Гротвинский эксперимент. Глава 28

ГЛАВА 28.
Татьяна нашла Александра слишком занятым, чтобы к нему подходить: ресторанный зал буквально ломился от посетителей, требовавших немедленного обслуживания. Официанты метались между столиками, как шестерёнки в перегруженном механизме, а Угольков, казалось, успевал быть сразу в трёх местах — принимал заказы, уносил тарелки и на ходу успокаивал недовольных гостей. Соколовская лишь издали помахала ему рукой и, поймав его усталый, но благодушный кивок, ушла в общежитие.
Её «гостинка» выглядела уже обжитой. На подоконнике выстроились в ряд три горшка с геранью — единственные растения, которые у неё приживались. На стене висела выцветшая репродукция картины Айвазовского, которую она купила на барахолке за копейки, но любила за ощущение простора, так не хватавшего в этой комнате. Едва присев на диван, Татьяна сразу провалилась в сон. Акклиматизация к местному климату и постоянное нервное напряжение давали о себе знать. Сон накрыл её, как тяжёлое одеяло, и даже вечерний шум большого общежития не мог его прогнать.
Соколовская открыла глаза только в час ночи, когда Угольков наконец пришёл с работы. Он принёс полбутылки французского шампанского — по случаю какой-то отменённой брони — и остатки еды, которая осталась невостребованной: ломтики запечённой утки, корзиночку с мини-пирожными, тарелку с тонко нарезанным сыром. Для Татьяны и Александра такие вечера были настоящим праздником: позволить себе что-нибудь «этакое» они не могли, и эти случайные угощения становились маленьким торжеством посреди серых будней.
Уставший Александр с облегчённым вздохом плюхнулся на диван рядом с Татьяной. Они накрыли импровизированный стол, постелив старую газету на два шатких стула, чьи ножки давно смирились с неровностями пола и лишь слегка покачивались при каждом движении. Татьяна достала из шкафа два пластмассовых стаканчика — один с едва заметным сколом, другой с потёртой надписью «Олимпиада 80» — и разлила шампанское. Пузырьки лениво поднимались к поверхности, и на мгновение комната будто стала чуть светлее.
Они принялись с удовольствием есть и пить, обмениваясь шутками, которые в этот поздний час звучали особенно весело. Усталость отступала, растворяясь в простых радостях: в хрусте поджаренного хлеба, в терпком вкусе сыра, в лёгкой щекотке пузырьков на языке.
— А что ты написал в блокноте Синеокова, что он аж «глаза выпучил»? — смеясь, спросила Татьяна, откинувшись на спинку дивана.
— Да так, ерунда, — отмахнулся Угольков, но в его глазах мелькнуло удовлетворение человека, который знает, что сделал нечто важное. — Синеоков и Воронин получали образование, когда о программировании ещё «корова не мычала». Они думают, что, раз они умные, то им создать последовательность машинных команд для работы ТОКОМАКа — раз плюнуть. На самом деле, и ты это знаешь, не всё так просто. Тем более для квантового процессора. Я лишь набросал им алгоритм, облегчающий обработку состояний суперпозиции. Не знаю, почему они не допускают профессиональных программистов до «финального» процесса планируемого ими эксперимента. Хотят всё сделать сами по соображениям военной секретности? Или думают скрыть ото всех, в первую очередь от Логинова, что тайно работают над поиском доказательств разрабатываемой ими теории? Она называется «упорядочивание хаоса в движении частиц при наличии разумного начала».
— Что-что? Это очень интересно! Вот с последнего места, можно подробнее? Целая теория? — воскликнула Соколовская. Она уже наелась и теперь, откинувшись на спинку дивана с наполненным шампанским стаканчиком, смотрела на Уголькова горящими от любопытства глазами.
— Классическая физика оперирует четырьмя измерениями: тремя пространственными координатами и одной временной. Но некоторые учёные пишут о признаках существования в нашем мире ещё одного, четвёртого пространственного измерения, которое ведёт себя иначе, чем известные нам три. Признаки чего-то есть, но чего именно — одни догадки. Синеоков и Воронин выдвигают гипотезу, что это четвёртое измерение может быть обиталищем разумного начала. Именно оно удерживает от развала трёхмерную материю, «диктуя» ей известные нам законы физики. Дмитрий и Сергей предполагают, что если вступить с этим измерением в контакт и «договориться» с ним, можно экспериментальным путём получить частицу, которая до того не существовала. Скажем, бозон Хисса: до эксперимента её не было, а приписываемые ей функции в микромире исполнялись каким-то другим способом. Пока что человек не создаёт законы физики — он их только открывает. Синеоков и Воронин хотят изменить этот порядок: провести эксперимент, доказывающий, что можно не только регистрировать частицы, но и самим создавать их. Тем же способом, по их замыслу, удалось бы получить и гравитон, открытие которого так необходимо Логинову. Однако их смущает, что он напрямую увязывает своё эгалитаристское мировоззрение с «доктринально верной» гравитационной теорией. В случае контакта со вселенским разумом Логинов, по их мнению, обязательно поставит идеологию выше научного поиска, а идеологию и науку смешивать нельзя: вещи разного порядка дадут неочевидный результат. Но хочу тебе заметить: все мои рассуждения имеют отношение только к микромиру! А Синеоков и Воронин одержимы идеей изменить фундаментальные законы макромира силой мысли. Но это уже прерогатива не человека, а вселенной. Если она бесконечно существует в вечности и является первопричиной «большого взрыва», то именно в этой точке каждый раз обновляется по новым физическим принципам — надеюсь, более совершенным, чем в предыдущем «цикле». И этот порядок никакие физики с их установками не изменят, сколько бы ни старались! — сказал Угольков, напряжённо думая и машинально постукивая ногтем по краю стаканчика.
— Но, говоря о «разумном начале», ты определённо говоришь о Боге. У нас получается не научный, а теологический разговор. Если судить по тому, что я слышу, четвёртое измерение — место  божественной сущности. А также, по религиозным источникам, человеческих душ: частично при жизни, в полной мере — после смерти, — сказала Татьяна, глядя в окно, где за стеклом мерцали редкие звёзды, пробивающиеся сквозь городскую дымку.
— В какой-то мере, да. Все мы знаем о «святых» чудесах пророков и о «тёмных» делах колдунов. Первые просили о совершении чуда Бога, вторые — падших ангелов. Но, в отличие от древних мистиков, Синеоков и Воронин хотят влиять на наш мир здесь и сейчас — непосредственно, своим умом, минуя любых посредников, будь то «боги» или духи. Вот в чём их принципиальное отличие от последователей мистицизма и их научная новизна, — сказал Угольков, попивая шампанское, словно чай.
— А как они на практике собираются это сделать? — удивилась Соколовская.
— Для этого они хотят применить шлемы с датчиками. Во время эксперимента эти шлемы якобы позволят объединить человеческий мозг с квантовым компьютером и таким образом сделать то, что по определению невозможно. Объединённым сознанием Синеоков и Воронин намереваются войти в четвёртое измерение и стать его частью! — воскликнул Угольков, сам поражаясь тому, что только что рассказал. Его голос дрогнул, и в комнате на мгновение повисла тишина, нарушаемая только тихим тиканьем старых часов на полке.
— Где же они возьмут такие шлемы? — удивилась Татьяна. — Это заблуждение, их нет, и я не думаю, что когда-нибудь будут.
— Как нет? Мы с тобой уже сделали образец, Таня! Все эти наши «исследования» на коммерческом подряде по «поиску души»? Вроде как мы тянем время для финотдела, прикрываясь работой перед заказчиком, но, если копнуть глубже, выходит, что мы делаем нечто куда более важное. На самом деле мы совершаем очень нужную Логинову, Воронину и Синеокову работу, о которой настоящий заказчик даже не подозревает! Да мы и сами не знали, чем занимаемся, пока я сегодня, глянув в блокнот Синеокова, не понял! — воскликнул Угольков, и его глаза загорелись тем особенным светом, который бывает у людей, внезапно увидевших скрытый механизм мира.
— Если это правда, пожалуй, об этом говорить пока не стоит! А вдруг тему «шлема» из-за того, что мы слишком умные и догадливые, у нас заберут? Если эксперимент Синеокова — Воронина пройдёт хоть в какой-то степени успешно, тогда и поговорим с руководством о наших заслугах! — сказала Соколовская, невольно понизив голос, будто стены могли подслушать.
— Да, пожалуй, — произнёс Угольков. От сильной усталости он закрыл глаза и, положив голову на спинку дивана, заснул на полуслове. Его дыхание стало ровным, а лицо, ещё недавно оживлённое, разгладилось, сбросив тяжесть дневных забот.
Александр безразлично относился к Татьяниным интригам ради квартиры, зарплаты и славы. Уголькову нравилась научная красота и величие эксперимента, в котором судьба дала им шанс участвовать. Татьяна заботливо прикрыла Александра половинкой своего одеяла — вторую половину она подтянула к себе, чувствуя, как холод комнаты пробирается сквозь тонкую ткань одежды. Сидя на диване, она ещё несколько минут смотрела на спящего Александра, на тени, пляшущие по стенам от уличного фонаря, и на жёлтое пятно на потолке, похожее на молнию. Потом и она задремала.
Во сне она улыбалась, видя блистательные «нобелевские» перспективы, открывающиеся ей в сонном видении: зал, полный людей, аплодисменты, тяжёлый медальон на груди и голос, объявляющий её имя. И в этом сне всё казалось возможным — даже то, что в реальности выглядело невероятной фантазией.