Колобок

Сказка с пристрастием.

   Жили-были дед да баба. И была у них одна большая кулинарная мечта — испечь такой колобок, чтобы не просто румяный, а с характером. Баба замесила тесто, шепнула ему пару добрых слов (а может, и не только добрых — кто ж знает, сколько соли от нервов сыпанулось), скатала в шар, сунула в печь. А когда вынула — ахнула: получился Колобок не простой, а философский. Ещё горячий, а уже всё на свете понял.
Положила баба его остывать на подоконник — мол, полежи, наберись ума-разума. Но Колобок не любил «набираться». Ему хотелось приключений. Да и дед, старый хитрец, на ушко шепнул: «А знаешь, там, за сараем, Плюшечка живёт… Ох, и красивая! Вся такая пышненькая, душистая, с изюминкой!».
 И пошло-поехало.
Не выдержал Колобок. Надоело ему лежать, сохнуть и думать про смысл жизни. Скатился с подоконника — и покатился между грядками. Да не просто так, а с амбициями. Только вот амбиции — они, конечно, хорошо, а реальность — это кочки, ямки и пыль по всему маршруту. Через пять метров Колобок уже был не румяным красавцем, а этаким шаром-путешественником в грязевой маске: глаза залепило, уши забило, рот вообще непонятно чем набит. Он катится, подпрыгивает, ворчит: «Ну ничего себе тропинка! Это что, испытание на звание героя?»
Прокатился он, значит, метров десять — и понял: приключение вышло с перебором. Решил вернуться. А запрыгнуть обратно на подоконник — не-а, не выходит. Круглый, гладкий, без рук и ног: оттолкнуться нечем. Так и остался валяться в пыли под окном, помятый, но гордый.
Тут выходит дед. Посмотрел, почесал затылок, вздохнул: «Эх, молодёжь… Всё им куда-то надо, всё им романтику подавай». Подошёл, аккуратно обтёр Колобка тряпочкой, стряхнул с него половину огорода и снова положил на подоконник.
А баба глянула — и чуть не заплакала. Колобок-то весь побитый, в трещинах, будто после битвы с гравитацией. Взяла она ножичек, тихонько поскоблила, где слишком уж помялось, и переложила его на стол.
Лежит Колобок на столе (или стоит? Он же круглый — вот и думай) и сам с собой разговаривает: — И чего я попёрся к Плюшечке? У неё-то всё при ней: и румянец, и запах, и даже изюм, наверное, свой, фирменный. А я кто? Круглый дурак недолепленный! Вот исполнится мне восемнадцать лет — и всё у меня появится, и прилепится… А через восемнадцать лет кто я буду? Обычный старый сухарь.
И всё это вслух. Дед с бабой переглянулись. Дед хмыкнул: « Да пошутил я с плюшечкой, никто там за сараем не живёт. Ну, раз уж ты у нас такой мыслитель, будем развивать инфраструктуру.»
И смастерил он Колобку кресло на колёсах — чтобы, значит, и катиться мог, и без грязи, и с достоинством. Так, говорят, и появилась первая инвалидная коляска. А баба взяла да и долепила ему всё, чего не хватало: тут подправила, там добавила, чтобы не было ощущения, что он на две части разваливается. — Только ты, главное, не раздваивайся, типа не расстраивайся, — строго сказала она. — Завтра я Плюшечку слеплю, да не одну. И будет всё в порядке.
Так и появилась любовь — не с громких слов, а с доброй лепки, кресла на колёсах и понимания, что даже если ты покатился не туда, тебя всё равно отмоют, починят и сделают лучше. А уж если рядом есть те, кто не даст превратиться в старый сухарь — так вообще жизнь удалась.