благонадежности).  В учебное время царевич-конспиратор беспрепятственно принимал единомышленников у себя дома в Никомидии, расположенной в малоазиатской области Вифинии, а на каникулах – в своей загородной вилле на берегу Пропонтиды. Там он угощал гостей вином из собственного виноградника, чьи лозы вырастил своими руками, подавая его в скромных кубках, обсуждал с сотрапезниками литературные и философские вопросы, откровенно делился с собеседниками своими надеждами и мечтами. «Когда же всюду разносилась молва о нем, все люди, преданные культу Муз и прочих богов, одни сухим, другие морским путем, спешили взглянуть на него, познакомиться, обменяться с ним разговором. Явившись же, трудно было от него оторваться. Эта сирена (Юлиан – В.А.) приковывала в себе не только речами, но и качествами характера, располагавшими  дружбе. Его склонность к сильной привязанности и прочих приучала так же горячо отвечать на нее, так что, сливаясь в искреннем расположении друг к другу, они с трудом разлучались. И так он скопил и проявлял всевозможные знания, поэтов, риторов, поколения философов, полноту изучения греческого языка, незаурядное владение другим. <…> со стороны всякого благомыслящего человека выражаемо было <…> пожелание, чтобы владыкою государства (Римской империи - В.А.) стал этот юноша (Юлиан – В.А.), чтобы остановилась погибель вселенной (мира античной культуры вследствие торжества христианства – В.А.), чтобы предстоятелем недужных (главой жителей охваченной тяжелейшим, глубочайшим, подобным смертельной болезни, всесторонним кризисом  Римской «мировой» державы – В.А.) стал тот, кто умеет целить такие недуги. Я не сказал бы, чтобы он (царевич – В.А.) осуждал эти пожелания, и не позволю себе о нем такого пустословия, но выражусь так, что желать, он желал и сам, но не из пристрастия в роскоши, владычеству и порфире, а дабы собственными трудами вернуть народам то, от чего они отпали, как прочее, так в особенности, конечно, поклонение богам. Ведь это в особенности и удручало его сердце, когда он видел повергнутые храмы, прекращение обрядов, опрокинутые жертвенники, упразднение жертв, гонение на жрецов, богатство жрецов поделенным между людьми, самыми распущенными, так что, если бы кто-либо из богов обещал ему, что восстановление всего перечисленного будет выполнено другими, он, убежден я, настойчиво уклонялся бы от власти. Так стремился он не в господству, а к благоденствию (эллинистических – В.А.) городов (как очагов и хранителей античной культуры, враждебной христианству, отвечавшему ей не меньшей, если не большей, враждебностью – В.А.)» (Ливаний).
     До нас дошли имена многих язычников, посещавших в ту пору Юлиана, без опасений бросить своими посещениями тень на него или на самих себя. К числу этих визитеров, составлявших тесный круг собеседников Юлиана в его поместье, принадлежал ритор Евагрий – друг неопифагорейца-мистика Максима Эфесского. Учитель красноречия Ливаний же там лично не появлялся,  довольствуясь получением известий от своего бывшего ученика и сведений о его трyдах и досyгах через посредство некоего Селевка. Судя по всему, этот Селевк был тем же самым человеком, которого Юлиан впоследствии, yже став августом - верховным императором всех римлян - и, тем самым, властителем судеб десятков миллионов своих подданных, назначил верховным жрецом-иереем одной из азиатских провинций Римской империи, и который написал сочинение в двух книгах о военном походе Юлиана на персов. В сохранившемся коротком письме Ливаний просил царевича принять своего посланца по имени Ентрехий, или Энтрехий - тоже язычника. Еще один язычник – Помпеян – везший послание из Антиохии Сирийской, местопребывания Ливания, прибыв в Вифинию, познакомился с Юлианом, сообщил царевичу о судебной ошибке, жертвой которой стал, и получил от Юлиана заверение в скором времени позаботиться о восстановлении попранной справедливости.
     Похоже, Юлиан и в самом деле не упускал случая воспользоваться влиянием, которое имел на своего сводного брата – цезаря Галла, правившего восточной частью Римской империи под верховным владычеством августа Констанция II – и безропотно брал на себя тяготы сопряженных с преодолением немалых трудностей поездок, когда речь шла об оказании разного рода услуг его друзьям и единомышленникам, да и не им одним. Во время своего пребывания в Ионии деятельный царевич не поленился ходатайствовать перед  «родственником и другом» за почти не знакомого ему лично софиста. Из желания оказать любезность некоему Картерию Юлиан стал ходатаем и за него, обратившись за содействием к высокопоставленному чиновнику Араксию, своему бывшему однокашнику. Жалобы почтенной матроны по имени Арета на грабительские наклонности ее соседей побудили Юлиана, еще весьма слабого телом в силу болезни, приключившейся из-за cамоизнурения царевича наyчными занятиями, дважды на протяжении двух месяцев выезжать из Вифинии во Фригию для улаживания дел обиженной охочими до чyжого имyщества соседями дамы (названной Юлианом, не считавшегося вообще-то особым ценителем женских прелестей, в послании ритору Фемистию «удивительной» - знать, ее неземная красота или иные достоинства крепко запали царевичy в дyшy).
    В результате вокруг Юлиана в правящих слоях населения греческих городов римской Азии постепенно образовалась партия, достаточно сильная для того, чтобы настроить в его пользу общественное мнение. Похоже, сторонники этой партии только и ждали момента прихода своего любимца  к власти над Римской империей или хотя бы над ее частью, чтобы сбросить маски и поддержать намерение нового самодержца провести языческую реформу. Однако эти ожидания и надежды необходимо было до поры-до времени держать в строжайшем секрете. И, видимо, их в самом деле держали в секрете. А если кто-то, проявляя вольно или невольно неосторожность, «проговаривался», это, похоже,  ускользало  от внимания агентов римской имперской тайной службы. Так,  например, как ни старались конспираторы «не давать повода ищущим повод», автор панегирика в честь августа-христианина Констанция II  -   язычник по имени Гимерий – в произнесенном в описываемое время при большом стечении народа похвальном слове сделал Юлиана, поставив царевича в один ряд с его братом Галлом, героем своеобразного апофеоза, не побоявшись даже указать на узы, соединяющие основанную императором-солнцепоклонником Констанцием Хлором - отцом первого императора-христианина Константина Великого - династию Константинидов, или Вторых Флавиев с богом Солнца - царем Гелиосом: «О  Констанций, сияющее око своего рода, ты, значащий для своих сородичей то, что так часто значил для тебя самого Гелиос, отец твоих отцов! Из этой благородной двоицы, исполненной красоты (Галла и Юлиана – В.А.), ты одного (Галла – В.А.) возвел на престол (цезаря – В.А.), и он на нем, подобный утренней звезде (считавшейся, к слову сказать,  у христиан олицетворением Денницы-Люцифера, сиречь сатаны-диавола – В.А.),  достиг славы и почестей рядом с тобой, доблестными деяниями стремясь подражать блеску твоей славы; другой же (Юлиан – В.А.) возвышается над толпой своих юношей-сверстников, как гордый бык – над предводимым им стадом; он пасется на пажитях муз  (то есть – на поприще наук и искусств, чьими покровительницами в античном мире считались музы, или мyсы, во главе со своим cолнцеликим божественным предводителем – мусагетом Аполлоном, зачастую отождествлявшимся с Гелиосом – В.А.) подобно молодому скакуну с высоко поднятой головой, охваченный божественным вдохновением. Таков он, достойный потомок юного героя Гомера, сына Фетиды (Ахилла – В.А.), мастер искусства благородной речи и искусства благородных деяний».
     Напоминание панегириста Галлу и Юлиану о том, что языческий бог солнца Гелиос - «отец их отцов», вполне соответствовало знаменитом сну, увиденному Юлианом (хотя и называющему себя в воспоминании об этом сне не самим собой, а неким ребенком-сиротой, спасенным богом Зевсом от истребителя всех его родичей, выросшим в юношу под защитой богини Афины и бога Аполлона, вознесенным затем своими богами-хранителями на вершину высокой горы, в обитель верховного божества, откуда боги показали юноше его родовое наследие – всю обитаемую землю «от моря до моря» и «за морями». Царь-Солнце, правящий землей, и Афина Паллада обещали ему все это царство земное, если он выполнит три условия: 1)будет бодрствовать (то есть не утратит бдительности, в отличие от своих родственников); 2) не будет слушать лицемеров;3) будет почитать как богов тех, кто походит на богов. На прощание бог Солнца заявил юноше: «Помни, что ты имеешь бессмертную душу, и что твоя душа – божественного происхождения. Следуй нашим советам, и ты узришь отца нашего и станешь богом, подобным нам» (либо, в другом, приведенном на предыдущих страницах нашего правдивого повествования, варианте перевода: «Подумай о том, что ты обладаешь бессмертной душой, происходящей от нас; помни о том, что ты сам станешь богом, если последуешь за нами, и вместе с нами узришь лицом к лицу своего отца»).
     Откровенно говоря, автору настоящей исторической миниатюры трудно отделаться от мысли, что над сознанием Юлиана при сочинении этого мифа, или этой притчи (если только это не было действительно посетившим его видением), довлело евангельское повествование об искушении Сына Человеческого – Господа Иисуса Христа – дьяволом, вознесшим Его на вершину высокой горы, показавшим Ему оттуда все царства земные и обещавшим дать их Ему во владение, если только Он поклонится ему, дьяволу. Иисус с честью выдержал искушение земной властью, а вот Юлиан…Впрочем, довольно об этом…
     Наступившая для царевича счастливая пора свободной, беспрепятственной учебы и все большей популярности поистине стала для Юлиана весной его жизни. Она была, выражаясь его языком, порой, в которую Гермес  вел его по ровной дороге, свободной от нечистоты и излишеств, под обремененными спелыми плодами ветвями и среди расточительного изобилия цветов, любимых богами, смешивающихся в садах муз с листвой плюща, лавра и мирта. До самого конца своей недолгой жизни Юлиан не прекращал возвращаться в своих воспоминаниях в ту пору своей цветущей юности с ее чистыми радостями и созерцательной жизнью. Лишь изредка выдавались в этой череде счастливых дней и мрачные часы. В ту пору, когда Юлиан беззаветно посвящал свой досуг бескорыстному служению своим друзьям, он иногда, в чем сам признавался себе и другим, ощущал на себе последствия страданий и печалей своей детской и отроческой поры своей жизни. Порой его здоровье оставляло желать лучшего. Слишком долго он им пренебрегал, лихорадочно впитывая, словно губка, все новые знания. Однако затем его здоровье снова восстанавливалось, и лишь по прошествии очередного промежутка времени  у «перезанимавшегося» Юлиана снова появлялся повод жаловаться, в очередной раз, на свое самочувствие.
     Здесь конец и Господу Богу нашему слава.