Дом с тарелкой для телевизора

 

Затемно, часов этак под пять утра на двор крайнего к лесу приусадебного хозяйства деревни Колосово явилась развесёлая барышня.  Март на дворе, ещё спит сезонный календарь, гребни февральских сугробов путают хозяйские дорожки, а рыжая проказница, расфуфырилась по-апрельски: кофточка без рукавов, юбка с цветастыми оборками да платок василькового цвета поверх копны золотистых рун – кулёма и только!
Поднялась барышня на крыльцо, потукала белым пальчиком в дверь, ушком розовым прислушалась и, не получив ответа, сделала на выдохе «фи». Хотела с крыльца сойти, но помедлила: может, перепутала что – дом не тот или страна? Нет, всё правильно: Россия, Рязанская область, Клепиковский район, деревня Колосово, изба с тарелкой для телевизора. «Хм» – фыркнула кулёма, постояла, помяла плечико о дверной косяк да подалась на задки скотину будить и с ней хороводиться. 
Поспешила ранняя гостья. Ей бы в домовую книгу глянуть и всё разузнать с государственной, так сказать, точки зрения о том, что согласно прописке спит в горнице на печи Ремизов Фёдор Петрович, гражданин выпускного школьного возраста. Мать же его Ремизова Параскева Лукинишна, женщина сердечная, но замкнутая после недавнего развода с мужем почивает за шторкой на железной купеческой кровати. Буде дева обстоятельней, глядишь, и достучалась бы. Одно слово, молодо да не зелено – март.
                * * *
Вечером крутили по телеку классный фильм. Мать дремала на диване, а Федя смотрел и смотрел. Очень хотелось ему знать, чем закончится история про дельфина Флиппера. Уснул за полночь. И снится Фёдору под утро сон: мчится он на быстроходной яхте за весёлым Флиппером. Море штормит! Волны вырастают до неба и с грохотом падают, выскребая морскую «требуху» до самого дна. Федя тянет на себя штурвал, и яхта, как лёгкий моторный самолётик, устремляется к водной вершине. Поравнявшись с дельфином на пенистом гребне, Фёдор кричит: «Держи канат, я швартуюсь!» Но за грохотом волн весельчак Флиппер не слышит его. «Уйдёт, уйдёт же!» – восклицает юноша, стараясь не потерять товарища в штормовой пляске волн...
*   *   *

Луч солнечного Рыцаря Джедая пронзил запотевшие от печного прихвата окошки в горнице и, дробясь в узорах тюлевых занавесок, рассыпался на сотни золотистых нитей. Федя проснулся, спрыгнул с печи и, разматывая клубок сновидений, подсел к окошку. А там!.. Рыжая девица опрометью носилась по двору, мяла присевшие на задки сугробы и щебетала по-птичьи: «Чик-чири;к, чик-чирэ;к, та;ю-тай под солнцем снег!».
– Во даёт! – улыбнулся юноша. – Ма, весна на дворе! Глянь, чё творит суматоха!
Двор, возбуждённый присутствием барышни, блистал распутным мартовским великолепием. Поднимая фонтаны брызг, куры беспорядочно копошились в лужах. Пёс Обама то и дело дёргал цепочку и жалобно скулил. А жирные гуси, откормленные за зиму отварным картофелем, вытаптывали поредевшую за зиму поленницу и громко крякали во все свои гусиные глотки.
Федя принялся пересчитывать кур. Четырнадцать, пятнадца… Из сарая выбежал телёнок Трамп и сбил пересчёт. «Ах ты, рогатик! – юноша погрозил бычку пальцем и сладко зажмурился, напевая что-то про «америкэн бой». Отвыкнув за долгую зиму от солнца, он жался щекой к оконному стеклу, пропитанному теплотой весеннего утра.
– Сынок, вставай, пора уже! – мать заглянула в горницу. – Вот и молодец. Принеси воды.
Федя вышел в сени, громыхнул вёдрами и, утопив ноги в старые отцовские сапоги, отправился на колодец. По пути он сочинил стишок на тему последнего урока химии:

Матушка дала ведро:
– Федя, принеси воды.
Десять литров аш-два-о
Надо, только и всего!..

Через час, позавтракав и выполнив ещё несколько материнских поручений, Фёдор вышел из дома и направился в сторону старого коровника, где по осени соорудил тайник, в котором хранил артефакты боёв 1943 года. Тайник был его личной тайной, а поисковые работы – терпеливым и вдумчивым увлечением. «Пополню и передам в школьный музей» - отвечал он на упрёки собственной совести.
Идти было трудно. Подтаявшие февральские заносы, расползшиеся и превратившие дорогу в ухабистое бездорожье, заставляли менять направление и обходить стороной слякотные озерца. Вскоре продвигаться стало и вовсе невозможно. Федя решил отложить свидание с тайником. Огляделся и на щупленькой берёзке приметил привязанную сборщиком сока пластиковую бутылку. Из глубокого надреза, как из раны, сочился, вернее, слезился берёзовый сок.
– Что, больно? – спросил он молодое дерево.
– Очень! – колыхнулись ветви.
Юноша выпрямился, вдохнул грудью озоновую распутицу и крикнул:
– Сволочи, ей же больно! Слышите, бо-ольно!
От его пронзительного крика, похожего на встревоженный клёкот дельфина Флиппера, над березняком поднялась стая галок.
Проваливаясь в кашицу подтаявшего снега, Фёдор подобрался к дереву. «Не обижайся на людей!» - пробурчал Федя, вытащил злосчастный прутик из расщелины и, обнаружив в кармане бушлата кусок рамной замазки, залепил рану. Потыкав на прощание лоб в мокрую кору белостволицы, он глубоко вдохнул и повернул к дому. Не тут-то было. Промятые в сугробах следы заполнила зажора, а надеть резинки (рыбацкие калоши) Фёдор, выбегая из дома, запамятовал. «Крепитесь, брат Флиппер, скоро лето!» – рассмеялся он, припомнив песенку Олега Митяева, и, морщась от уколов ледяной ряски, пошёл напрямик, набирая воду в отцовские мокроступы.
Вот и дом. Покуда мать возилась на кухне, путешественник прокрался за печку, сбросил сапоги под лавку, прыгнул на лежанку и укутался в тёплое стёганое одеяло.
– Ты где был-то? – отозвалась из кухни мать.
– Весну навещал! – щурясь, ответил Фёдор.
Ступни оттаивали, и подстывшее на мартовских ледянках тело возвращалось к жизни. Юноша смахнул со лба капли испарины, оттолкнулся веслом от берега и поплыл, гонимый течением, подобно лодке, отвязавшейся от причала…


*   *   *

В мглистом сиянии первых, отражённых от воды гребешков солнца Федя разглядел спасённую берёзку. Она скользила вровень с корпусом лодки и повторяла, улыбаясь нежной розовой улыбкой: «Спаси Бог, Феденька, спаси тебя Бог*!». Юноша вспомнил родную деревню, дом с тарелкой для телевизора, мать, гремящую на кухне эмалированными кастрюлями, купленными по случаю октябрин, и в молочной проседи утра увидел свой двор, сугробы, не тронутые распутицей, белые соседские посады, за ними дальний, до самого леса околоток, над которым застыло… холодное февральское солнце.
– Ах, Федечка, дружочек! – лепетала берёзка, вглядываясь в молоко наступающего дня. – Матушка Зима, поди, рыщет нас повсюду! Нам с тобой возвращаться никак нельзя. Ты греби, греби!
– Гребу, матушка, гребу, – отвечал Федя, всё реже оглядываясь на дальние берега.
С каждым взмахом весла голос белостволицы становился спокойнее и всё более походил на беззаботное щебетанье утренней гостьи…