Садко

Над Культурно-историческим центром
внезапно загорелись огромные буквы: С В О Б О Д А. Они излучали холодный белый свет и едва слышно, натянуто потрескивали — точь-в-точь как старые люминесцентные лампы в пустых школьных коридорах. Картина выглядела чистым сюрреализмом. Эта неоновая надпись, парящая над туманной сибирской рекой, словно насмехалась над моей попыткой сбежать от мыслей о Пашке.

Мне стало зябко и захотелось спрятаться от этих мистических сумерек. Я снова посмотрела на шпиль и нырнула в теплое воспоминание о том, как совсем недавно мы с подругой ходили на открытие ресторана «Садко».

За массивными дверями нас встретил совершенно другой мир — приглушенный гул голосов, звон бокалов и запах дорогой кухни. Весь этот богемный шик напоминал подводное царство из одноимённой сказки.

— Слушай, Аня, атмосфера ресторана словно срисована из моей детской книжки! Она лежала в большой стопке на нижней полке в шкафу со стеклянными дверцами. — сказала я, разглядывая полумрак зала.

— Да, есть здесь что-то из сказки, — согласилась она, пригубив свой напиток.

— Я тебе рассказывала, как я вообще научилась читать? — спросила я, улыбнувшись нахлынувшим мыслям.

— Нет, расскажи сейчас, — попросила Аня.

— Окей! Представь: мне шесть, лето, жара, и я иду за руку с папой по улице. Мы проходим мимо местного рынка, и на массивных воротах я вдруг нараспев, вслух читаю слово: «Б-а-з-а-р».

— Что это ты сказала? — удивился тогда папа, остановившись.

— На воротах написано «базар»! — парировала я с безграничной детской гордостью.

— Да ты просто и так знала, что это базар, — добродушно усмехнулся он. — А давай-ка вот тут прочитай.

И он указал пальцем на вывеску гастронома чуть дальше по улице. Я прочитала и её. Так, буква за буквой, мы дошли до дома. Папа с порога увлеченно рассказал обо всем маме, но она ни в какую не поверила.

Потому что еще накануне вечером мы с ней изучали азбуку и остановились всего лишь на букве «В». Мама тогда пришла после работы очень уставшая, единственное, чего ей хотелось — это наконец-то уснуть. Я забралась к ней под теплое одеяло прямо с этой азбукой и принялась упрашивать со мной позаниматься. Она оживилась, обняла меня и стала показывать пальцем на картинки, а я отвечала и с её помощью делала вывод, какая перед нами буква.

— Что это? — спросила мама, ткнув пальцем в странный серый предмет на рисунке.

— Я не знаю, — пожала я плечами, разглядывая непонятную фигуру.

— Ну подумай. Что здесь нарисовано?

— Я не знаю, — совсем робко ответила я.

— Это ведро! Всё, иди в постель.

— Не похоже, — ответила я и ушла в свою комнату.

Мама подала мне книгу «Садко», они с папой сели на диван, а я забралась на стул. Пока я читала, они молча, с умилением слушали. Для них так и осталось загадкой, почему вдруг ребенок неожиданно зачитал — четко и без запинок.

Думаю, занятия в детском саду и моя наблюдательность просто дали свои плоды. Где-то в семейном альбоме даже есть черно-белый снимок с того дня: я сижу с огромным бантом и увлеченно перелистываю эти страницы. Его сделал папа — в молодости он серьезно увлекался съемкой. У него был хороший фотоаппарат и целый чемоданчик, заменявший портативную лабораторию. В спальне завешивали окна, в ванночках разводили реактивы и включали лампу с красным светом.

Самым волшебным было смотреть, как проявляется изображение. А потом его доставали щипцами и цепляли прищепкой сушиться на веревку.

Я медленно шла по набережной. В полумраке проступил силуэт «Святителя Николая». Его трубу окутал туман, и во всем этом было что-то мистическое. Позади остались шпиль Речного вокзала, неоновые буквы «Свобода» и пустой причал.

Сам пароход, вмерзший в свое бетонное основание под покровом тумана, казался призраком из другого времени. Собранный в Тюмени по заказу миллионера Сибирякова, он долгое время оставался самым быстрым судном Енисея и настоящей гордостью реки.

Корабль-парадокс. На этих самых досках в 1891 году стоял цесаревич Николай, будущий последний император, а всего через шесть лет в каюте третьего класса сидел молодой Ленин, которого судно везло в ссылку. Два полюса Революции, расколовшей страну, когда-то дышали здесь одним воздухом.

А потом, в шестидесятых, его выбросили гнить под Енисейском, превратив в баржу для мазута. Он должен был исчезнуть, но его спас упрямый местный токарь Лев Арутюнов. Он поднял архивы, доказал историческую ценность судна, преодолел чиновничью бюрократию и вернул его к жизни в семидесятом. Сейчас этот гигант застыл здесь навечно как музей, тихий памятник ушедшим эпохам.