Порядочные люди. Глава 2

ГЛАВА ВТОРАЯ

На улице Ардатов не сразу вызвал машину.
После некоторых семей полезно немного пройти пешком. Это предохраняет от поспешных выводов и желания выпить раньше обеда.
Он пошёл по Чистопрудному бульвару в сторону Мясницких Ворот.
Москва окончательно проснулась.
Трамваи проходили вдоль бульвара, в кофейнях занимали столики, курьеры на электровелосипедах выполняли свой ежедневный долг перед отечественной демографией, проезжая между автомобилями с уверенностью людей, которым двадцать лет и поэтому ничего не может случиться.
На скамейке пожилой мужчина кормил голубей.
Рядом женщина выгуливала собаку размером с небольшую мочалку.
Собака была одета лучше мужчины.
Москва вообще была городом, где социальное положение иногда легче определялось по животному.
Ардатов шёл медленно.
Разговор у Тихомировых ему не понравился.
Дело — понравилось.
Это были разные чувства, и путать их профессионалу не следовало.
За годы практики Ардатов заметил, что хороший наследственный спор начинается совсем не с завещания. Завещание — это уже результат. Настоящая история обычно происходит раньше: за обедами, семейными праздниками, больничными дверями, неотвеченными звонками, вторыми браками, старыми обидами и фразами «мне от него ничего не нужно», после которых человеку почему-то требовался особенно хороший адвокат.
Пётр Игнатьевич умер одиннадцать дней назад.
Завещание составил за восемь месяцев до смерти.
Для семьи эти восемь месяцев теперь имели все шансы превратиться в самостоятельную историческую эпоху.
Ардатов хорошо знал эту механику.
Сначала покойный просто стареет. Потом составляет неудачное завещание. И вдруг выясняется, что последние годы он был совершенно другим человеком, ничего не понимал, всех подозревал, плохо спал и однажды положил очки в холодильник.
Если же завещание устраивало родственников, те же самые обстоятельства назывались «возрастом».
Человеческая память вообще необыкновенно чувствительна к имущественным вопросам.
Ардатов остановился перед пешеходным переходом.
Его больше занимал не Михаил Петрович.
Михаил был понятен.
Понятные люди не обязательно бывают хорошими. Просто с ними удобнее.
Он хотел изменить результат завещания и уже подбирал для этого нравственное объяснение. Возможно, искренне. Люди редко лгут себе целиком. Обычно они смешивают правду с удобством примерно в той пропорции, которая позволяет утром спокойно бриться.
Елена была сложнее.
Её раздражала не только потеря денег. Деньги можно было бы назвать.
Она называла «нелогичность».
Значит, её оскорбляла сама расстановка мест.
Для Елены завещание было не столько финансовым документом, сколько последней отцовской табелью об успеваемости.
И оценка ей не понравилась.
Максим пока нравился Ардатову больше остальных.
Не нравился как человек — для этого они были слишком мало знакомы.
Нравился как явление.
В двадцать два года корысть ещё часто обладает здоровой непосредственностью. Молодой человек хотел понять, получит ли он больше денег. Его мать и дядя хотели того же, но уже имели образование, опыт и достаточный словарный запас, чтобы называть это восстановлением справедливости.
С возрастом человек вообще редко становится бескорыстнее. Он просто начинает лучше формулировать.
Загорелся зелёный.
Ардатов перешёл дорогу.
И всё-таки ни Михаил, ни Елена, ни Максим не были главной странностью сегодняшнего утра.
Главной странностью была Мария Васильевна.
Вернее, то, как о ней говорили.
Сорок лет возле одного человека. Почти вся взрослая жизнь.
Она знала квартиру лучше детей хозяина, помнила его привычки, фотографии, бумаги, болезни. Пётр Игнатьевич доверял ей настолько, что отдельно велел не трогать серую папку. И всё равно для семьи она оставалась женщиной, которую следовало «разумно отблагодарить».
Ардатов усмехнулся.
Слово «отблагодарить» вообще удобно тем, что сумму благодарности всегда назначает благодарящий.
Сам покойный, судя по всему, решил воспользоваться правом голоса.
Это родственникам и не понравилось.
Но была ещё одна вещь.
Ардатов остановился.
Перед ним прошёл трамвай.
Он машинально проводил его взглядом и только потом достал телефон.
Копию последнего завещания Михаил прислал ему ещё накануне вечером.
Ардатов открыл файл.
Несколько секунд пролистывал страницы.
Михаил Петрович Тихомиров, Елена Петровна Островская, Максим Александрович Островский, Мария Васильевна Перова…
И ещё одно имя.
Анна Павловна Обухова.
Ардатов перечитал его.
Потом убрал телефон.
Вот что ему не нравилось.
За всё утро имя Анны Обуховой не прозвучало ни разу.
Ни разу.
Трое родственников почти час объясняли человеку, которого пригласили разбираться с завещанием, насколько странным было это завещание.
Они обсудили состояние отца, лекарства, сон, его характер, Марию Васильевну, доли, кражу денег водителем, справедливость, разумные пределы благодарности, даже ночной поход Михаила по кабинету покойного успел стать достоянием общественности.
Анну Павловну Обухову никто не упомянул.
Это уже было не забывчивостью. Три человека редко забывают одного и того же человека одновременно. Особенно когда этот человек присутствует в завещании.
Ардатов снова пошёл.
Москва вокруг занималась собственными делами и совершенно не интересовалась покойным профессором Тихомировым.
В этом заключалось одно из её самых приятных качеств.
Человеку могло казаться, что сегодня рухнула его жизнь, семья и представление о справедливости, а в соседней кофейне всё равно спрашивали, обычное ему молоко или кокосовое.
Столица умела возвращать трагедиям правильный масштаб.
Ардатов дошёл до небольшой кофейни и вошёл.
Заказал американо без сахара и сел у окна.
Кофе он обычно пил не потому, что любил. Просто общество относилось с подозрением к мужчине, который долго сидит один за столом без всякой причины. С чашкой человек уже выглядел занятым.
Ардатов снова открыл завещание.
Теперь — внимательно.
Сам документ пока не давал ему почти ничего. Именно это Михаилу было бы труднее всего объяснить.
В массовом представлении завещание почему-то существует для того, чтобы родственники проверяли его на справедливость. В действительности человек как раз составляет завещание потому, что хочет сам решить судьбу своего имущества.
Иногда разумно, иногда глупо, иногда из любви, иногда из благодарности, иногда из обиды, иногда просто потому, что в восемьдесят лет наконец появилось достаточно свободного времени вспомнить всё, что родственники говорили ему последние тридцать.
Закон не требовал от завещателя быть приятным человеком.
И уж тем более хорошим отцом.
Ардатов увеличил страницу на экране.
Самое интересное находилось не в последнем завещании, а в предыдущем.
Копию старого документа он видел утром всего несколько минут, но основные положения успел запомнить. Там распределение было другим. Значительно более выгодным семье.
Оттого Михаил и называл его естественным.
Наследники вообще быстро привыкают считать естественным всё, что написано в их пользу.
Но юридически старое завещание имело значение ещё по одной причине.
Если последнее будет признано недействительным, просто взять имущество и разделить его «по справедливости» не получится.
В игру вернётся прежняя воля Петра Игнатьевича.
И тогда положение каждого из сидевших сегодня в гостиной изменится по-разному.
Ардатов вспомнил Максима.
«Если его отменят, я получу больше?»
Вопрос был значительно умнее, чем казался.
Надо будет посмотреть прежний текст ещё раз.
Не потому, что Ардатов забыл содержание.
Потому что память адвоката отличается от памяти клиента одним полезным свойством: первой запрещено доверять.
Он сделал глоток.
Кофе был плохой. Цена — хорошая. В Москве это называлось концепцией.
Телефон завибрировал.
Пришло сообщение от Михаила.
«Константин Львович, отправил документы, которые вы смотрели. Если потребуется ещё что-то — напишите».
Ардатов открыл почту.
Четыре вложения, медицинские бумаги, старое завещание, несколько документов на имущество.
Он скачал старое завещание.
Теперь можно было читать не по диагонали.
Ардатов начал с конца.
Привычка.
Большинство людей начинают документ с первой страницы и к последней уже теряют волю к жизни. Юристы часто поступают наоборот.
Он проверил дату, реквизиты, формулировки, состав наследников. Затем прочитал ещё раз.
Положение Максима действительно отличалось.
Если последнее завещание отпадёт и наследование пойдёт по его изначальной версии, молодой Островский окажется в ином положении. Так что интересы Максима и его матери нельзя было автоматически складывать в одну папку только потому, что они приехали из одной семьи.
С Михаилом было ещё очевиднее.
Ардатов отложил телефон.
Первое решение принято.
Никакого «представляем семью». Таких клиентов у него уже было достаточно. Семья существует дома. В деле существуют доверители. Их интересы либо совпадают, либо люди просто ещё не успели это выяснить.
Он вернулся к старому завещанию.
Мария Васильевна там тоже была.
Ардатов нахмурился.
Вот это уже интереснее.
Не в нынешнем объёме. Но была.
Следовательно, появление Перовой среди наследников нельзя было объяснить внезапной переменой характера Петра Игнатьевича восемь месяцев назад.
Он собирался оставить ей имущество и раньше.
Меньше — да. Но собирался.
Ардатов перечитал соответствующий фрагмент ещё раз.
Значит, Михаил и Елена спорили не с самой идеей. Они спорили с размером.
Это было значительно человечнее. И значительно хуже для красивой версии о внезапном безумии отца.
Ардатов сделал ещё глоток кофе.
Люди редко возражают против принципа, пока сумма достаточно маленькая.
Он открыл последнее завещание.
Анна Павловна Обухова.
В прежнем документе её не было. Вот настоящее изменение. Не Мария. Анна.
Ардатов положил телефон экраном вниз.
Теперь утренний разговор выглядел иначе.
Елена сама назвала Марию Васильевну «посторонним человеком». Михаил охотно развил тему. Максим спорить не стал. Но все трое дружно обошли человека, которого в старом завещании вообще не существовало.
Любопытно. Очень любопытно.
Ардатов не любил слово «подозрительно». Оно слишком рано превращает наблюдение в вывод. Адвокат, который на второй час дела уже всё понял, обычно просто ещё не понял, сколько всего он не знает.
Но слово «интересно» вполне подходило.
Он снова взял телефон.
На фотографии в кабинете была неизвестная женщина. Возраст снимка определить точно он не мог. Пётр Игнатьевич там был значительно моложе. Рядом стоял молодой Михаил. Женщина тоже была молода.
Может ли это быть Анна Обухова?
Может.
Может ли не быть?
Ещё легче.
Из четырёх человек на фотографии Ардатов уверенно знал только двоих.
Тем не менее Михаил узнал снимок. И солгал. Не о завещании, не о деньгах, не о лекарствах, о старой фотографии.
Иногда мелкая ложь интереснее крупной. Крупную человек заранее готовит, мелкая выскакивает сама.
Телефон снова завибрировал.
Теперь звонил Михаил.
Ардатов посмотрел на экран несколько секунд и ответил.
— Да, Михаил Петрович.
Голос Михаила был гораздо спокойнее, чем в квартире.
— Константин Львович, документы получили?
— Получил.
— Отлично. Я просто хотел уточнить: когда сможете сказать, берётесь вы или нет?
Ардатов посмотрел в окно.
На другой стороне бульвара девушка пыталась одновременно разговаривать по телефону, держать стакан и управлять поводком. Собака, скажем, относилась к переговорам скептически.
— Когда пойму, за что именно предлагаете взяться, — ответил Ардатов.
На другом конце наступила короткая пауза.
Михаил произнёс уже суше:
— Мне казалось, утром мы это обсудили.
— Утром вы предложили мне оспорить завещание. Оснований для этого пока не показали.
— Для того вы и нужны, чтобы их установить.
Ардатов улыбнулся.
Вот эту фразу он слышал много раз. Некоторые клиенты представляли юриста человеком, который спускается в подвал законодательства и возвращается оттуда с нужным основанием.
— Нет, Михаил Петрович, — спокойно сказал Ардатов. — Я могу установить факты и оценить их юридическое значение. Основания не изготавливают по заказу.
Михаил снова замолчал.
— Хорошо, — наконец сказал он. — Что вам нужно?
Ардатов мог перечислить документы, медицинские карты, обстоятельства составления завещания, контакты лечащих врачей, сведения о предыдущих распоряжениях.
Он не стал.
— Кто такая Анна Павловна Обухова?
На другом конце ничего не произошло.
Именно это и было ответом.
Люди, которым нечего скрывать, обычно начинают говорить почти сразу. Люди, которым есть что скрывать, сначала выбирают версию.
— Давняя знакомая отца, — произнёс Михаил.
Ардатов взял чашку.
— Насколько давняя?
— Очень.
— Семья её знала?
Пауза стала короче.
— Да.
— Тогда почему сегодня её имя никто не произнёс?
Михаил Петрович ответил не сразу.
— Не дошли.
Ардатов посмотрел на экран телефона, будто мог увидеть собеседника сквозь него.
За час они дошли до сердечной недостаточности, психического состояния, Марии Васильевны, разумных пределов благодарности и ночного обыска кабинета.
До Анны Обуховой не дошли.
Москва была большим городом. Путь мог занять время.
— Понятно, — сказал Ардатов.
— Константин Львович, — быстро добавил Михаил, — я бы не стал придавать этому отдельного значения.
— Чему?
— Обуховой.
Ардатов ничего не сказал.
Михаил продолжил сам:
— Там старая история.
Вот теперь стало совсем интересно.
— Какая?
— Семейная.
— Анна Павловна член семьи?
— Нет.
— Тогда почему история семейная?
Опять пауза.
Ардатов дал ей пожить.
— Это долго объяснять, — сказал Михаил.
— У нас наследственное дело, Михаил Петрович. Здесь почти всё долго объяснять.
— Я расскажу при встрече.
— Хорошо.
Ардатов уже собирался закончить разговор, когда Михаил добавил:
— И ещё.
— Да?
Голос Михаила стал тише.
— Пока не связывайтесь с ней.
Ардатов поставил чашку.
— С Анной Павловной?
— Да.
— Почему?
— Просто прошу.
Ардатов задумался.
Просьба сама по себе была любопытнее объяснения.
— Михаил Петрович, — сказал он, — вы всё ещё разговариваете со мной так, будто я уже ваш адвокат.
— А разве нет?
— Нет.
— Но вы изучаете документы.
— Потому что решаю, стоит ли становиться вашим адвокатом.
Михаил ничего не ответил.
Ардатов продолжил:
— И пока вы помогаете мне принимать решение значительно быстрее, чем думаете.
Он попрощался и отключил телефон.
Разговор занял четыре минуты. Полезного в нём было примерно на три с половиной. Прекрасный результат.
Ардатов допил кофе.
Теперь дело выглядело следующим образом.
Первое — Пётр Игнатьевич не внезапно решил отблагодарить Марию Перову. Она фигурировала уже в прежнем завещании. Второе — Анна Обухова появилась только в новом. Третье — В семье знали Анну и не хотели о ней говорить. Четвертое — Михаил не хотел, чтобы Ардатов с ней связывался. И, наконец, пятое — сам Ардатов до этого момента связываться с ней не собирался.
Последнее обстоятельство беспокоило его больше всего. Запреты обладали тем же недостатком, что закрытые двери: иногда за ними ничего не было, но проверить хотелось всё равно.
Ардатов убрал телефон.
Он терпеть не мог любопытство в работе.
Любопытный адвокат легко превращается в сыщика, сыщик — в участника событий, а участник событий очень быстро начинает принимать чужие проблемы за свои. Это непрофессионально. Кроме того, плохо влияет на выходные.
Он встал, выбросил стакан и вышел на улицу.
Его рабочий кабинет находился недалеко, и Ардатов решил пройти пешком.
По дороге позвонили два клиента. Одному требовалось перенести встречу. Второму — срочно поговорить. Срочно у второго означало вопрос, который он откладывал три недели.
Так происходило часто. Человек способен месяцами создавать проблему и потом искренне требовать от юриста решить её до обеда.
К одиннадцати Ардатов был на работе.
Кабинет его выглядел именно так, как и должен был выглядеть кабинет человека, зарабатывающего на чужих конфликтах: спокойно. Никакой тяжёлой мебели, золотых весов правосудия, никаких латинских изречений на стенах.
Ардатов считал, что юрист, повесивший над столом «Dura lex, sed lex» , должен либо снять табличку, либо хотя бы перестать брать гонорар за поиск исключений.
На столе лежали три дела. Тихомиров был четвёртым. Пока — потенциально.
Ардатов включил компьютер и снова открыл присланные документы.
На большом экране старое завещание читалось лучше.
Он внимательно сверил его с новым.
Не суммы, не доли. Логику. Это было важнее.
Старый документ выглядел так, как обычно выглядят завещания людей, которые хотят сохранить мир после смерти.
Дети, внук, небольшая благодарность человеку, много лет находившемуся рядом. Всё понятно. Всё объяснимо. Всё удобно.
Новое завещание мир не сохраняло. Оно что-то сообщало, причём довольно настойчиво. Пётр Игнатьевич не просто передвинул цифры, он изменил иерархию людей. Именно это почувствовала Елена. Поэтому она говорила не о деньгах, по крайней мере, не только о них.
Её отец своей последней волей будто исправил список тех, кто, по его мнению, имел значение в его жизни. Такое прощают значительно труднее, чем потерянную сумму.
Ардатов откинулся в кресле.
Вот теперь он впервые задумался не о наследниках.
О Петре Игнатьевиче.
Каким человеком надо быть, чтобы за восемь месяцев до смерти полностью пересмотреть собственное завещание? Испуганным? Больным? Обиженным? Влюблённым? Или просто человеком, который наконец решил, что времени на семейную дипломатию больше нет?
Старость вообще предоставляет человеку одну редкую свободу — можно перестать строить долгосрочные отношения.
Пётр Игнатьевич, возможно, ею воспользовался.
Ардатов увеличил страницу.
Анна Павловна Обухова.
Имя ничего ему не говорило. Пока не говорило. Он не стал искать её в интернете. Не потому, что не мог. Потому что интернет создаёт опасное ощущение знания. Пять фотографий, должность, место работы, страница в социальной сети — и человеку кажется, что он уже понял другого человека. Ардатов предпочитал сначала услышать историю. Особенно когда три человека одинаково старались её не рассказывать.
Он сделал заметку:
«Обухова. Отдельно».
Под ней:
«Серая папка».
Потом:
«Фото».
И ещё ниже:
«Почему Михаил соврал?»
Посмотрел на лист.
Четыре строки.
Ни одна пока не имела прямого отношения к возможности признать завещание недействительным.
Это его устраивало.
Настоящая причина судебного дела и причина, которую пишут в исковом заявлении, нередко знакомятся только в кабинете адвоката.
Ардатов закрыл документ.
Телефон лежал рядом. Экран загорелся. Сообщение. Номер незнакомый.
Он прочитал.
«Добрый день, Константин Львович. Меня зовут Анна Павловна Обухова».
Ардатов не двинулся.
Следующая строка появилась через несколько секунд.
«Полагаю, сегодня утром вы были у Тихомировых».
Ардатов медленно отложил ручку.
Третье сообщение:
«Если Михаил Петрович уже попросил вас со мной не разговаривать, значит, мы с вами обязательно должны встретиться».
Ардатов перечитал сообщение два раза.
Потом улыбнулся.
Не потому, что было смешно. Хотя немного было.
До десяти утра он не собирался разговаривать с Анной Обуховой.
В десять пятьдесят Михаил попросил его этого не делать. В одиннадцать Анна Обухова предложила встретиться. Дело развивалось значительно быстрее, чем позволяли приличия.
Ардатов посмотрел на четыре строки в блокноте.
И дописал пятую:
«Откуда у неё мой номер?»
Телефон снова завибрировал.
Анна Павловна прислала ещё одно сообщение. На этот раз короткое.
«И да. Серую папку Михаил Петрович не крал».
Ардатов перестал улыбаться.
Он прочитал фразу ещё раз. Потом ещё.
О серой папке при нём говорили только в квартире.
Анны Обуховой там не было.
По крайней мере, Ардатов её не видел.
За окном кто-то несколько раз нажал на автомобильный клаксон.
Телефон лежал на столе.
Ардатов смотрел на сообщение.
Некоторые дела приходится брать из-за денег. Некоторые — из-за профессионального интереса. А некоторые в определённый момент просто перестают спрашивать разрешения.
Ардатов взял ручку.
Возле пятой строки поставил знак вопроса.
Потом подумал и рядом написал шестую:
«Кто тогда взял?»