Горький шлейф вишнёвого цвета

Глава 1. Знакомство.

 Случалось ли вам, уважаемый мой читатель, разговорившись с совершенно незнакомым человеком, проникнуться его рассказом настолько, что даже много позже этой встречи, постоянно мысленно возвращаться к ней, перебирая в памяти  мельчайшие подробности и многократно переосмысливая свою приверженность собственным жизненным ценностям?
Со мной это случилось впервые и настолько впечатлило меня, что я решил во всех подробностях описать эту встречу, а заодно и поведать историю, случайно узнанную мною и произведшую на меня столь сильное впечатление.
Не так давно, в зимнюю пору, довелось мне по делам, оказаться в Ростове - на -Дону. Погода стояла премерзкая! Впрочем, для южной зимы, весьма обыкновенная: мокрое крошево тяжело сыпалось с непроницаемо серого неба, превращаясь на земле в бесцветную, рыхлую, снежную кашу. Прохожие, старательно прячущие от мокрого снега свои лица в глубинах капюшонов, сновали по улицам, стараясь поскорее укрыться от неприятной стихии в магазинах и торговых центрах, автомобили, рассекая колёсами снежное месиво медленно, с характерным шелестом проезжали мимо. С каждой минутой пребывания на улице во мне неутолимо росло желание покинуть её и оказаться в уютной комнате, под тёплым одеялом. На моё счастье хостел, в котором, всё ещё имелись свободные места, находился совсем рядом и, уже через десять минут я поднимался по крутой лестнице старинного здания, на второй этаж в сопровождении тучной пожилой дамы, с трудом поспевавшей за мной и звенящей ключами при каждом шаге.
Вторая дверь налево – сказала она, тяжело выдохнув, когда лестница оказалась у нас за спиной, и протянула мне ключ. Поблагодарив консьержку, я сжал его в кулаке и, предвкушая своё размещение на верхнем этаже кровати, поправил свой рюкзак. Не знаю по какой причине, но мне с детства нравились спальные места, располагающиеся по - выше. Вот и теперь, стоило мне только подумать о предстоящем ночлеге, как воображение моё тут же нарисовало двухэтажную кровать, впрочем, весьма обыкновенную, для такого заведения, где на самом верху, в максимально возможном ( по меркам хостеля ) уединении, располагалось уготованное мне ложе. Я уже развернулся, что б проследовать в указанном консьержкой направлении, как она потянула меня за рукав куртки и, всё ещё, тяжело дыша, продолжила:
Только не шумите и курить выходите на кухню, там вытяжка есть. На кухне у нас имеется бутилированная питьевая вода, чай, кофе, сахар и сахара заменитель.  Да, туалет в конце коридора, душ рядом. Кажется ничего не забыла – ни то вопросительно, ни то утвердительно произнесла она, отпустив мою куртку и коснувшись пухлыми пальцами своего лба.
Если, что понадобиться, то спускайтесь на пост, я там до восьми дежурить буду.– закончила консьержка и неуклюже развернувшись, стала спускаться по лестнице, цепко хватаясь толстыми пальцами за перила.
Комната, о которой я еще недавно грезил на улице, оказалась светлой и узкой, как трамвай.Прямо напротив входной двери находилось окно, аккуратно завешенное лёгкой шторой, по обе стороны от которого, плотно прижавшись к стенам, располагались две двухъярусные кровати с лежащими на них гостями.
Добрый вечер – поздоровался я, едва переступив порог.- Сергей.
Добрый вечер – точно эхом отозвалась пара нестройных мужских голосов, принадлежащих хозяевам стоящей слева от меня кровати.
Павел Александрович - привстав со своего места и протягивая мне руку, представился коренастый и почти полностью седой мужичок с нижнего яруса.
 А, я - Роман Павлович – спрыгнув, с верхнего яруса той же кровати, отрекомендовался молодой человек, так же протягивая на встречу мне руку.
Сын?  - догадался я, кивнув на седого мужичка и весело пожимая руки обоим.
Так точно – смущённо поглядывая на отца, отозвался молодой человек.
Коротко познакомившись с « хозяевами» кровати слева, я обратил свой взор к верхнему ярусу кровати справа от себя, но увидев, с головой завёрнутую в одеяло фигуру, понял, что верхний ярус был уже занят.
Спит – полушепотом, приложив указательный палец к губам, сказал Павел Александрович. – С прошлой ночи всё спит.
Раздумывать о том почему так долго спит незнакомец мне было лень, к тому же, я слишком устал и замёрз, что б думать о чём то, кроме ночлега.
Не стану особо задерживаться на своём размещении, в довольно уютной комнате, скажу только, что соседи мои, оказались людьми не шумными и не любопытными.
 Поскольку, все верхние ярусы кроватей были заняты, я быстро устроился на свободном нижнем и, надев наушники, развернулся лицом к стене, намереваясь просмотреть сообщения в своём телефоне. Очевидно очень скоро и незаметно для себя, я заснул глубоко и крепко, потому, что пробудившись, обнаружил, что в комнате было уже совершенно темно, а с соседней кровати доносился громкий многоголосый храп. Но разбудил меня не он, а неожиданное трясение кровати, которое сопровождало спуск, моего соседа сверху, на « грешную землю». Признаться, в момент своего заселения, при свете я не разглядел его, теперь же, в полной темноте я и вовсе был лишён этой возможности. Осторожно спустившись, стараясь не шуметь, мой таинственный сосед некоторое время нащупывал ногами свои тапочки, когда же его поиски увенчались успехом, мужчина прошёл к двери и осторожно открыв её, исчез в ярко освещённом коридоре. Мне едва удалось различить его худощавую фигуру, перед тем, как дверь закрылась и в комнате вновь воцарилась тьма. Тщетно я пытался уснуть, ворочаясь и затыкая наушниками уши. В конце концов, окончательно убедившись, что заснуть уже не удастся, я встал и, по примеру своего соседа проследовал в коридор, намереваясь сперва, посетить туалет, а затем и кухню, где, по рассказу консьержки я мог найти питьевую воду. Зевая и щурясь от яркого света, я прошаркал по коридору весь свой маршрут, пока не оказался в просторном, светлом помещении, над входом в которое красовалась табличка с надписью « кухня».К моему удивлению, невзирая на позднее время суток, кухня была не пуста.  Прямо напротив входа, у высокого арочного окна, стоял среднего роста мужчина и, казалось, вглядывался сквозь чёрное стекло, в холодную темень опустевшей улицы.Но, не успел я, как следует разглядеть его, как он оставил своё занятие и, повернувшись в мою сторону, удивлённо взглянул на меня.
Что, разбудил?– неожиданно обратился он ко мне и в голосе его послышались нотки досады.
Только теперь, после его вопроса, я наконец понял, что передо мной тот самый сосед, что занимал верхний ярус моей кровати. Мне стало неловко от его беспокойства, и я как можно беспечнее ответил:
Да нет, просто пить захотелось. Да и там такой храп стоит...
А... храп... – равнодушно ответил незнакомец - Это понятно, я тоже раньше не мог спать, если кто-то храпит, а потом ничего, привык...
Глеб – представился он, подойдя поближе и протянув для рукопожатия, тёмную, как мне показалось, натруженную руку.
Сергей – ответил я, пожимая её.
На « ты»? Или...– не отпуская моей руки, спросил мой новый знакомый.
Давай на « ты» - ответил я, не дав, ему закончить вопрос Услышав мой ответ, который, безусловно, пришёлся ему по нраву, он мгновенно отпустил мою руку и подвинул стоящий рядом с ним стул ближе к столу.
Вот и хорошо.- бодро продолжил Глеб - А то я, знаешь ли, отвык от этикета.  И, вынув из кармана спортивных штанов уже изрядно измятую пачку сигарет, протянул её мне:
Будешь?
Нет, спасибо. Я бросил.
Он ухмыльнулся и, вытянув из неё сигарету, небрежно уронил пачку на стол.
Кто - то бросает, а кто – то начинает. – вяло пробурчал Глеб, чиркнув зажигалкой.
Не поздновато?– спросил я, просто для поддержания разговора, прохаживаясь по периметру помещения и осматривая кухонную мебель в поисках чистой кружки или стакана. Не успел я протянуть руку к верхним шкафам, как вдруг, очевидно, догадавшись о предмете моих поисков, Глеб достал неизвестно откуда две керамические кружки и, торжественно поставив их на стол, спросил:
Может почаёвничаем? Спать, что – то совсем не хочется.
 Признаться, в тот момент, мне тоже, отчего - то, совершенно расхотелось спать, и я, хоть и без энтузиазма, согласился:
Можно и почаёвничать, хотя, честно говоря, я предпочитаю кофе.
Тут нет хорошего кофе.- отозвался мой собеседник - Правда, и чай тоже, не на высоте. Вот в Ташкенте был чай! – продолжил он, протянув многозначительно последнее слово и подняв, при этом указательный палец прямо вверх.
Я, конечно не титестер, но по – моему в магазинах можно подобрать чай на любой вкус...– лениво парировал я.
 Да разве ж это чай? Так, пыль в пакетиках.. – раздражённо возразил Глеб
 и вдруг с мечтательной улыбкой, плюхнувшись на стул, вздохнул:
  Эх, был бы у меня сейчас нават...
Нават? – переспросил я
Да, нават, а ещё лимон, мята, апельсин... Я бы тебе такой чай приготовил, что ты бы на всю жизнь запомнил.
При этих словах, мне показалось, что бледоголубой цвет глаз моего собеседника стал насыщеннее и ярче, а огрубевшее лицо его, озарилось, каким - то внутренним светом и сделалась значительно моложе.
Ну с лимоном и мятой, всё понятно, а, что за нават? Фрукт что ли, какой то?
Это сахар такой, особый, кристаллический...– увлечённо заговорил Глеб, - его готовят из виноградного сока и сахарного сиропа... Ну и специи ещё добавляют... шафран, например
Это где ж такое делают? – удивился я
В Ташкенте... – ответил он и тут же поправился: Вообще, в Узбекистане.
 Никогда там не был.
 А, я, представь себе, там родился – не то с гордостью, не то с горечью, ответил Глеб и, вздохнув добавил: уже лет сто не пил такого чая.
Да, такой чай я бы попробовал. Бодрит, наверное.
Ещё как бодрит, а при простуде – первое средство.Меня им мама в детстве лечила.
А, мама у тебя узбечка?
Нет, мама у меня – русская. Просто жили мы в Узбекистане. Потом переехали...
Ну, а сейчас где живешь?
На войне, - включив чайник, буднично ответил он и, не меняя интонации, спросил: - Не надумал спать?
Удивлённый не то его ответом, не то тем, как запросто он произнёс это « на войне», я не сразу ответил ему, и он вынужден был вторично обратиться с этим вопросом ко мне.
Нет, что - то сна вообще ни в одном глазу.А ты как на войну - то попал?
Сам. Добровольцем.– ответил гордо Глеб, вытирая полотенцем нечаянно пролитую на столешницу воду.
 Бывший военный?
Нет – ухмыльнулся он. – Я бывший пианист и, надеюсь, будущий композитор.Так тебе что: чай или кофе?
Без разницы, — ответил я, заинтригованный неожиданным ответом своего собеседника.
Тогда – чай. Написано « Цейлонский»! Будешь?
- Буду! Что, музыкальная карьера не складывалась?
 На этот раз, услышав мой вопрос, он обернулся ко мне и посмотрел так удивлённо, как смотрят дети, когда не понимают смысла слов, которые говорят взрослые.
А ты считаешь, что на войну добровольно идут только неудачники?
Я оказался в, полнейшем, замешательстве не зная, как реагировать на такой прямой вопрос. Но он, не заметив, очевидно, моего неловкого положения, невозмутимо продолжил:
Хотя, возможно есть и такие, но я – не встречал.
Глеб неспешно разливал кипяток по кружкам, словно, специально предоставив, мне возможность подробней разглядеть его.
 На вид казалось, ему было уже за пятьдесят.  Он был худощав, крепкого, но не спортивного, телосложения, чуть выше среднего роста. Обычно о таких говорят: жилистый. Во всяком случае именно это слово пришло мне на ум, при взгляде на его фигуру.  Что же касалось лица моего нового знакомого, то я нашёл его заметно обветренным и от того даже немного смуглым. Вероятно, из-за этой смуглости глаза Глеба казались настолько светлыми, что почти не имели цвета, лишь изредка, когда он был увлечён разговором, в них вдруг появлялся голубой огонёк, посверкивающий из – под густых русых, бровей.Черты его лица — тонкие, правильные, почти аристократические — плохо сочетались и с его потемневшей кожей, и с его жилистой, неспортивной фигурой. Что же касалось волос, то они были настолько коротко острижены, что трудно было определить их истинный цвет.Одним словом, в его внешности я не нашёл ничего героического, что, по моему мнению, должно было бы отличать воевавшего человека от гражданского. Представить Глеба с автоматом у меня категорически не получалось, а вот за роялем, мне казалось, он выглядел бы весьма органично.
Я с детства к чаю привык. Сто привычек за жизнь потерял и ещё столько же приобрёл – рассуждал Глеб, кивнув в сторону пачки сигарет – но от чаепития, так и не смог отвыкнуть.
Он поставил на стол две кружки с чаем и сел напротив меня.
 Вообще, от того, к чему с детства привык отвыкнуть очень сложно - продолжил он. - У нас дома для чая, пиалы были. Белые такие, с синим узором и золочёной каёмочкой... Вот из них мы и пили настоящий узбекский чай. Наша соседка с первого этажа - бабушка Гузаль, маму научила, ну, а она - меня.
Скучаешь, по Ташкенту? - спросил я, почувствовав в голосе собеседника ностальгические нотки.
Он сделал глоток из кружки и тихо ответил:
Скучаю, но, скорее всего не только по Ташкенту.
Понимаю: ностальгия, молодость. Уехал, наверное, после развала Союза?
Да, банальная, для той поры история. А сам ты откуда будешь?
- Из Самары.  А что, сильные гонения у вас, в Узбекистане были?
Не знаю, что ты считаешь « сильными гонениями», но уехать пришлось.
Глеб, заметив мой удивлённый взгляд, устало посмотрел на меня и ответил:
Не хочу говорить об этом.
Тяжело вспоминать?
 Да не то что бы...Воспоминания они ведь разные. От одних тепло на душе, от других – тяжесть такая, что хоть в петлю лезь.
Понимаю.
Знаешь, уехать навсегда – это не просто, даже в молодости и по своей воле, а покинуть место, где ты родился, с чем связана вся твоя жизнь вынуждено, в силу непреодолимых обстоятельств - тяжело втройне. Да, там, в Ташкенте осталась моя жизнь, по крайней мере, очень значимая для меня, её часть. Там были похоронены мои бабушки и дедушки, на руках которых я вырос. Что теперь с их могилами?
Он замолчал и глубоко вздохнув, продолжил:
Уезжая, я думал, как, наверное, думали многие, что жизнь моя продолжит своё течение дальше, только на новом месте, а оказалось, что, после отъезда, жизнь моя раскололась пополам и самая светлая её часть, осталась там, в Ташкенте. Но, именно благодаря, той моей, ташкентской жизни, по сути, так и не отпустившей меня до конца, я оказался на войне.
После развала ты переехал на Украину?
Нет, - в Москву. В те годы, я подавал большие надежды в музыке, и на семейном совете было решено ехать в первопрестольную, к тому же у мамы там жил одинокий дядя, брат её отца, который долгое время, будучи профессором кафедры фортепиано, преподавал в московской консерватории и мог мне помочь. Он был бездетен и после смерти свой супруги жил затворником в большой квартире, на улице Гагарина. Как только Узбекистан заявил о своей независимости, Платон Алексеевич, а именно так звали маминого дядю, позвонил нам и настоятельно стал убеждать переехать..., но мы уехали не сразу, а много позже большинства своих друзей и соседей.



Глава 2. Ташкент - город любви.
— Жаль, что ты не бывал в Ташкенте, — усевшись поудобнее, продолжил свой рассказ мой новый знакомый. — Понимаешь, Ташкент — это особенный город. Это город любви! Правда, дошло это до меня, когда я уже уехал из него.
— Значит, тоскуешь?— поддержал я его.
— Тоскую... — эхом отозвался Глеб и грустно улыбнулся.
— По Родине или..?
 — Родина...— прервал меня Глеб — От этого слова у меня всегда начинает вот тут ныть, — сказал он и прижал ладонь к груди.
— А что, вернуться совсем возможности нет? — спросил я, стараясь разговорить собеседника.
— В Ташкент? Нет. — Глеб развел руками. — Понимаешь, Родина — это не просто место на карте. Город-то никуда не делся. Говорят, стал даже красивее, современнее. Только это уже не мой Ташкент. Мой остался там, далеко, — в советском времени. Вместе с людьми, запахами, дворами, махаллями. Так что возвращаться мне, выходит, некуда.И всё-таки я благодарен судьбе. За то, что родился именно там. За то, что встретил там свою первую... да, наверное, и последнюю любовь.
— Вот ты помнишь свою первую любовь? — неожиданно спросил он.
Я растерялся. После разговора о Родине этот вопрос застал меня врасплох.
— Не помню, — ответил я после короткой паузы и отвёл взгляд.
— Ну, не хочешь — не говори. Первую любовь, брат, забыть невозможно.А моя всю жизнь мне перевернула.
Родился я в Ташкенте, в районе под названием Чиланзар.Красивейшее было место, надо сказать!Почему он так назывался, Бог его знает. Одни говорили, что когда-то там росло много чинар. Другие уверяли, что название пошло вовсе не от них, а от лечебного кустарника — челона. Насколько это правда, судить не берусь, однако и в годы моего детства, район наш был невероятно зелёным, правда это уже были не только чинары. До сих пор иногда закрываю глаза и вижу нашу четырёхэтажку, утонувшую в густой тени чинар. А рядом — палисадник тёти Кати возле подъезда. Беленький низкий заборчик. И её любимые тёмно-бордовые розы.. А, порою кажется, что всё это мне только приснилось и ничего этого не было на самом деле. Но, я отвлёкся.Кажется, был апрель. Или самое начало мая.Я готовился к выпускным экзаменам в музыкальной школе. По этой причине меня на неделю освободили от занятий в общеобразовательной и я целыми днями репетировал. Он усмехнулся.
 — Бедные наши соседи....Представляю, как их мучили мои репетиции, но никто из них, никогда не высказывал своего недовольства моим постоянным музицированием Только изредка... бабушка Гузаль... виновато пряча глаза... интересовалась, как скоро будут мои экзамены.
Хотя втайне я уже видел себя вторым Рихтером, назвать меня домашним мальчиком было трудно. Любил в футбол поиграть, на велосипеде погонять. Мама, правда, очень переживала, что я могу повредить руки.
К выпускным экзаменам в музыкальной школе она сама готовила меня: первую половину дня посвящала моей фортепианной программе, а вечером, придя с работы, еще успевала продиктовать мне пару музыкальных диктантов для подготовки к экзамену по сольфеджио.
— Твоя мама была преподавателем музыки?
— Да, причём в той же школе, где учился я. Представляешь, какая ответственность?
Я понимающе кивнул.Мне нельзя было её подвести. И я старался изо всех сил.Однажды, после того как я отзанимался четыре часа с утра, она, как обычно, позволила мне сделать перерыв до вечера. Получив разрешение на заслуженный отдых, я опрометью выскочил из квартиры и, вылетев из подъезда, столкнулся со своим другом Димкой.Глеб, хитро взглянув на меня, чему-то улыбнулся и, хмыкнув, продолжил:
— Димкой его называл только я, а звали его Димитрий. Он был греком, точнее — уже ташкентским греком. Его бабушка с дедушкой ещё в молодости оказались в Ташкенте после гражданской войны в Греции. Тогда многим из них пришлось покинуть родину. Так они и попали сюда — в Ташкент.
— Ничего себе история! — вырвалось у меня. — Я ничего об этом не слышал.
Мой собеседник криво улыбнулся и, лукаво прищурившись, посмотрел на меня.
— Я бы, скорее всего, тоже ничего об этом не слышал, если бы не жил в Ташкенте и не знал этих самых греков лично. Ведь в учебниках об этом — ни слова. Большинство из них уехали в семидесятых, когда в Греции сменилась власть, но многие остались.
— Эту историю тебе Димка рассказал?
— Нет, его отец. С Димкой на такие темы мы не говорили. Мне даже кажется, что тогда его мало интересовала история собственной семьи. Кстати, возможно, именно поэтому у него с отцом были такие сложные отношения.
А я у них дома бывал часто. Мне всё было необычайно интересно, и его отцу моя любознательность явно пришлась по душе. В то время было принято вешать на стены фотографии в рамках, а у них таких фотографий было видимо-невидимо — все стены увешаны, даже ковёр! И люди на них были какие-то особые, гордые, что ли. А может, они такими мне только казались.
В общем, всё началось с моего интереса к этим портретам, а уже позже Димкин отец, которого мы, дети, называли дядей Колей, посвятил меня в историю переселения его семьи из Греции в СССР. А рассказчиком он был отменным, и я готов был слушать его часами.
Даже выглядел дядя Коля как-то по-особенному. Он был не слишком высоким, но, несмотря на это, статным, с копной чёрных, вьющихся крупной волной волос. Димка, кстати, унаследовал от отца и стать, и чёрные густые волосы...
Глеб как-то мечтательно посмотрел на меня и, достав из пачки сигарету, закурил.
— Веришь, мы совершенно не думали о том, кто какой национальности. Бабушка с дедушкой Димки к тому времени давно вернулись на родину, а родители остались. Отец его даже, кажется, какую-то важную должность занимал...— Ну вот, увлёкся и забыл, на чём остановился?
— Как ты врезался в Димку, — напомнил я.
— Да, точно! Тот день я запомнил, кажется, до минуты.
— Ты что, с ума сошёл? Чуть с ног не свалил? — буквально заорал на меня Димка, потирая ушибленное плечо. — Я вообще - то к тебе шёл!
— А я гулять. Меня аж до вечера отпустили, — ответил я, потирая своё плечо исключительно из солидарности с другом.
Услышав, что я свободен, Димка тут же оживился и, как ни в чём не бывало, предложил:
— Пошли.
Должен тебе сказать, что для нас это было особое слово. Все наши приключения начинались именно с него. Произносил его первым, как правило, Димка. А я уже по одной интонации догадывался, что на этот раз нас ждёт: просто пойдём гулять или у Димки есть ко мне какое-нибудь дело.
Так было и в тот день. Я сразу понял по его «Пошли», что пришёл он ко мне не просто так.
— Прикинь, — начал он, едва мы отошли от подъезда, — пока ты там своей музыкой занимаешься, к нам в дом новые жильцы въехали.
Глеб на минуту прервал свой рассказ и обратился ко мне:
— Ты, наверное, удивишься, но мой друг категорически не одобрял моего стремления стать пианистом. Он считал, что это не мужское занятие, и все мои доводы о том, что большинство композиторов были мужчинами, никогда не находили у него понимания. Но даже это столь серьёзное расхождение в наших взглядах на «мужественность» абсолютно не мешало нашей дружбе.
— Ну и что? — равнодушно отозвался я.
— А вот что: там две сестры. И старшая будет учиться в нашем классе.
— Тоже мне, событие, — лениво отозвался я.
— Как ты не понимаешь? — настаивал Димка. — Их ещё никто не видел, кроме Марицы. Пойдём, познакомимся. Всё равно ведь гуляем.
Марицей звали его младшую сестру. Вообще-то они были двойняшками, но Димка родился на две минуты раньше и потому совершенно справедливо считал себя старшим. Так он её всем и представлял:
— Это моя младшая сестра.
Внешне они были совершенно не похожи, но дружны необыкновенно. Ну а я дружил с ними обоими.
— Это было её настоящее греческое имя?
— Да. Оно так складно звучало, что совершенно не требовало адаптации к русскому уху. Но не будем отвлекаться.
Так уж получилось, что к своим четырнадцати годам я ни разу не был влюблён. Всех знакомых девочек — а это были, как правило, одноклассницы, соседки или сёстры друзей — я воспринимал почти как родственниц.Димка же, в отличие от меня, уже давненько смотрел на девочек иначе.Может, дело было в горячей крови эллинов или ещё в чём-то, но в отношениях с девочками он был гораздо сметливее меня.С лёгкостью знакомился с понравившейся ему девочкой, непринуждённо заводил с ней разговор и в конце концов незаметно очаровывал её — весь этот процесс у него происходил чрезвычайно легко и естественно. И эта лёгкость мне определённо в нём нравилась.Одним словом, в отношениях с девочками мне до моего друга было очень далеко.
— Тебе - то что? Тебе же Танька Кузнецова нравится, или и с ней уже всё? — спросил я его.
— Да, с Танькой всё нормально. Встречаемся. Только вдруг новенькая будет лучше?
— И ты из-за неё Таньку бросишь?
— Бросают мяч в корзину, а люди просто расстаются. Нашёл из-за чего переживать.
— Да я и не переживаю. Мне девчонок жаль.
— Ну и зря. Я со всеми продолжаю дружить, и никто не в обиде.
Это была чистая правда. Не знаю, как ему это удавалось, но Димка умел расставаться со всеми своими «подружками» без слёз и обид.
— Ну и ловкач этот твой Димка! И это в детстве-то! Представляю, каков он теперь… — улыбнулся я, но, почувствовав на себе тяжёлый взгляд Глеба, осёкся.
— Нет больше Димки.
— Прости, я же не знал.
Глеб вздохнул и снова закурил.
— Конечно, не знал. Откуда тебе было это знать? Ну, слушай дальше. Мы пошли, и из разговора с Димкой я узнал, что его сестра Марица повела своих новых соседок в вишнёвый сад, который находился совсем недалеко от моего дома.
Девчонки из нашей школы любили там бывать, даже устраивали что-то вроде пикников. Ну а мы, мальчишки, в этом саду бывали только во время сбора урожая — и то чтобы заработать себе на мороженое и аттракционы в Центральном парке.
Но в тот день у нас была веская причина наведаться туда раньше срока.
Не уверен, что смогу описать тебе ту картину, которая предстала перед нами, едва мы начали спускаться с холма, под которым и располагался этот сад. Но я попробую.
Представь себе: бархатное изумрудно-зелёное покрывало, укрывающее землю до самого горизонта, под бескрайней синевой неба. И вот между небом и зелёным ковром сияло нежно-розовое облако, покоящееся на тонких белёных столбиках.
Вот таким я увидел этот вишнёвый сад!
— Красиво, чёрт побери! Ты случайно стихи не пишешь? — не удержался я.
— Пишу, — коротко ответил он, захваченный собственным повествованием, и продолжил:
— Мы сбежали с холма и сразу увидели девчонок. Они сидели на расстеленном пикейном покрывале и о чём-то разговаривали. Причём лицом к нам была только сестра моего друга, Марица. Увидев нас, она улыбнулась и приветственно помахала рукой.
Девочки обернулись, и тут я увидел её.
Позже, уже повзрослев, я понимал, что с такого расстояния невозможно было разглядеть черты её лица в таких подробностях. Но я — разглядел.
Клянусь, я видел каждую веснушку на её носу.
— Маруся, — сказала она, когда мы подошли достаточно близко, и протянула руку.
В ту самую секунду неизвестно откуда взявшийся ветер промчался по саду, и бело-розовый снег почти бесшумно осыпал всё вокруг нежными лепестками.
Тонкий и вместе с тем сладкий аромат разлился по округе, моментально пропитав собой воздух.
Мне показалось, что сердце моё остановилось.
Всё, что я мог, — это смотреть, как она смеётся, стряхивая бледными руками нежно-розовые лепестки, налипшие на её густые, тяжёлые волосы.
Я смотрел на неё и не мог оторваться.
А ещё этот необыкновенный запах…
Он на минуту прикрыл глаза и, расправив плечи, сделал вдох.
— Аромат цветения ташкентской вишни с тех пор всегда сопровождает мои воспоминания о Марусе. После моего отъезда мне не раз приходилось бывать весной в вишнёвых садах. Я даже видел, как цветёт знаменитая мелитопольская черешня. Но никогда и нигде больше мне не довелось почувствовать такого аромата.
Он грустно улыбнулся и продолжил:
— Её сестру звали Ирой, она была младше Маруси на три года.
Сейчас я уже не помню, о чём мы тогда говорили, сидя с девчонками на пикейном покрывале. Димка, как обычно, остроумничал, кажется, рассказывал анекдоты, девчонки смеялись. А я смотрел на Марусю, и память моя, точно губка, впитывала всё: звучание её голоса, блеск её бирюзовых глаз, похожих на воды озера Чилон, красоту бронзовых волос с медовым отливом, перехваченных голубой лентой, в которой запутались бело-розовые лепестки вишни, ямочки на её щеках…
Ещё помню её лёгкое крепдешиновое платье в тон ленте, в мелких розовых розочках. Она то и дело придерживала его рукой при каждом порыве ветра. Но ветер, точно дразнясь, всё равно дерзко задирал подол её воздушного платья, и, когда она не успевала придержать его рукой, я мог видеть мраморно-белую кожу её коленей.
Это всё, что я помню о нашей первой встрече.
На обратном пути, уже далеко от сада, перед тем как девочки пошли смотреть озеро, Маруся неожиданно нагнулась и что-то достала из травы.
— Смотри, — обратилась она ко мне, улыбаясь и демонстрируя свою находку.
— Вишнёвая веточка… — пожал плечами я.
— Представляешь, как далеко её унесло!
— Так ветер же был, — вмешался в наш разговор Димка.
— Просто я подумала, что все остальные остались там, — ответила Маруся, махнув рукой в сторону едва виднеющегося сада. — А она здесь, совершенно одна…
— Да ей уже всё равно, что здесь, что там. Как говорится, её песенка спета, — продолжил Димка, ухмыльнувшись.
— Может, её в стакан с водой поставить? — робко предложил я.
— Точно! — подхватила мою идею Маруся. — Ты же домой идёшь?
— Да.
Она протянула мне найденную веточку.
— У тебя стакан с водой найдётся? Вдруг мы её спасём?
С этими словами она сунула мне веточку в нагрудный карман рубашки и поспешила к девочкам.
— Ну, как они тебе? — спросил Димка, весело глядя вслед быстро удаляющимся от нас девчонкам.
— Нормально, — ответил я, стараясь казаться максимально безразличным, и для убедительности даже пожал плечами.
Мне почему-то совсем не хотелось ни о чём говорить.
— И мне нормально, — вздохнув, ответил он.
— Значит, Таньку бросать не будешь?
— Я ж тебе уже говорил: это мяч в корзину бросают…

Глава 3. Димка
Вечером того дня моя репетиция шла из рук вон плохо: я повторял одни и те же ошибки, играл «грязно», и мама, разочарованная моей игрой, беспомощно закрыла крышку пианино и отправила меня спать пораньше.
Всю ночь я ворочался, безуспешно пытаясь уснуть. Но неуёмное волнение, которое я изо всех сил скрывал днём, теперь заставляло меня снова и снова прокручивать в памяти все подробности встречи с Марусей.
И только под утро воспоминания незаметно сменились тревожным сном. То снился мне сад в бело-розовом цвету и улыбающаяся Маруся, сидящая на пикейном покрывале, то вдруг чудилось мне, что она удаляется, а я провожаю взглядом её стройную фигуру в развевающемся на ветру крепдешиновом платье нежно-голубого цвета, в мелких розовых розочках… Все эти видения кружились вокруг меня и куда-то улетали прочь.На следующий день у меня должен был быть заключительный экзамен, а игра моя никуда не годилась. Мама в слезах ходила по комнате и непрестанно что-то говорила, то и дело взывая к моей совести и размахивая руками. Я стоял как истукан и не мог думать ни о ней, ни о словах, которые она выкрикивала, пытаясь до меня достучаться, ни о предстоящем экзамене.
Вдруг мама остановилась. Решительно подошла ко мне и, заглянув в лицо мокрыми от слёз глазами, спросила:
— Уж не влюбился ли ты?
Голос моего собеседника дрогнул, и он, потушив сигарету, сделал глоток из кружки.
— Холодный уже, — точно извиняясь, констатировал Глеб и растерянно посмотрел на меня.
— Поставить чайник? — спросил я, опасаясь, что, если я этого не сделаю, он не продолжит своего рассказа.
— А ты будешь?
— Буду!
— Тогда и я буду!
Чайник зашумел, а Глеб, подвинув свой стул ближе ко мне, продолжил:
— Как она догадалась? Вообще, моя мама была потрясающей женщиной. Правда, понял я это не тогда, а гораздо позже, когда повзрослел. С виду она была хрупкой и даже трогательной, но характер у неё был... иным мужикам на зависть. Для меня же самым удивительным в её натуре всегда была фантастическая гармония стального мужского характера и исключительной женственности!
Глеб откинулся на спинку стула, глубоко вздохнул и, мечтательно, тихо, словно эти слова предназначались не мне, добавил:
— Да, она была необыкновенным человеком.
Я хотел было расспросить его о маме, но он продолжил:
— Так вот, когда мама задала этот убийственный для меня на тот момент вопрос, я не знал, что ей ответить, и просто отвернул лицо в сторону, чтобы не видеть её глаз, которые, как мне казалось, готовы были пробурить меня насквозь.
— Глебушка, сынок! Ну что же ты молчишь? Это же здорово! — смеясь и плача одновременно, проговорила она, нежно прижав меня к себе. — Нашёл от кого скрывать! Разве я бы не поняла? Что за недоверие?
Самое странное в этой ситуации было то, что она не стала расспрашивать меня об этой девочке, за что я был ей безмерно благодарен.
В тот день мы больше не репетировали и до самого утра о музыке не говорили.
Перед сном, когда я уже был в постели, мама принесла мне костюм с белой рубашкой и, повесив всё на спинку стула, неожиданно спросила:
— Я тут твою рубашку стирала и веточку какую-то в кармане нашла. Она тебе нужна?
— Да, конечно! Я хотел её в воду поставить...
— Не волнуйся, — улыбнулась она, — я уже поставила.
— Получается, спрашивая о веточке, она уже знала, что веточка была тебе нужна?! — удивился я.
— Я ж тебе говорю, что она была необыкновенной женщиной. Только я тогда этого не ценил и принимал всё как должное.
Утром я хотел сыграть свою программу, но мама меня остановила:
— Не нужно, ты готов. В школе для разогрева рук гаммы поиграешь — и хватит. Только надо бы пораньше приехать, чтобы найти свободный класс.
Но пораньше прийти не получилось. Сперва мы долго не могли выбрать цветы для моих преподавателей, потом наш автобус никак не приезжал, а когда он наконец подъехал, мама всю дорогу сокрушалась о том, что мы поздно вышли и теперь уже, наверное, все классы заняты и мне так и не удастся разогреть руки.
Я успокоил её, сказав, что сейчас не зима и руки мои вполне себе разогреты, хотя мы оба понимали, что значит для пианиста разогрев рук перед выступлением.
И только перед самым выходом на экзаменационную сцену мама, так же как накануне, обняла меня и прошептала на ухо:
— Сыграй, как будто она в зале.
Мамины слова подействовали на меня самым положительным образом. Сев за инструмент, я на мгновение прикрыл глаза и вдруг буквально кожей почувствовал, как откуда-то, из самой глубины зала, на меня смотрит Маруся.
Волнение моё мгновенно улетучилось. Я открыл глаза и, сосредоточив взгляд на клавиатуре, начал играть.
Пальцы мои с удивительной лёгкостью летали по клавишам отполированного до блеска рояля и являли музыку — чистую, светлую, рождённую много веков назад гением своего создателя и воскрешаемую мною здесь и сейчас! Звуки её то взмывали вверх, к потолку, то рассыпались драгоценным жемчугом по залу.
Это была какая-то магия, и создавал эту магию я!
Сердце, переполненное прежде незнакомым мне чувством, взволнованно билось в груди, и казалось, что где-то там, в глубине зала, удивление в глазах Маруси сменяется восторгом. Эта моя фантазия невероятно окрыляла меня.
Я отыграл программу так, что зал встал и долго аплодировал мне.
— А музыкальная школа — это серьёзно. Целую программу нужно сдавать... — удивился я, прежде никогда не интересовавшийся музыкальным образованием.
— Ну, программа-то была небольшой, три произведения всего, но их надо было сыграть перед комиссией, перед залом, заполненным такими же выпускниками, их родителями и просто любопытными учениками.
Он встал из-за стола и, собрав кружки, пошёл их мыть.
— А почему ты совсем ничего не рассказываешь об отце? Ты рос без него?
— Нет, почему же? У меня была полная семья. Просто я, сколько себя помню, всегда был ближе к маме. Возможно, это случилось потому, что у отца было больное сердце и постоянный страх за его жизнь объединял нас с мамой. Но этот страх неизбежно приводил к тайнам и недомолвкам с нашей стороны. Правда, он этого не замечал, а может, просто делал вид, что не замечал.
— Так ты что, маме так и не открылся?
— Открылся, конечно, но позже. Дело в том, что и в общеобразовательной школе меня ждали выпускные экзамены, после которых я должен был уйти в музыкальное училище. До знакомства с Марусей мысль об уходе из школы меня ничуть не волновала, но теперь всё изменилось, и мысль о том, что я не смогу видеть её каждый день, словно подрезала мне крылья. Но была и ещё одна причина для моего беспокойства — мой лучший друг.
— Димка? — догадался я.
— Он самый, — ухмыльнулся Глеб. — Ведь его обожали все девчонки нашего класса. Ещё бы, такой красавец! И он, в отличие от меня, оставался.Никогда прежде мне не приходилось ревновать. Больше того, я был уверен, что мне никогда и не придётся испытать это низкое чувство. Однажды, кстати, незадолго до моей встречи с Марусей, мы даже поспорили о ревности с Димкой. Зачинщицей спора была Марица. Она подготовила доклад о Шекспире, хотя по программе, кажется, мы его не проходили. Сейчас уже не помню, какой именно была тема её доклада, но помню, что о любви.Сначала мы рассуждали о любви Ромео и Джульетты, но довольно скоро переключились на тему ревности Отелло. Конечно, Марице, да и мне тоже, было жаль Дездемону, но Димка, хоть и сострадал несчастной, всё же утверждал, что Отелло тоже можно понять.
— Настоящий мужчина всегда собственник и имеет право на ревность, — утверждал он.Мы с Марицей наперебой доказывали ему, что таким, как Отелло, нет места в нормальном обществе. В конце концов, так и не добившись от брата согласия со своей позицией, Марица ушла, а я, оставшись без её поддержки, всё же продолжил убеждать его, что ревность возможна только от невежества и человек современный на неё не способен, а если кто и способен ревновать, то этот человек — нравственный дикарь.Но что бы я ни говорил, как бы ни доказывал ему свою правоту, Димка только смеялся надо мной:
— Вот влюбишься, тогда и поговорим.И вот всё случилось, как говорится, по его слову: я влюбился, но рассказать ему об этом у меня не хватало духу.
— Почему? Разве это не естественно — поделиться с другом такой новостью? — спросил я.
Глеб ненадолго замялся, и было видно, что он, скорее всего, и сам не знает ответа на этот вопрос.
— Не знаю точно, чего я опасался. Мне казалось, расскажи я всё Димке, он непременно высмеет мои страдания, а может, чего доброго, сам очарует её... Одним словом, я всячески пытался избежать ощущения собственной уязвимости, которое неизменно возникало у меня при мысли о том, что испытываемое мною чувство к Марусе перестанет быть тайной.
Первой, кто заметил мою обеспокоенность, была мама. Как-то перед сном она вошла в мою комнату, присела на край кровати, и разговор, которого я так желал и так боялся, состоялся.Мама слушала меня внимательно, иногда чуть заметно улыбаясь, точно мои откровения будили в её памяти что-то давно забытое.Свою исповедь я закончил мучившими меня опасениями насчёт Димки.
— Димирий знает, что тебе нравится Маруся?
— Нет, — ответил я.
— Почему?
— Не знаю, просто не сказал...
— И тебе не кажется это неправильным? — Она удивлённо посмотрела на меня, и от её взгляда мне сразу стало неуютно.
— Что ты имеешь в виду? — спросил я, делая вид, что всё ещё не понимаю, о чём идёт речь.
— Я думаю, что ты должен поговорить с ним. Ведь он твой друг, а не доверять другу — последнее дело.
— А если он влюбит её в себя, как других девчонок?
— Понимаю, — ответила мама и глубоко вздохнула. — Ты кого боишься потерять больше — друга или девушку?
— Обоих.
— Тогда послушай: если Димитрий тебе друг, то, узнав, что тебе нравится Маруся, он никогда не влюбит, как ты говоришь, её в себя. А девушка сама должна решить, кому отдать своё сердце.
— Это раньше сердце отдавали, а теперь Димка просто сделает так, что она влюбится в него, вот и всё.
— Значит, это будет хорошей проверкой вашей дружбы. Есть определённые поступки людей, по которым и определяется, кто друг, а кто просто приятель. Но если ты называешь человека другом и не доверяешь ему, то это сродни предательству.
— Предательству? — как эхо повторил я, стараясь примерить это слово к себе.
— Ну хорошо, — смягчилась она, — пусть не предательством, а подлостью. Только что это меняет?
Её слова произвели на меня глубокое впечатление и заставили ощутить себя полным ничтожеством. От стыда я не мог спать и к утру твёрдо решил поговорить с Димкой.
Глеб сделал большой глоток из кружки и отставил её в сторону. Затем неожиданно поднялся со стула, подошёл к окну и посмотрел в темноту.
— Тебе доводилось бывать ночью в степи? — внезапно, обернувшись ко мне, спросил Глеб.
— Нет, — удивился я.
— Это страшно и до жути красиво... Вокруг непроглядная мгла, а высоко-высоко в небе, насколько хватает глаз, — звёзды. Холодные, далёкие и вечные... Я впервые не так давно оказался в степи и, когда увидел их, не поверишь, испытал то же самое чувство, что тогда, в детстве, к Марусе. И точно так же, как тогда, я не знал, что делать с этим переполнявшим меня чувством, и просто зачарованно наслаждался им.
Он снова сел на прежнее место и, закурив, продолжил:
— Прости, я отвлёкся. Когда я выложил Димке, что Маруся мне нравится, сперва он очень удивился, а потом обрадовался и даже обнял меня.
— Ну, поздравляю, брат! А я уж думал, что ты со своей музыкой никогда не влюбишься. Вот не зря я тогда тебя в сад потащил! Стой! А что ж ты мне соврал?
— Когда я тебе соврал?
— Я спросил: «Как тебе девчонки?» А ты ответил: «Нормально».
— А что я должен был сказать?
— Ну хотя бы то, что сейчас сказал.
— Не сказал и не сказал... Что теперь, ссориться из-за этого будем? А тебе Маруся понравилась? — спросил я с деланным равнодушием в голосе и почувствовал, как всё внутри меня задрожало в ожидании ответа.
— Нормальная девчонка, но не в моём вкусе. Слишком серьёзная. К тому же, если она нравится тебе, то для меня она — табу. Вот сестра её, хоть и маленькая, но повеселее будет: столько анекдотов знает — не соскучишься, — ухмыльнулся Димка, и я облегчённо вздохнул.
Потом после уроков, когда мы должны были идти домой, он подошёл ко мне и почти шёпотом произнёс:
— Пошли с нами, скажешь, что тебе нужно у меня журнал взять.
— С кем, с «вами»? И какой ещё журнал? — продолжая спешно собирать портфель, прошептал я.
— Да какая разница, какой? Хоть «Техника молодёжи». Мы теперь вчетвером домой ходим, они ж наши соседки, а ты с нами — за журналом будто.
Когда я понял, что через несколько минут буду идти с нею рядом, меня охватил восторг, похожий на тот, что бывает на американских горках, когда находишься на самом пике и предвкушаешь резкий спуск.
— Знаешь, прошло столько лет, я — вон, седой уже, а мне до сих пор так болезненно стыдно за то недоверие к Димке. Видать, сидела во мне какая-то мерзкая подлость, заставлявшая думать плохо о друге.
— Ловко он это придумал. Настоящий друг! Сейчас такого, наверное, днём с огнём не сыщешь, — проигнорировав самобичевание Глеба, заметил я.
— Да таких, как Димка, и в то время не сыскать было. Я, дурак, тогда этого не понимал. А придумал он это и вправду здорово! Я ж говорил, что в любовных делах он был сметливей меня раз в сто. Только старания его в тот день пропали даром.
— Это почему же?
— Потому, что я за всю дорогу не проронил ни слова. Димка и Ира наперебой рассказывали анекдоты, Марица и Маруся шутили и смеялись, а я, как болван, плёлся за ними и лишь украдкой поглядывал на Марусю, боясь встретиться с ней глазами.
— Глеб, ты что молчишь всю дорогу? — неожиданно спросила Марица, когда мы оказались возле их дома.
Я растерялся и выпалил первое, что пришло мне на ум:
— Зуб болит.
Марица удивлённо посмотрела на меня своими большими тёмными глазами и спросила:
— Что ж ты в медпункт не пошёл? Тебе бы там таблетку дали.
— Таблетки не нужны, — уверенно вступила в разговор Маруся. — У тебя дома шалфей есть?
— Шалфей? — как дурак, переспросил я.
— Ну да, шалфей, трава такая. Она ещё в аптеках продаётся?
Я молча помотал головой.
— А у вас есть? — обратилась Маруся к Марице и Димке.
— Не знаю, — почему-то грустно ответила Марица и пожала плечами.
— Ничего, — бодро вступил в этот консилиум Димка, — я дам ему таблетку анальгина, и у него всё пройдёт.


Глава 4 Подарок
С того самого дня, можно сказать, и появилась наша дружная компания. Мы вместе готовились к экзаменам, ходили в кино, в парк, и я уже не испытывал «священного» ужаса при встрече с Марусей. Мне было безмятежно приятно и светло на душе, когда она была рядом, да и просто от одного звука её голоса. При этом мысль о признании в любви абсолютно не приходила мне в голову: меня и так всё устраивало.
Но вот однажды, когда школьные экзамены были уже позади, мы, как обычно, сидели в парке на скамейке, весело болтали, смеялись и ели мороженое.
— Ребята, приходите ко мне в субботу на день рождения! — всё ещё смеясь над очередной шуткой, неожиданно сказала Маруся.
— Серьёзно? — удивлённо спросил Димка. — У тебя день рождения?
— Да, а что такого? Придёте? — спросила Маруся и почему-то взглянула на меня.
— Придём! — растерянно ответил я. — А что тебе подарить?
Сейчас этот вопрос кажется мне по меньшей мере глупым, но тогда он казался вполне уместным: я никогда ещё не бывал на дне рождения у девочки и потому не знал, что можно подарить.
— Постой, а разве на день рождения Марицы ты не ходил? — спросил я.
— Конечно, ходил. Но её день рождения совпадал с днём рождения Димки, и для меня она была «сестрой», а не девочкой. Я дарил ей мягкие игрушки, книги, но сейчас мне казалось, что нужен совсем другой подарок. Поэтому я и задал этот глупейший вопрос.
Маруся удивлённо посмотрела на меня и, видимо, не зная, что ответить, пожала плечами:
— Цветы?
Проводив девчонок и отослав Марицу в махаллю за семечками, Димка спросил:
— Что дарить будешь?
— Погоди, я не понял: что такое «махалля»? — спросил я Глеба.
— Это мы так частный сектор называли. Там продавали всякую вкуснятину: орешки, нават, петушки… А находился он неподалёку от нашего дома, и мы частенько туда наведывались — то за семечками, то за петушками…
Когда Димка задал мне этот вопрос, я всё ещё не определился с подарком, хотя всю дорогу ломал голову над тем, что же ей подарить.
— Не знаю ещё. Может, вместе подарим что-нибудь?
— Ты в своём уме? — удивился Димка. — Если ты её любишь, то подарок должен сам выбрать, от всего сердца, понимаешь?
— А вдруг она догадается?
— Ну и пусть догадывается! Что из этого?
— Не знаю… Неудобно как-то.
— Ну, брат, не знал, что ты такой трусливый!
— Да не трусливый я, просто дураком выглядеть не хочу.
— А ты бери пример с меня. Если мне кто понравился, я в лепёшку разобьюсь, а заставлю её в меня влюбиться. Помнишь Наташку Скворцову? Она на два года старше меня была, и то у меня получилось. А потребовалось-то всего две репетиции литературного вечера, гитара в моих руках и романс «Я встретил вас». Да, чуть не забыл главный ингредиент этого рецепта: страстный взгляд во время исполнения романса — и всё, она влюбилась в меня по уши. А всё потому, что я — романтик.
— Знаю, знаю, но я так не могу.
— Глупости, так каждый может. В этом деле надо просто быть романтиком, и любая девчонка будет твоей.
— А я, по-твоему, не романтик?
— Нет, конечно. Тоже мне, романтик, — ухмыльнулся Димка. — Да ты уже столько времени потерял!
Я оторопел от его напора.
— Что значит «потерял»?
— Что значит, что значит? — передразнил меня он. — Да ты её даже за руку ни разу не взял!
Это была чистая правда. Я ни разу не прикоснулся к её руке, никогда не носил её портфель. Одним словом, я мастерски скрывал от неё свои чувства, а теперь, когда представился подходящий случай их проявить, вдруг растерялся.
— Ты должен ей подарить что-то такое, чтоб у неё дух захватило, чтоб твой подарок запомнился ей на всю жизнь.
— У меня нет столько денег, — попытался перевести всё в шутку я.
— Да при чём тут деньги? — махнул рукой Димка и отвернулся.
В это время вернулась Марица, и наш разговор оборвался.
Дома я весь вечер обдумывал свой будущий подарок, но фантазии мои ограничивались духами, мягкими игрушками или какой-нибудь книгой. Два дня я шатался по магазинам, пытаясь найти «особый» подарок, но ничего сколько-нибудь необычного мне не попадалось. И вот однажды, когда мой энтузиазм практически иссяк, я забрёл в Старый город и на одной из улиц заметил небольшую торговую лавку.
Магазином это помещение назвать было едва ли возможно. Даже не знаю, что побудило меня войти.
Вид эта лавка имела совершенно непрезентабельный: располагалась она в ветхом одноэтажном домике с облупившейся штукатуркой и некрашеными наличниками, по обеим сторонам которых висели небольшие самотканые коврики. Крохотные окошки, утратившие свою прозрачность, смотрелись бельмами и вряд ли могли служить источником света.
Внутри лавчонки было прохладно, сумрачно и пахло кожей. Переступив порог, я огляделся в надежде увидеть продавца, но, никого не обнаружив, принялся разглядывать помещение.
Вдоль бугристых стен были установлены самодельные деревянные стеллажи с плетёными корзинами, глиняными кувшинами, блестящими металлическими подносами и самоварами. С верхних полок свисали коврики, похожие на те, что висели у входа.
Я лениво разглядывал полки, как вдруг из тёмного угла, который при первом беглом взгляде показался мне пустым, кто-то меня позвал. Обернувшись на голос, я увидел старика, сидевшего в плетёном кресле за круглым столом, накрытым плотной бархатной скатертью, обшитой бахромой.
— Ассалому алейкум, отаджон! — поздоровался я.
— Ваалейкум ассалом! Подойди поближе, я плохо тебя вижу.
Я сделал несколько шагов в его сторону и оказался прямо перед столом.
— Что ты ищешь тут, сынок? — спросил меня старик и улыбнулся, обнажая почти беззубый рот.
— Не знаю, — честно признался я. — Мне нужен подарок на день рождения…
Старик покачал головой и внимательно посмотрел на меня.
— Для кого тебе нужен подарок?
— Одна девочка пригласила меня…
— Ты хочешь, чтобы этот подарок ей всегда напоминал о тебе? — неожиданно спросил он.
— Да, — выпалил я и почувствовал невероятное облегчение оттого, что мне больше не придётся ничего объяснять и подыскивать нужные слова, пытаясь завуалировать истинную причину моих поисков.
Старик кряхтя нагнулся, вытащил из-под стола картонную коробку и поставил её передо мной.
— Мне кажется, там лежит то, что ты ищешь, — сказал он и небрежно откинулся на спинку кресла.
— Да? И что это?
— Открой коробку, не бойся.
Я молча открыл коробку и на её дне нащупал что-то вроде деревянного ящичка или шкатулки.
— Доставай, сынок!
Я послушно выполнил просьбу хозяина лавки и поставил находку на стол перед стариком. Это была увесистая деревянная шкатулка с грубо вырезанным цветком на крышке, покрытая тёмным лаком.
— Простите, отаджон, но это мне не подойдёт, — сказал я и уже собрался покинуть лавку, как торговец снова обратился ко мне:
— Разве ты не хочешь открыть её и увидеть свой подарок? Смелее! — оживился старик, указывая подрагивающим пальцем на шкатулку. — Разве это не то, что ты искал?
Я осторожно открыл шкатулку и увидел на её дне нечто, напоминающее украшение, с уложенной на него цепочкой из жёлтого металла. Осторожно взяв цепочку двумя пальцами, я потянул за неё и извлёк из шкатулки подвеску — или, как теперь говорят, кулон — из тёмно-красного полупрозрачного камня в мудрёном золотом обрамлении.
Едва подвеска покинула своё убежище, как тёмный камень посветлел и стал объёмнее. Во всяком случае, мне так показалось. Остроугольные грани подвески словно разгладились и даже округлились, а отшлифованная поверхность засияла, будто отполированная до зеркального блеска.
— Это же настоящее сердце! — воскликнул я с восхищением и тут же осёкся, внезапно осознав, что такой подарок мне не по карману.
Между тем старик, очевидно, прочитав на моём лице сомнение, озорно улыбнулся и, сверкнув угольками глаз из-под нависших век, спросил:
— Ты думаешь о плате? Сколько у тебя есть денег?
Сумма, которой я располагал, была для меня, школьника, довольно значительной — пятнадцать рублей. Десять из них дала мне мама, а отец, по секрету от неё, выдал ещё пять на цветы.
В ответ на вопрос лавочника я молча вытащил из кармана все свои деньги и, разжав кулак, протянул их ему. Говоря по совести, я был уверен, что, увидев столь мизерную сумму, торговец заберёт свой товар обратно и мне придётся уйти. Но он, к моему удивлению, поступил иначе.
— Эти деньги, вероятно, тебе дала мать? — задумчиво спросил он.
— Десять рублей — мама, и пять — отец, — честно ответил я.
Старик покачал головой.
— Отдай десятку своей маме, а на пять рублей купи цветы девочке, которая пригласила тебя!
— Я так не могу. Отаджон, мне придётся отказаться от этой вещи…
— Хорошо, я возьму десять рублей.
— Мне кажется, что эта вещь стоит гораздо дороже… — начал было я, но он меня прервал:
— Я возьму за неё только десять рублей с условием, что ты оставишь мне на этой купюре какой-нибудь знак, чтобы я, глядя на него, вспоминал тебя.
— Какой знак? Мама меня всегда учила, что на деньгах писать и рисовать нельзя…
— Она правильно тебя учила, но я не буду пользоваться этими деньгами. Знак, начертанный на них твоей рукой, станет памятью для моего сердца. Потому что ничего нет на свете дороже памяти сердца. Запомни это, сынок. Эта подвеска поможет той девочке сохранить память о тебе, а тебе она поможет сохранить память обо мне… Мне же на память о тебе останется эта денежная бумага со знаком, начертанным твоей рукой.
— И всё же… Это мне не по карману.
— Так бывает довольно часто в жизни, — вздохнул старик, — но это не твой случай. Не за всё в этой жизни возможно расплатиться деньгами… И я чувствую, что ты знаешь об этом.
Я кивнул.
— Так что же ты изобразишь на купюре? — спросил старик, протягивая мне неизвестно откуда взявшийся простой карандаш.
В нерешительности я ненадолго замешкался, но, осенённый внезапной идеей, решительно взял карандаш из рук лавочника и нарисовал скрипичный ключ прямо над цифрой десять.
— Интересный старик, — отозвался я. — Но зачем ему это нужно было?
— Не знаю… Только с этой десяткой оказалось всё не так просто, но об этом позже. Может, я ему понравился, а может, он что-то во мне разглядел… Не знаю. Только он оказался прав: я действительно частенько его вспоминаю и по сей день.
Так вот, — продолжил Глеб, — я протянул ему червонец. Старик, сощурив глаза, долго вглядывался в знак, начертанный мною.
— Твоё сердце наполнено музыкой и любовью. Такое сердце всегда излучает свет.
— Свет? Какой свет? — спросил я.
— Свет любви к людям. Ты ещё совсем молодой человек, сынок, и тебе многое не открыто в этом мире. Твой мир устроен просто, и многое пока скрыто от тебя. Ты только начинаешь свой путь по дороге, которую люди называют жизнью. Следы, что ты оставляешь, пока ещё слабы и едва различимы на этой дороге. Но по мере того, как будет заполняться твой мешок, следы, оставленные тобою, будут становиться всё весомее и заметнее.
— О каком мешке вы говорите, отаджон?
— О том, что у каждого человека за плечами. И у тебя тоже. След человека на этой земле зависит от того, что он кладёт в свой мешок. В твоём мешке пока ещё почти ничего лишнего нет, но всю жизнь тебе придётся пересматривать его содержимое. Что-то выкидывать без жалости, от чего-то избавляться с сожалением, а что-то беречь и хранить от посторонних глаз. Это тяжёлая работа, сынок, потому что можно перепутать необходимое с неважным. Но если ты откажешься выполнять её, то твой мешок станет тяжёлым, и, горбясь под этой тяжестью, ты уже не сможешь смотреть на звёзды…
А это очень важно — смотреть на звёзды, чтобы не сбиться с пути.
Последнюю фразу он произнёс с неким едва уловимым сожалением и ненадолго замолчал. В лавке воцарилась оглушительная тишина, точно весь мир замер. На мгновение мне показалось, что старик не просто закрыл глаза, а задремал, но стоило мне пошевелиться, как веки его приподнялись и он взглянул на меня так, словно видел впервые.
Испугавшись, что он передумает и потребует вернуть шкатулку с кулоном, я, суетливо поблагодарив старика, наверное, раз двести, осторожно попятился к выходу. Дойдя до порога, я со всех ног помчался к остановке, крепко сжимая в руке деревянную шкатулку с необыкновенным подарком внутри.
Забегая немного вперёд, могу сказать, что очень часто на протяжении всей моей жизни, встречаясь с новыми людьми, я вспоминал эту аллегорию с мешком. Мне доводилось встречать людей, чьи мешки были наполнены деньгами, на которые можно было купить, пожалуй, все удовольствия мира. Встречались и такие, чьи мешки были набиты всяким хламом или тяжёлыми булыжниками обид. Но людей, хранящих в своих мешках свет любви, я встречал гораздо реже.
Рассказ моего нового знакомого о старике, говоря откровенно, произвёл на меня довольно сильное впечатление. Я, как и герой моего рассказа, не раз мысленно возвращался к этому образу — «мешку за спиной», — раз за разом убеждаясь в его правоте.
Глава 5. День рождения
Вечером, с нетерпением дождавшись возвращения мамы с работы, я, конечно же, показал ей подарок.
— Глеб, это не может стоить десять рублей! — недоумённо воскликнула она и взглянула на меня с плохо скрываемым страхом в глазах. — Сколько стоила эта вещь и где ты взял деньги?
Короче говоря, мне пришлось потратить уйму времени, чтобы убедить её в том, что этот подарок стоил мне именно десять рублей. Только не подумайте, что мама мне не доверяла. Просто она решила, что из-за своей влюблённости я влез в долги, а это для меня могло плохо закончиться.
В конце концов мне удалось её успокоить, и тогда, вновь взяв в руки кулон, она ещё раз внимательно осмотрела его и задумчиво сказала:
— После дня рождения обязательно сходим с тобой к этому старику. Глебушка, — обратилась она ко мне, точно оправдываясь, — ну подумай сам: это ведь золото, рубин, да работа какая тонкая… Нет, нельзя так бессовестно пользоваться благородством пожилого человека.
Забегая немного вперёд, скажу сразу, что ни лавки этой, ни её владельца мы с мамой так и не нашли, хоть и обошли Старый город несколько раз.
В субботу я до полудня провалялся в постели, обдумывая, как и когда лучше преподнести Марусе подарок. Самые смелые фантазии овладевали моим воображением. В конце концов я придумал прийти немного раньше, чтобы без лишних глаз самому надеть ей его на шею, непременно предварительно попросив её закрыть глаза.
Я так ясно представлял себе, как Маруся, стоя перед зеркалом с закрытыми глазами и собрав в узел густые бронзовые волосы, будет придерживать их руками, обнажив свою белоснежную шею. А я, подойдя к ней сзади на совершенно недопустимо близкое расстояние, надену ей на шею свой подарок и, склонившись якобы над замочком, буду целовать её шею и плечи, пока она не повернётся ко мне. О том, что будет после, я не думал.
— Ого! — не выдержав, прервал я рассказчика. — Видимо, твой друг кое-чему тебя всё же научил.
— Я в тот момент сам обалдел от своей дерзости. Поверишь ли, я до сих пор не могу понять, что за бес тогда в меня вселился?
Наскоро выпив чаю с бутербродом, я съездил в цветочный магазин, купил шикарный букет чайных роз и, надев концертный костюм, отправился на день рождения. Но только я нажал кнопку звонка, как всё пошло не по плану.
Дверь мне открыла Марица.
— Маруся! — крикнула она. — А вот и первый гость!
Из кухни, на ходу снимая фартук, надетый поверх праздничного платья, спешила Маруся, а из зала уже выходил Димка.
— Так, я уже не первый гость, — успел сказать я, раздосадованный своим опозданием.
— Да, мы с Марицей тут уже целый час. Она на кухне помогает, а я телек смотрю, чтоб дома не сидеть, — отозвался на мою реплику Димка.
Я, как водится, наговорил имениннице кучу поздравительной чепухи, вручил цветы и шкатулку. Как ты понимаешь, ни надеть на неё свой подарок, ни, тем более, поцеловать её у меня уже не получилось.
— Ну, хоть подарок-то твой произвёл на неё впечатление?
— Да! Мой подарок произвёл не просто «впечатление» — он произвёл настоящий фурор! Как только Маруся открыла шкатулку, в маленьком коридоре столпились все, кто был на тот момент в квартире: тётя Маша — мама Маруси, Ира — её сестра, ну и Димка с Марицей тоже.
— Ух ты! — воскликнула не то Ира, не то Марица.
— Элегантное украшение, нечего сказать! — восхищённо сказала тётя Маша, взяв подвеску в руки.
— Ну ты даёшь! — с уважением прошептал мне на ухо Димка и одобрительно похлопал меня по плечу. — Вот это подарок, так подарок! Удивил, брат!
Марица в мгновение ока помогла Марусе надеть кулон, и та, с блестящими от счастья глазами и раскрасневшаяся от волнения, подбежала ко мне, жарко поцеловала в щёку и стала разглядывать себя в зеркале.
От неожиданности этого поцелуя я на какое-то время остолбенел. Но как только суматоха, вызванная моим подарком, стала стихать и коридор опустел, я взглянул на своё отражение в зеркале и зачем-то осторожно, кончиками пальцев, ощупал то место на щеке, куда поцеловала меня Маруся.
Сам не знаю, почему я так поступил. Может, хотел удостовериться, что это был не сон?
Приглашённых гостей оказалось немного. Кроме тех, кого я уже перечислил, к назначенному времени подошли ещё две одноклассницы Ирины, и на этом «поток» гостей иссяк.
Однако новые гости долго не решались войти в зал и о чём-то бурно перешёптывались в прихожей со встретившей их Ириной. Когда же наконец они оказались на пороге гостиной, Ира, увлекая их за собой, вышла вперёд и торжественно обратилась ко мне:
— Глеб, знакомься, — широко улыбаясь, начала она. — Это самые классные девчонки нашего класса и мои лучшие подруги — Аня и Лера.
При этом девочка, которую Ира назвала Аней, заметно покраснела и протянула мне руку, которую я немедленно пожал. Её подруга, явно не из робкого десятка, услышав своё имя, изобразила что-то вроде реверанса и лукаво мне улыбнулась.
Как ты понимаешь, в то время я был всецело поглощён мечтами о Марусе и на этих девочек, несмотря на всю помпезность их представления мне, совсем не обратил внимания.
— Постой, — перебил я Глеба, — а разве ты не знал их? Ведь они были одноклассницами Ирины и учились с тобой в одной школе?
— Конечно, я их видел, но знаком не был. К тому же Ира и её одноклассницы мне казались малышками… Я вообще тогда не понял, зачем они здесь. И только спустя много лет Ирина открыла мне эту тайну. Оказалось, что одна из них, Аня, была влюблена в меня. Вот Ира и решила помочь подруге. А день рождения Маруси стал всего лишь удачным поводом для нашего знакомства.
— И как? Она была симпатичной? — не удержался от вопроса я.— Думаю, что очень даже. Но тогда мне все казались обычными… Когда же я повзрослел и, разглядывая фотографии с выпускного бала Ирины, наткнулся на её фотографию, где она стояла в каком-то розовом платье с большим букетом цветов, то удивился: как же я мог не замечать её раньше? Но было уже слишком поздно… А теперь давай вернёмся к самому празднику.— Смотри, что мне Марица с Димитрием подарили, — обратилась ко мне Маруся, едва я вошёл в гостиную, и указала на большую книгу в красочной суперобложке с надписью «История и мифы Древней Греции», лежавшую у неё на коленях.— Здорово! — ответил я, присаживаясь рядом с ней и рассчитывая на совместный просмотр книги.Но не успел я устроиться рядом, как она, сославшись на обещание помочь маме на кухне, решительно встала, передала мне книгу и, прежде чем я успел опомниться, на её месте уже сидела Марица, а рядом с ней — её неразлучные подруги.Марица, пытаясь вызвать во мне интерес к их с Димкой подарку, принялась живо рассказывать, кто изображён на картинках и чем знаменит тот или иной персонаж. Но я почти не слушал её, машинально перелистывая страницы.Вскоре виновница торжества пригласила всех к столу. Гости с шумом принялись рассаживаться. Я не стал выбирать место и сел на ближайший ко мне стул. После недолгих переговоров девочек по правую руку от меня оказалась Марица, рядом с ней уселись одноклассницы Ирины, а на противоположной стороне стола — Маруся с Ирой и Димка.Волей случая моё место за столом оказалось прямо напротив Маруси, и я не мог не заметить, как она то и дело прикасалась ладонью к подаренному мною кулону, точно желая убедиться в том, что он реален.Тётя Маша почти всё время находилась на кухне, лишь изредка заглядывая к нам, чтобы узнать, не нужно ли чего. Именинница же была весела и говорлива, но каждый раз, почувствовав на себе мой взгляд, густо краснела и виновато отводила глаза, улыбаясь одними уголками губ.Я объяснил себе странности её поведения тем, что теперь ей стыдно за свой порыв с поцелуем, и особенно не терзался по этому поводу.Когда с горячим было покончено и девочки, убрав со стола обеденную посуду, принесли чай, нават и фрукты, тётя Маша торжественно вышла из кухни, неся на подносе большой торт, украшенный масляными розами.Все захлопали, а подруги Иры запели:— Пусть бегут неуклюже…— Да, да, никаких «Хепи бёзден» мы тогда ещё не знали.
Разрезав торт и разложив по тарелкам добрую его половину, тётя Маша села рядом со мной и принялась расспрашивать меня о родителях, о том, кем я планирую стать…
Узнав, что я собираюсь стать пианистом, она удивлённо подняла брови и спросила:
— А родители твои как к этому относятся?
Я ответил, что им нравится мой выбор, чем удивил её ещё больше.
— Какие же у тебя, Глебушка, должно быть, хорошие родители, — заключила она, пристально глядя на меня серыми бусинками колючих глаз. — Не препятствуют тебе, понимают, значит. А я вот своим-то девочкам пианино купила, думала, выучатся сами, а потом и других учить станут. Денег, правда, на такой работе много не заработаешь, но ведь и на дому учить можно… А если в садик устроиться, так там, кроме зарплаты, ещё и кормить будут. Для семьи — сплошная экономия, да и работа не пыльная. А они чуть поучились и бросили. Теперь вот стоит инструмент, а им и дела нет, только пыль вытирают.
Откровенно говоря, я слушал Марусину маму вполуха, но, уловив некоторую меркантильность в её рассуждениях, по своей душевной простоте предложил:
— А вы продайте его.
Тётя Маша с горечью взглянула на меня и, всплеснув руками, обескураженно спросила:
— Что значит «продайте»? Думаешь, это так просто?
Я, понятное дело, молчал, но она всё не унималась:
— Тех денег, что я за него заплатила, всё равно уже не дадут… А я копила-то как! Без выходных работала, в обед только хлеб с чаем пила… Как же я теперь продам - то?
Должен тебе сказать, что до этой встречи я видел тётю Машу всего пару раз и то лишь издали. Внешностью она обладала совсем не примечательной и, можно сказать, излишне простой. Лицо её было круглым и румяным, а маленький курносый носик, похожий на пуговку, придавал ему несколько инфантильное выражение.
Теперь же, познакомившись с тётей Машей поближе, я обнаружил, что и характер у неё был таким же простым и бесхитростным, как и её наружность.
На мгновение Глеб прервал повествование и обратился ко мне:
— Ты, наверное, недоумеваешь по поводу всех этих описаний моих друзей и знакомых, но, поверь, на протяжении жизни мне не раз приходилось убеждаться, что внешность человека нередко соответствует его натуре. Поэтому я счёл своим долгом как можно красноречивее описать тебе этих людей.
Затем он ненадолго задумался и добавил:
— Они достойны столь подробного упоминания уже тем, что были частью моей жизни.
— Это твой рассказ, и ты сам выбираешь, о чём говорить, а о чём молчать, — ответил я.
Глеб продолжил:
— Не буду лукавить: я сразу почувствовал, что понравился тёте Маше. На протяжении всего вечера она не упускала случая обратиться ко мне. Думаю, причиной такого пристального внимания к моей персоне стал подарок, который я сделал её дочери. Тётя Маша, будучи женщиной, способной без труда оценить всё что угодно с практической точки зрения, очевидно, восприняла мой выбор как хорошо продуманный шаг, имеющий далеко идущие намерения.
В конце концов, кажется, после того как она в очередной раз пожаловалась мне, что на пианино некому играть, Маруся встала со своего места, подошла к инструменту и, открыв крышку, обратилась к матери:
— Мам, ну хватит жаловаться! Глеб — почти пианист. Он может сыграть тебе всё, что захочешь.
Тётя Маша смущённо заулыбалась, отчего на её щеках появились ямочки, и, посмотрев на меня с самым искренним умилением, спросила:
— А что, Глебушка, может, и вправду сыграешь?
Я растерялся уже второй раз за вечер, благо никто этого не заметил. Гости радостно загалдели. Раздались громкие аплодисменты Димки, к которым тут же присоединились все девочки. А тётя Маша уже ставила перед пианино круглый вращающийся стул и, протирая его тряпочкой, всё ещё сокрушалась о потраченных деньгах:
— Я ж его после переезда настраивала. Настройщик аж двадцать пять рублей взял, а они даже не подходят.
— А что сыграть-то? — спросил я, подстраивая стул под себя.
— А что твоей душе угодно, — ответила тётя Маша, поглаживая меня по плечу.
Я сыграл «К Элизе» Бетховена, посчитав, что более сложное произведение может не подойти моменту, и думал на этом остановиться. Но вдруг за моей спиной раздались аплодисменты, а заглушающий их громкий голос Димки закричал:
— Браво! Бис!
Я обернулся и встретился глазами с Марусей. Она смотрела восторженно и удивлённо, точно увидела во мне то, чего не замечала раньше.
— А «Лунную сонату» можешь сыграть? — вдруг спросила она.
— Всю? — удивился я.
Она оглянулась на сидевших за столом гостей и ответила:
— Нет, не всю, только первую часть.
В своём заказе Маруся была не оригинальна. Меня часто просили сыграть именно первую часть «Лунной сонаты». Не знаю, с чем это было связано. Возможно, с тем, что она в то время часто звучала по радио.
Разумеется, я сыграл.
После того как я закончил и гости вновь захлопали, тётя Маша обняла меня и поцеловала в щёку.
— Вот спасибо тебе великое от меня! Как сыграл, а?! У меня мурашки по коже так и бегали…
Конечно, такая похвала мне очень льстила, но не она была для меня тогда важна, а Марусин взгляд. О, этот взгляд был для меня самой высшей наградой и похвалой. Мне казалось, что теперь она смотрела на меня как-то по - особенному. Может, потому, что никогда прежде не слышала, как я играл.
Я был горд и доволен собой.
Потом посыпались «заказы»… Ирины подружки, подбежав ко мне, наперебой стали просить сыграть то итальянцев, то ABBA, то Пугачёву…
Хотя нет, Аня, кажется, ничего не просила. Она просто стояла в сторонке и с сожалением поглядывала на меня, возможно, уже догадываясь, кем занято моё сердце.
Но, несмотря ни на что, я чувствовал себя «гвоздём программы».
Тётя Маша, присев на край дивана и сложив натруженные руки на коленях, смотрела на меня тепло и восхищённо ровно до той минуты, пока вдруг не решила, что гости злоупотребляют моей сговорчивостью.
Как только эта мысль пришла ей в голову, выражение её лица мгновенно переменилось: недавнее благодушие сменилось напускной строгостью.
Решительно подойдя ко мне, она объявила, что концерт окончен, и попросила девочек помочь ей собрать посуду. После этого она ловко сняла со стола скатерть, сложила её и громко скомандовала:
— Ну-ка, ребята, складывайте стол и ставьте вот туда!
Мы с Димкой, не мешкая ни минуты, принялись выполнять её поручение, внимательно следя за жестами, которыми хозяйка дома сопровождала все свои указания:
— Левее, Димочка! Глеб, чуть выше подними! Полы же поцарапаете…
Когда стол наконец занял уготованное тётей Машей место, девочки уже открыли проигрыватель и выбирали пластинки, чтобы устроить дискотеку.
Димка, оказавшись рядом со мной, прошептал мне на ухо:
— Поздравляю! Кажется, ты на финишной прямой!
— Думаешь?
— Конечно! Она же тебя при всех поцеловала! А как смотрит на тебя — заметил?!
— Как?
Но Димка мне не ответил, потому что заиграла музыка, и Ира пригласила его на танец.
Печалиться о том, что мой вопрос остался без ответа, мне долго не пришлось, потому что почти сразу ко мне подошла Маруся и тоже пригласила меня на танец.
Я не верил своему счастью. Танцуя с ней, я думал, как, оказывается, всё легко и почему же я раньше так всё усложнял… Мои руки держали её за талию, а её руки лежали на моих плечах, и это было так прекрасно, что сердце заходилось от счастья.
Правда, это был единственный медленный танец. Очевидно, поняв, что пары уже определились, Лера объявила, что им скучно смотреть, как другие танцуют, и на этом вся романтика дискотеки для меня закончилась. Дальше были только быстрые, как их тогда называли, танцы.
Вдоволь натанцевавшись, гости стали потихоньку собираться по домам. Мне же уходить совершенно не хотелось, и я остался в зале, объяснив уходящим, что в прихожей тесно и я выйду вслед за ними.
На что Димка многозначительно подмигнул мне левым глазом и показал большой палец.
Одна из Ириных одноклассниц оставила в зале сумочку, и Маруся, вернувшись за ней и проходя мимо меня, спросила:
— Может, немного задержишься?
— Идёт, — ответил я. — Только своих предупрежу, ладно?
Она молча улыбнулась и вместо ответа кивнула в сторону стоящего на тумбочке телефона.
Я позвонил домой, предупредил, что задержусь и, как ты понимаешь, остался.
Едва голоса в прихожей смолкли, все три женщины вернулись в гостиную. Ира принялась складывать пластинки, Маруся села рядом со мной на диван, а тётя Маша открыла шифоньер и достала большой тяжёлый фотоальбом в синем плюшевом переплёте.
— Мам, может, не надо? — без надежды в голосе спросила Маруся.
— Почему же не надо? Очень даже надо. Да после такого концерта он мне как сынок теперь.
С этими словами она раскрыла альбом и стала показывать мне чёрно-белые и цветные фотографии, сопровождая каждую подробной историей.
Однако я успел заметить, что некоторые фотографии она не комментировала вовсе. И на всех этих фотографиях присутствовал мужчина, удивительно похожий на Марусю.
Я, разумеется, не стал ни о чём её спрашивать и просто ждал, когда закончится просмотр альбома.
Мне кажется, Маруся всё поняла и пришла мне на помощь:
— А ты с листа хорошо читаешь?
— Да.
— А вот это прочтёшь?
И она протянула мне ноты. На титульном листе которых от руки было написано: «Ариетта Скутлэ».
— Я знаю её. Кажется, в четвёртом классе она у меня была.
— Так что, сыграешь? — с надеждой в голосе спросила Маруся.
— Могу, но уже поздно, соседи… — начал было я, но тут вмешалась тётя Маша:
— Последнюю, сынок, ладно? Соседи у нас хорошие, всё понимают, день рождения всё-таки. Это ж и мой праздник тоже…
— Но она не весёлая…
— И что ж с того, что не весёлая? Раз Маруся её выбрала, значит, хорошая. Как иначе? Маруся музыку с детства любит, только учиться чему-то не захотела.
— Потому что я слушатель, а не исполнитель, — ответила Маруся, обняв мать.
Тётя Маша обречённо вздохнула и развивать эту тему не стала.
— Глебушка, не сочти за труд, сыграй! — обратилась она ко мне.
Я сыграл. Тётя Маша прослезилась и, тяжело вздохнув, произнесла:
— Вот слушала и столько сразу вспомнилось…
— Мам, ты устала! Ложись, отдохни, а мы с Глебом на кухне поболтаем. Иришка, ты тоже ложись, — распорядилась Маруся.
Несмотря на командные нотки в её голосе, я был только рад.
Сказав это, Маруся взяла меня за руку и повела на кухню.
— Спокойной ночи, — только и успел сказать я.
— Спокойной ночи, — донеслись мне вслед два женских голоса.

Глава 6. Наедине.
Кухня, как, впрочем, и вся квартира Маруси, была обставлена весьма скромно, что в те времена было обычным делом и никого не удивляло. Разве что чистота, царившая в ней, несмотря на столь серьёзные приготовления к празднику, показалась мне удивительной.
Но эти случайные мысли, лишь на мгновение посетившие мою голову, тут же растворились без следа в ослепляющем предвкушении следующей минуты. О, я хорошо запомнил свои тогдашние ощущения: по телу, по каждой его клеточке, разливалось приятное тепло, а сердце, в предвкушении чего-то неведомого, сладко сжалось в маленький комочек и замерло, готовое в любой момент с неистовой силой разжаться.
То, о чём я не смел мечтать, сбылось так просто и неожиданно! Я остался с ней наедине.
Маруся жестом указала мне на табурет, стоявший возле небольшого кухонного столика, и я, ни слова не говоря, послушно сел. Она села напротив меня и, проведя ладонью по подаренному мною кулону, сказала неуверенно и тихо, точно стесняясь:
— Спасибо тебе за подарок! Мне ещё никто никогда не делал таких подарков.
Уголки её губ робко взлетели вверх и тут же вернулись на прежнее место.
— Можно, он будет моим талисманом?
— Он — твой, — смущённо ответил я.
— Тебя что, совсем не удивляет, что я хочу сделать его своим талисманом? — спросила она, глядя мне прямо в глаза.
Я ничего не ответил, но мой ответ, похоже, был ей не нужен. Она почти сразу продолжила:
— А вот я удивилась. Представляешь, совершенно не чувствую, что у меня на шее что-то надето.
Она ещё раз погладила рукой подвеску.
— Не поверишь, до чего мне стало спокойно на душе. Так спокойно мне было только в детстве, когда папа держал меня за руку.
— А что случилось с твоим отцом?
— Ничего. Он жив и здоров. Просто однажды бросил нас.
— Это его фотографии я видел в альбоме?
— Да. Мама их зачем-то хранит.
— Может, до сих пор любит его?
— Наверное.
— А ты?
— Нет. Уже нет. Сперва я очень сильно скучала по нему, даже бегала на остановку, чтобы встретить его с работы…
— Встретила?
— Нет. Потом оказалось, что он купил машину и больше не ездил на общественном транспорте.
— Да, тяжело тебе пришлось. А когда вы ещё жили вместе, он, наверное…
— Мы не встречались! Он ушёл и забыл о нас. Будто нас с Ирой никогда и не было в его жизни. Как говорится: с глаз долой — из сердца вон!
— Как совсем?
Маруся молча кивнула.
— Ира тоже сильно переживала?
— Нет, она тогда совсем маленькая была. Сейчас Иришка его даже не помнит.
— Так это давно было?
— Да, перед самой школой. Иришка только в садик пошла.
— Значит, ты больше его не видела?
— Один раз. Лет семь назад, в канун Нового года. Я встретила его в магазине. Он был там со своей новой женой. Они что-то очень оживлённо обсуждали с продавщицей и смеялись…
— А он тебя видел?
— Нет, он был слишком увлечён разговором. Тогда я впервые увидела его жену… Она была так не похожа на маму!
— Ну… это же не значит, что она лучше, — неловко ответил я.
— Нет, ты не понял! Она была полной противоположностью моей мамы! Весёлая, уверенная в себе, яркая, модная, с выкрашенными в белый цвет волосами до плеч… Одним словом, у мамы против неё не было никаких шансов. И от этого мне стало так больно, что я опрометью выскочила из магазина и проревела в парке на скамейке до самого вечера.
— Не жалеешь, что не подошла к ним?
— Нет. Им и без меня было хорошо. Но после этой встречи в магазине я перестала ждать своего отца.
— А маме ты рассказала, что видела его?
— Нет. Я почему-то тогда ужасно злилась на неё.
— Злилась? Но за что?
— За то, наверное, что она не красила волосы, не делала маникюр, не одевалась модно… Мне казалось, что если бы она была такой яркой и ухоженной, как его новая жена, то он никогда бы не ушёл.
Мы замолчали, и я попытался представить себе тётю Машу с белыми волосами и яркой помадой, но у меня ничего не получилось, и я честно в этом признался Марусе. Она грустно усмехнулась.
— Однажды у мамы на работе кто-то продавал парик. На один вечер она принесла его домой, чтобы примерить и посоветоваться со своей подругой, Надеждой Яковлевной. Как я поняла тогда, денег он стоил немалых… И хоть цвет парика был далёк от блонда, стрижка у него была очень модная — «сэссун».
В ожидании Надежды Яковлевны мы с Иришкой чего только не делали с этим париком: и щупали волосы, из которых он был сделан, и разглядывали его изнанку, и, конечно же, примеряли его на себя…
— Осторожно, девочки! — кричала на нас мама. — Может, мне его завтра вернуть придётся!
— Не придётся, не придётся! — в один голос отвечали мы с Ирой, предвкушая новую покупку.
Но когда пришла Надежда Яковлевна и мама надела парик, мне сразу стало ясно, что его непременно придётся вернуть.
— Неужели всё было так плохо?
— Как раз наоборот. Ей всё подходило: и цвет волос, и фасон стрижки… Но это уже была не наша мама, а какая-то другая женщина. Создавалось впечатление, будто её новая внешность существовала сама по себе и никак не была связана с ней самой. Мне кажется, мама и сама это почувствовала, потому что, несмотря на долгие уговоры Надежды Яковлевны, медленно сняла парик и, разглаживая его, тихо сказала:
— Да не буду я его носить.
Так что парик она вернула и с тех пор больше никогда не экспериментировала со своей внешностью.
— Ты жалеешь об этом?
— Нет. В тот момент я поняла, что люблю её такой, какая она есть.
— А как же отец?
— А он не любил её. Никогда.
— Интересно, что тётя Маша рассказывала вам о нём? Ведь вы наверняка спрашивали её: куда пропал папа?
— Ну, поначалу она врала нам, что он в командировке или что заболел… Мы и верили, и не верили. Иришка, скорее всего, верила, а я сомневалась. А потом просто перестали лезть к ней с этими вопросами и старались не вспоминать о нём. Но у меня это плохо получалось.
Ладно, допустим, он встретил другую и разлюбил жену. Но нас с Ирой он тоже разлюбил? С нами-то он за что так поступил?
После его ухода я больше никогда не чувствовала себя как прежде… защищённой, что ли?
Знаешь, как это бывает у малышей: обидит мальчик девочку, а она ему грозит: «А я всё папе расскажу!» или: «Сейчас позову своего папу!» А мне уже некого было звать, да и рассказывать тоже было некому.
Но тогда, в парке, я плакала не оттого, что встретила его с новой женой, а оттого, что увидела, каким он был счастливым с ней, как ему было хорошо без нас.
— Как ты думаешь, сможешь когда-нибудь его простить?
— Нет. Прощать я не умею. Мама умеет, Иришка тоже, а у меня не получается. Я не гуттаперчевая. Мама говорит, что из-за моего характера мне трудно будет в жизни.
— Это почему же?
— Притворяться не умею.
— А тётя Маша хотела бы, чтобы он вернулся?
— Хотела бы. Думаю, очень даже хотела бы. Правда, я этого не понимаю.
— Что ж тут непонятного? Любит, значит, до сих пор его.
— Вот этого я и не понимаю. Как можно любить предателя?
— А если он и вправду вернётся, что будешь делать?
— Тогда я сбегу. Ни минуты с этим предателем не останусь.
— Куда же ты убежишь? — спросил я с недоверием.
— К бабушке в Луганск. И давай больше не будем об этом.
— Как хочешь. А Луганск — это далеко?
— Далеко, — вздохнула Маруся. — На Украине.
— И тебе не страшно?
— Не знаю, — равнодушно ответила она, пожав плечами. — Если такое случится, то страшнее будет остаться.
Помню, как я тогда подумал, что она «отчаянная». Да-да, именно «отчаянная».
Я попробовал представить себя на её месте и не смог.
Мне казалось, что я тоже не смог бы жить с предателем. Но оставить маму… А вдруг он опять её предаст?..
Мои размышления прервал нежный голос Маруси:
— Обещаю, что я никогда и ни за что не расстанусь с твоим подарком! — сказала она весело, положив кулон на ладошку и внимательно рассматривая его. — Это так странно: вот ты только что мне его подарил, а я чувствую, будто он всегда у меня был, словно он часть меня.
Сказав это, она перевела взгляд на меня и продолжила уже совсем серьёзно:
— Ещё я хотела поблагодарить тебя за маму, то есть за концерт… Понимаешь, мы с Иришкой сильно разочаровали её в этом плане… Она так мечтала, что мы будем преподавать музыку, копила на это пианино, а мы…
Она на минуту отвернулась, и мне показалось, что в глазах у неё блеснули слёзы.
— Что случилось? Маруся, ты что, плачешь?
Я вскочил со своего места и решительно подошёл к ней. Она тоже встала и, как мне тогда показалось, шагнула мне навстречу.
А дальше всё мне помнится как в тумане…
Я обнял её, не крепко, опасаясь причинить ей боль, и почувствовал, как она, дрожа всем телом, послушно прижалась ко мне и, затаив дыхание, закрыла глаза.
Одним словом, мы поцеловались.
Сказав это, Глеб поднялся со стула и молча, словно что-то обдумывая, прошёлся по кухне большими шагами. Дойдя до окна, он неожиданно развернулся и пошёл в мою сторону.
— Возможно, тебе это покажется странным, — пожимая плечами, сказал он, — но я совершенно не запомнил вкуса того поцелуя. Казалось бы, этот вкус должен был храниться в самых сокровенных уголках моей памяти, ведь я так долго к нему шёл… Но, — продолжил он, глубоко вздохнув, — видимо, я так устроен, что зачастую мелочи в моей памяти застревают на более долгий срок, чем «значимые» события.
Зато я хорошо запомнил другое: в момент этого поцелуя неизвестно откуда взявшийся запах цветущего вишнёвого сада обволок меня и буквально вскружил мне голову.
Глеб достал из кармана пачку сигарет, не спеша вытянул одну и закурил.
Этот поцелуй случился как-то спонтанно, но мне показалось, что я успел почувствовать её желание. Увы, когда я попытался поцеловать её ещё раз, она отвернула лицо и тихо сказала:
— Не надо, Глеб!
— Я люблю тебя, — прошептал я, в глубине души надеясь, что моё признание что-то сможет изменить, и разжал руки.
Она тотчас выпорхнула из моих объятий, точно птичка, обретшая свободу.
Мне стало жутко неловко и стыдно. Хотелось просто провалиться сквозь землю.
— Прости, — не глядя на Марусю, сказал я и направился к выходу.
Она удержала меня за руку:
— Это ты меня прости. Ничего не могу с собой поделать.
— Ты это о чём?
— Глеб, пойми меня правильно. Ты очень хороший…
Маруся на мгновение смолкла, и в возникшей тишине стало особенно заметно, с каким трудом она подбирает слова.
— Ты… ты честный, справедливый, с тобой ужасно интересно, но…
— Но ты меня не любишь.
— Это не так, — почти простонала она. — Конечно же, я люблю тебя, но как брата… Я попыталась сейчас, но… не могу.
От её слов мне стало не только стыдно, но и горько, а желание поскорее уйти только усилилось.
— Ладно, я всё понял… — пробурчал я и решительно направился к выходу.
Маруся опередила меня и преградила дорогу:
— Пожалуйста, скажи, что ты не обижаешься! А то я не усну сегодня!
Даже не знаю, как описать тебе, что творилось у меня на душе.
— Не обижаюсь. Можешь спокойно спать, — грубо отстранив её со своей дороги, сказал я и, самостоятельно открыв входную дверь, выскочил из квартиры.
К тому времени уже порядком стемнело, и двор Маруси совершенно обезлюдел. Свет редких фонарей, усердно стремившийся отвоевать у тьмы как можно больше пространства, не справлялся с поставленной задачей, и большая часть двора оставалась погружённой в кромешную тьму.
Именно в этой полной темноте я сейчас нуждался как никогда.
С трудом разглядев первую попавшуюся лавочку, я сел на неё и попытался успокоиться. Прохлада вечера делала своё дело, но предательские слёзы всё душили и душили меня.
Я не мог в таком виде вернуться домой: ведь мужчины не плачут. Так учил меня отец.
И вдруг в уснувшем, как мне казалось, дворе послышались голоса.
От ужаса быть обнаруженным слёзы на моих щеках высохли сами собой. Я замер и стал прислушиваться.
Голоса доносились с балкона, находившегося где-то у меня над головой. Почти сразу я узнал их: принадлежали они Марусе и её сестре Ире.
— Не бойся, она давно спит, — говорила Ира. — Только голову на подушку…
— А ты почему не спишь?
— В комнате душно. Думала на балконе постелю, а вы всё не расходились…
— Ври больше, — с упрёком ответила Маруся. — Мы и пятнадцати минут в кухне не оставались. Подслушивала?
— Сказала ведь: просто ждала…
— Ну вот, дождалась. И что ж не стелешь?
— А ты и вправду к бабушке в Луганск сбежишь?
— А говоришь: не подслушивала.
— Так что, сбежишь или нет?
— Сбегу.
— А как же мама?
— А что мама? Если она его примет, то и без меня обойдётся…
— А я?
— Устроюсь и тебя заберу, если захочешь.
— Марусь, а тебе его не жалко?
— Кого, отца?
— Глеба.
— Ты это о чём?
— Сама знаешь, о чём…
— Ириш, ну не трави душу! Мне жалко, что я такая дура, потому что ничего с собой поделать не могу.
— А когда он тебя поцеловал, ты что-нибудь почувствовала?
— Так ты что, ещё и подсматривала?!
— Прости, пожалуйста. Я больше не буду. Просто я никогда не видела, как в жизни целуются, только в кино…
— Тоже мне, юная натуралистка. Неужели не понятно, что в жизни есть такие вещи, которые не нуждаются в зрителях? В конце концов, это неприлично — подглядывать, — не унималась Маруся.
— Ну я же не чужая и никому ничего не скажу, ты ж меня знаешь.
— А если бы Глеб заметил? И как только тебе не стыдно?
— Ну не заметил же. Я тихонечко-тихонечко…
— Эх, Иришка, так на душе мерзко. Как думаешь, может, лучше вернуть ему подарок? А то как-то неудобно получается?
— Что значит «неудобно»?
— Он, наверное, надеялся на что-то, а я…
— Брось, Маруся! Глебчик не такой. Он от всей души…
— Знаю. От этого ещё тяжелее на сердце. Может, если верну, полегчает?
— Вот ещё придумала: полегчает! Если вернёшь, он точно обидится.
— Даже не знаю…
— А ты сама подумай, как это будет выглядеть.
— Как?
— А так: это будет выглядеть, будто вы больше даже не друзья. И вообще, возвращать подаренный от души подарок — последнее дело.
— Да, ты права. И, честно говоря, мне совсем не хочется расставаться ни с Глебом, ни с его подарком.
— Ещё бы! Да если бы мне такой кулон когда-нибудь подарили…
— Ой, а что ж теперь с Аней делать-то?
— В каком смысле? — удивилась Маруся.
— Ну, я ж её из-за Глебчика пригласила. Она же от него совсем голову потеряла. Видела, как она на него весь вечер смотрела? А подойти — так нет, боится. Как ей сказать?
— Да никак не говори. Всё само собой как-нибудь образуется. Знаешь, иногда у меня бывает такое чувство, будто я знаю Глеба всю свою жизнь…
— Вот-вот! Значит, ты его любишь.
— Люблю. Конечно, люблю, но не так, как он хочет, а как брата. Я же поцеловалась с ним только для того, чтобы окончательно понять, смогу ли я увидеть в нём парня или нет.
— И что?
— Не смогла.
— Не понимаю я тебя, сестрёнка. Он тебя любит, ты его… Может, нужно было ещё поцеловаться?
— Ну как ты не понимаешь? Не смогла.
— Представляешь, вот станет он знаменитым, везде будут расклеены афиши с его изображением и надписью: «Великий пианист Глеб Радовский даёт единственный концерт»… Не пожалеешь?
— Не пожалею. Никогда не хотела быть женой знаменитости.
— Ладно, — не сдавалась Ира. — А если он себе другую найдёт? Аню, например?
— Значит, ей повезёт.
— И тебе опять не будет жалко?
— Ой, Иришка, ты такие вопросы задаёшь… Откуда я сейчас могу об этом знать? Сама не знаю, что делаю… Как будто что-то ведёт.
— А я бы хотела, чтоб меня так любили, — мечтательно вздохнула Ира и добавила: — А целоваться, наверное, здорово.
Знаешь, в том диалоге я впервые услышал от Маруси эту загадочную фразу, которую потом ещё не раз слышал от неё: «Как будто что-то ведёт».
И значительно позже тех событий, о которых я тебе сейчас рассказываю, обдумывая её жизнь, мне пришлось признать справедливость этого высказывания.
Её действительно что-то вело.
Или уводило… от меня.
Вскоре разговор девочек стих, и, посидев ещё немного, я отправился домой.
Конечно, меня огорчало, что Ирина стала свидетельницей моего, как мне тогда казалось, поражения, но гораздо сильнее угнетало другое: меня отвергли, а завтра об этом узнает Димка.
Дома меня встретила всё ещё не ложившаяся спать мама, сразу засыпавшая меня расспросами о дне рождения. Я, сославшись на усталость, в двух словах рассказал, что подарок имениннице очень понравился, что всё было необыкновенно вкусно и мы прекрасно провели время.
— Неужели она тебя даже не поцеловала за такой подарок? — неожиданно спросила мама.
— Поцеловала, — ответил я.
Она довольно улыбнулась и удалилась к себе.
Оставшись в одиночестве, я быстро разделся, нырнул под одеяло и, закрыв глаза, мечтал только об одном — чтобы этот день поскорее закончился.
Напрасно я пытался уснуть. Сон, несмотря на поздний час, совершенно игнорировал меня, а мозг снова и снова прокручивал события прошедшего вечера. Это была настоящая пытка. Но ещё хуже становилось, когда я представлял свой завтрашний разговор с Димкой. От ожидания его расспросов мне хотелось заснуть и не просыпаться.
— Почему? — спросил я. — Ведь он был твоим другом!
— Так именно поэтому. Я же видел, как он радовался тому, что я остался. Короче, мне казалось, что я не оправдал его ожиданий, и вообще я сам себе казался неудачником или, как теперь говорят, лузером. А хуже всего было то, что я понятия не имел, как мне с этим жить и что делать дальше.
По своим ощущениям я находился в самом настоящем цугцванге.
Вот в таком настроении я, незаметно для себя, и уснул.
Мои, как мне казалось, неразрешимые проблемы вернулись ко мне уже утром — одновременно с пробуждением.

Глава 7 Настоящий друг
Глеб вздохнул и обратился ко мне:
— Не буду тебя утомлять своими страданиями, а то может сложиться впечатление, что я был каким-то недотёпой. Но, к сожалению, с людьми искусства, к которым я, несомненно, принадлежал, такое случается довольно часто. Как говорится: что для обычного человека — укол булавкой, то для творческой личности — кинжал в сердце.
— Почему «принадлежал»? А сейчас что же? Не принадлежишь? — иронично спросил я.
— С некоторых пор я только слушатель, — понизив голос, ответил Глеб и, подняв кисти рук до уровня подбородка, продемонстрировал мне искалеченные пальцы. — Видишь? Пианистом я больше никогда не буду. Но музыку они у меня не отнимут… Для этого им придётся убить меня.
Я смотрел на его расплющенные, испещрённые рубцами пальцы и не мог понять, как не заметил их раньше. Очевидно, увлёкшись его рассказом, я настолько погрузился в описываемые им события, что совершенно не обращал внимания на его руки.
Внезапно у меня пересохло в горле, и я спросил осипшим голосом:
— Как это произошло?
— Плен, — коротко ответил Глеб и опустил руки. — Но об этом позже.
Он взял пепельницу, вытряхнул её содержимое в мусорное ведро и, приоткрыв окно, спросил:
— Не возражаешь, если чуток проветрю?
— Нет, конечно, — всё ещё находясь под впечатлением от увиденного, ответил я.
Глеб отворил створку окна, и в сизую от табачного дыма кухню ворвался ночной сквозняк — колючий, морозный, пахнущий снегом. Чистый, стылый, живой воздух разогнал дымный туман и омыл нас обоих прохладой, почти забытой в этом застоявшемся пространстве.
— Ух, хорошо, — сказал Глеб, поёживаясь и с удовольствием потирая худые предплечья.
— Так вот, — продолжил он свой рассказ, словно ничего не произошло. Усевшись на стул верхом и обхватив руками его спинку, он сказал: — Димка, выслушав меня, помрачнел и сказал, что, мол, уже слышал о том, что некоторые девчонки не могут встречаться с одноклассниками.
— Слышал? А что ж не предупредил?
— Это как же я должен был тебя предупредить?
— Не знаю. Рассказал бы… А то о своих победах всё рассказываешь…
— Что бы я тебе рассказал, если со мной такого не случалось? Брось, Глеб. Главное, ты уже сделал: ты ей признался, и она тебе ответила.
— Зашибись, ответила! Лучше бы не отвечала, — пробурчал я и отвернулся.
— Ну, если бы не ответила, думаю, хуже было бы. Ты бы ходил, страдал... А так всё стало ясно.
— Значит, сейчас, по-твоему, я не страдаю?! И что вообще ясно? Как мне ей после такого на глаза показаться? Хоть из дома не выходи! А у тебя всегда всё легко и просто...
— Ты не кипятись. Не знаю, что ты там себе напридумывал, но мне кажется, ничего страшного не произошло. Она сказала, что относится к тебе как к брату, верно?
— Верно, — буркнул я.
— А теперь подумай: что это значит?
— Что она никогда не выйдет за меня замуж.
— Вот это ты замахнулся! — не то удивлённо, не то возмущённо воскликнул Димка и положил руку мне на плечо. — Во-первых, нам с тобой об этом думать ещё очень рано, а во-вторых, к тому времени, когда нам действительно придётся об этом думать, всё может ещё сто раз измениться.
— Да, твой Димка — мудрец, — не удержался от комментария я.
— Да, Димка в житейских делах был...
— Сметлив, — закончил я начатую Глебом фразу, вспомнив понравившееся мне словечко.
Он одобрительно кивнул и продолжил:
— А теперь подумай о плюсах своего положения, — продолжал меня «лечить» Димка.
— О каких ещё плюсах? — раздражённо спросил я.
— Ты можешь стать персоной, приближённой к императору. В смысле — к «императрице».
— Да говори ты нормально! И так голова не варит, а тут ещё твои ребусы разгадывать...
— Нечего тут разгадывать. Когда ты её парень, она до конца тебе никогда не откроется.
— Это почему же?
— Ну, ей же хочется быть для тебя самой лучшей. Вот она и будет где-то притворяться, где-то тебе врать...
— Это что, за теория такая?
— Проверенная древнегреческая теория!
— Какая? — с недоверием спросил я.
— Ну, может, и не очень древняя. Возможно, даже не греческая. Но то, что она рабочая, — точно. Вот тебе простой пример. Ты любишь футбол, а твоя девушка — нет. Но что ей делать, если ты пригласишь её на футбол? — спросил меня Димка, и угольки его глаз блеснули весёлым огоньком. Не дождавшись моего ответа, он продолжил: — У неё будет только два варианта, чтобы тебя не разочаровать. Первый — пойти с тобой и притворяться, что ей нравится. Второй — соврать, что у неё заболела бабушка и она должна остаться с ней. Заметь: в обоих случаях она будет с тобой нечестна. А маленькая ложь всегда рождает большое недоверие.
— Где-то я уже это слышал, — ухмыльнувшись, ответил я.
— Так Мюллер говорил, в кино, — не обращая внимания на мой сарказм, ответил Димка и продолжил развивать свою теорию: — А когда ты — брат, ей с тобой не придётся ни врать, ни притворяться. Она сразу скажет, что не хочет никуда идти, и всё. Только с тобой она будет самой собой и будет благодарна тебе за это. Если поискать, таких плюсов можно найти сколько хочешь.
— А как быть с Ирой?
— А что с Ирой?
— Она не спала и подсматривала...
Димка присвистнул:
— Ну не девчонка, а чёрт в юбке!
— И этот «чёрт в юбке» — свидетель моего позора!
— Какого ещё позора? Да она, если хочешь знать, просто завидует своей сестре. Иначе не стала бы подглядывать! И наверняка ещё и осуждает её, потому что втайне мечтает оказаться на её месте. Не в том смысле, что ты ей нравишься, а в том, что ей тоже хочется, чтобы кто-нибудь был в неё так влюблён.
— Возможно, ты и прав, — ответил я Димке и рассказал ему об услышанном разговоре двух сестёр.
Димка заметно повеселел.
— Может, мне на психолога пойти?
— Да ты уже психолог.
— Заметь, твой личный психолог.
— А что, может, и вправду пойдёшь в мед?
— Неее, ни за что! Да и зачем?
— Чтобы стать настоящим психологом, людям помогать...
— Ага! Сидеть в кресле и по восемь часов в сутки выслушивать чужие жалобы и вытирать женские слёзы? Ну уж нет. Пусть этим другие занимаются, а я буду военным!
Разговор с Димкой меня не то чтобы успокоил, но как-то остудил. Поэтому в конце концов я спросил:
— Откуда ты всё это взял?
— Что — «это»?
— Теории свои об отношениях.
— Никакие это не теории. Просто мне когда-то отец рассказывал, что в школе он был влюблён в свою одноклассницу. Говоря откровенно, на мой взгляд, она была не очень, но я ему ничего не сказал...
— А ты что, видел её?
— Так отец мне её сам показал на школьной фотографии. И, скажу тебе как другу, моя мама в сто раз красивее этой Афродиты.
— Такое легендарное имя! Как она могла быть некрасивой?
— Имя как имя. И не такое уж редкое в Греции. Но красивой она не была... Знаешь, какой у неё был нос?
Димка пальцами изобразил нос Буратино.
— Ну, это понятно. Просто тебе сложно быть объективным в этом вопросе.
— Да ничего мне не сложно! Я же тебе честное слово даю.
— Ладно, ладно... Так что ты мне рассказать - то хотел?
— А ты что, до сих пор не понял? Ситуация у моего отца была точь-в-точь как твоя. Когда он признался ей в любви, она сказала, что он для неё как брат и между ними ничего быть не может.
— Так - так... А дальше что? — заинтересовался я.
— А что дальше? Он встретил мою маму — и всё.
— Да я не об этом. Они продолжали общаться после того разговора?
— Конечно. Они же в одном классе были.
— А потом что?
— Потом после школы он встретил мою маму.
— А она?
— Кто, мама?
— Да нет, Афродита эта?
— Не знаю. Наверное, тоже кого-то встретила. Отец говорил, что после того, как эта Афродита назвала его братом, он так переживал, что жить не хотел. Вот тогда дедушка и помог ему своим советом. А он уже со мной им поделился. На всякий случай.
Как бы там ни было, после разговора с Димкой мне стало значительно легче. Лёжа в своей комнате и уставившись в потолок, я рассуждал примерно так:
В сущности, мои позиции нисколько не ухудшились. Она хочет дружить со мной и любит меня как брата. Значит, я, как и прежде, могу видеться с ней, ходить всей компанией в парк или кино, то есть продолжать те же отношения, что были у нас раньше. На самом деле главным для меня в той ситуации было то, что Димка помог мне убедить себя: я не проиграл. До сих пор не понимаю, как ему это удалось.
Сейчас моя тогдашняя амбициозность кажется мне глупой и нелепой. Но тогда...
Димка оказался прав. Вскоре мы с Марусей действительно стали близкими друзьями. И, как ни странно, сдружила нас не музыка, а литература. Мы часто засиживались в её дворе на скамейке до самой темноты, обсуждая прочитанные книги или только что просмотренные фильмы. Иногда к нам присоединялись Ира, Димка и Марица.
Мне очень нравились эти посиделки. Наши споры редко рождали истину, зато учили нас слышать друг друга.
Помню, однажды после очередной прогулки мы всей компанией уселись на уже успевшую стать нашей лавочку и принялись жарко обсуждать недавно прочитанный роман Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита».
Произведение не входило в школьную программу, но мама Маруси, работавшая кассиром в книжном магазине, сумела раздобыть для нас три экземпляра этой книги. Мы — Маруся, я, Димка и Марица — практически одновременно закончили чтение. Но, как выяснилось, увидели в романе каждый своё.
Закончив обсуждать исторический период, в котором автор писал свой роман, Маруся вдруг спросила нас с Димкой:
— А вам нравится Маргарита?
— В каком смысле? — спросил Димка.
— Ну, ты мог бы влюбиться в такую женщину?
Сразу оговорюсь: этот разговор произошёл не сразу после тех приснопамятных событий на кухне, а гораздо позже, когда нам было лет по семнадцать.
— Наверное, нет.
— А тебе? — обратилась она ко мне.
Я пожал плечами и ответил, что тоже нет.
— Почему? — удивилась она.
— Потому что я не понимаю, как можно любить женщину, которая каждую ночь спит с другим, — ответил Димка.
Глаза Маруси округлились, щёки залились румянцем. От возмущения она на мгновение потеряла дар речи.
— Она ни с кем не спала! — вступила в спор Марица.
— Как это не спала? А муж? — поддержал я Димку.
Маруся довольно быстро пришла в себя и снова включилась в спор:
— Но ведь она была несчастна с мужем!
— И что? Это повод наставлять ему рога? Несчастна — значит, должна была уйти от него. Правильно, Димка? — парировал я.
Димка многозначительно кивнул:
— По крайней мере, это было бы честно по отношению к супругу.
— А может, ей некуда было идти? — спросила Марица.
— Да, — поддержала её Маруся. — Она даже стала гулять по улицам, чтобы встретить своего Мастера!
— Ой, девчонки, — вздохнул Димка, — до чего же вы наивны. Аж страшно за вас.
Он дёрнул Марицу за хвостик и добавил:
— Особенно за тебя.
— А почему это особенно за меня? — возмутилась Марица.
— Потому что ты моя сестра и мне придётся драться за всех, в ком ты разочаруешься...
— Не бойся, не придётся...
— Если будешь так рассуждать, обязательно придётся. И не один раз. Маргарита твоя не Мастера искала, а мужика! Понимаешь? Просто мужика... При живом муже!
— Вот в чём он был виновен перед ней? Человек работал, неплохо её обеспечивал, как я понимаю, доверял ей, а она, воспользовавшись его доверием, просто обманывала его, — продолжил я мысль Димки.
Маруся ничего мне не ответила.
Она посмотрела на меня так, словно увидела впервые. Я вошёл в раж и продолжал страстно отстаивать свою позицию:
— Ну разве это было по отношению к нему не подло? Я не знаю, каким человеком был её муж: автор почти ничего нам о нём не рассказывает. Но обманывать изо дня в день человека, который тебе верит, — верх подлости. Или вы так не считаете?
— О женщины! Вам имя — вероломство! — подняв указательный палец, театрально заключил Димка.
Мой вопрос, видимо, задел Марусю.
— Какие же вы всё-таки циники! — разочарованно вздохнула она. — Такое впечатление, что у мужчин вообще нет сердца! Не понимаю, как можно серьёзно заниматься музыкой и так цинично относиться к чувствам?
Последнее она произнесла, неожиданно дерзко взглянув на меня.
Сказать, что я удивился её вопросу, — ничего не сказать. Но ещё больше меня поразила непосредственность, с которой она его задала.
Глеб улыбнулся и, откинувшись на спинку стула, продолжил:
— Знаешь, в Марусе всегда была эта детская непосредственность. Иногда она обескураживала настолько, что заставляла становиться лучше. Ей невозможно было врать, потому что она доверяла людям так искренне, как доверяют дети. Конечно, существуют негодяи, готовые воспользоваться детской доверчивостью, но нормальный, порядочный человек на такое не способен. А её вопросы заставляли задуматься. Во всяком случае, меня.
Он ненадолго замолчал.
— После того разговора я крепко задумался над её словами и пришёл к выводу, что она права: я действительно успел заразиться цинизмом и даже не заметил этого. Но тогда, во время самого спора, её замечание прежде всего задело моё самолюбие. Я обиженно промолчал, и в воздухе повисла неловкая пауза.
Ею тут же воспользовалась Марица:
— Да это они перед нами так выпендриваются, а сами, когда влюбляются, бегают за девчонками так, что пятки сверкают! И если хотите знать, мужики своим жёнам гораздо чаще изменяют.
— А при чём тут это? — не унимался Димка.
— Ладно, Марица, — остановила её Маруся. — В их рассуждениях есть здравое зерно. В книге о муже действительно почти ничего нет. Хотя он был. И, возможно, мучился и страдал не меньше Маргариты... Странно, что Булгаков почти ничего об этом не написал. Ну а что вы тогда думаете о Мастере?
На этот раз первым ответил я:
— Ты опять назовёшь меня циником...
— Всё равно скажи! Мне просто интересно. Неужели и Мастер тебе тоже не угодил?
— Ну почему же? Как литератор — очень даже. Как историк — возможно, тоже...
— А как человек?
— Хорошая пара для Маргариты, — выпалил Димка.
— Хватит уже! Прекращай говорить загадками. Мне кажется, что он был сумасшедшим романтиком, — сказала Маруся. — «Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих...» Так может говорить только настоящий романтик.
— Ну да, романтик! — усмехнулся я. — Если помнишь, у него уже была жена, которую он благополучно бросил, как только выиграл деньги, и даже имя её забыл.
— И что ты этим хочешь сказать?
— Что я не верю в его «большое чувство» к Маргарите. Вернее, мне кажется, что он вообще не способен был на такое чувство.
— А что же, по-твоему, между ними тогда было? — возмутилась Марица.
— Страсть. Они были поглощены ею и называли это любовью. А вот если бы Маргарита к нему переехала, да без домработницы, да стала бы полы руками драить, картошку чистить, бельё вываривать... Вот тогда бы я посмотрел, как долго продлилась бы их «любовь». – продолжал спор Димка.
— Она пошла за ним к самому Сатане на бал! Она ради него стала ведьмой! Разве это не подвиг во имя любви? — не сдавалась Маруся.
Но тут я пришёл на помощь другу:
— Стала ведьмой? А может, она ею уже была? И в чём вообще состоял её подвиг? Ей что, пришлось от Бога отказаться? Нет. Судя по всему, ни Маргарита, ни Мастер особенно в Бога не верили. А когда её любимый Мастер пропал, она прекрасно продолжила жить с мужем. Получается, фактически, изменяла обоим мужчинам.
— Как это — обоим? — хором спросили девочки.
— Ну, судите сами. Маргарита живёт с мужем, но думает в это время о Мастере. Значит, обманывает мужа. Он - то, бедолага, считает, что она с ним не только телом, но и душой, а она в это время душой очень даже далеко от него. С Мастером происходит всё почти то же самое, только наоборот. Его «любимая Маргарита», постоянно думающая о нём, без зазрения совести, каждую ночь отдаёт своё тело человеку, которого, судя по всему, терпеть не может.
— А ведь она могла и не любить своего мужа, — тихо сказала Маруся.
Димка тут же подхватил:
— Вот именно! А я вообще не понимаю, зачем люди так усложняют жизнь. Если любовь прошла — разойдитесь честно и ищите счастья дальше.
Маруся совсем приуныла.
— Как у вас всё примитивно и пошло... А ведь так красиво читать было. Такая любовь... Такая жертвенность...
— Да не про любовь этот роман, а про страсть, — продолжил Димкину идею, я. — Или, как в старину говорили, про похоть. Вот сама подумай. Допустим, узнала бы ты эту историю не от Булгакова, а от тёти Любы.
— От нашей школьной технички? — уточнила Марица.
— Да. И она рассказала бы тебе примерно так: «Представляете, моя соседка изменяет своему мужу с каким-то писателем» или: «К моему соседу каждый день приходит замужняя женщина». Понравилась бы тебе такая история любви?
Вместо ответа Маруся насупилась и покачала головой.
— Ты что, расстроилась? — улыбаясь, спросил я.
Она помолчала, а потом призналась:
— Знаешь, а я ведь уже размечталась о такой любви...
— Так это же несложно, Маруся, — весело откликнулся Димка. — Находишь богатенького мужичка, выходишь за него замуж, он каждый день уходит на работу, а ты отправляешься на улицу искать своего «Мастера». С первого раза, конечно, можно не понять, мастер он или нет...
— Хватит уже, Димка, — остановил я его. — Ты говори, да не заговаривайся. Не видишь, что ли?
Я кивком указал на Марусю, отвернувшуюся от нас.
— Да я же в шутку! — Димка сразу посерьёзнел. — Марусь, ты что, обиделась?
— Да нет, конечно. Просто грустно стало...
Она посмотрела на меня с такой пронзительной тоской, что я вдруг понял: наши досужие рассуждения только что обрушили её девичью мечту.
От этой мысли чувство вины надолго овладело мною. Но, как позже показала жизнь, девичьи мечты никогда не разрушаются окончательно. Даже их руины способны стать фундаментом для новых воздушных замков — особенно у таких романтичных натур, как Маруся.
Глеб на мгновение замолчал.
— Я рассказал тебе об этом разговоре потому, что именно такая любовь с ней позже и случилась. Да, именно та, что поражает, как финский нож.
Он помолчал и добавил:
— Но сначала я должен рассказать тебе, как сложилась судьба нашей компании после окончания школы.
После десятого класса Димка уехал в Харьков и поступил в лётное училище. Я после музыкального училища продолжил образование в консерватории. Марица поступила в медицинский институт, а Маруся — в педагогический, на факультет иностранных языков.
В то время мы все, по понятным причинам, как-то отдалились друг от друга. Встречались всё реже, а созванивались ещё реже. У меня, помимо занятий, постоянно были концерты — в областных центрах, школах, на предприятиях. Я продолжал участвовать в конкурсах.
Одним словом, жизнь моя кипела. Всё было интересно и ново.
У Маруси тоже началась совсем другая жизнь. Иногда она рассказывала мне о ней при случайных встречах. Но с каждой такой встречей я всё острее чувствовал, что она постепенно отдаляется от меня.
И это отдаление я тогда ещё не умел ни объяснить, ни принять.
— Как это понять? В чём это заключалось? — спросил я Глеба, улучив момент в разговоре.
— В чём заключалось?.. — задумчиво повторил он, потирая подбородок. — Она почти перестала обнимать меня при встрече, редко смотрела в глаза и улыбалась как-то виновато... Но и этому я нашёл объяснение. «Она повзрослела, стала стеснительнее, отвыкла, в конце концов...» — говорил я себе.
Глеб ненадолго замолчал.
— А на самом деле в её новой, отдельной от меня жизни как раз и случилась та самая «булгаковская» любовь, которая «выскочила из-под земли, как выскакивает убийца в переулке».
Он поднялся со стула, подошёл к окну и прикрыл его.
— Что-то я замёрз. А ты?
— Вроде бы нет.
— Я схожу, надену что-нибудь потеплее.
— Конечно, — ответил я, удивившись его вопросу.


Глава 8 Марусина любовь.
— Её любовью оказался американец — Майкл, — продолжил свой рассказ Глеб по возвращении. — До сих пор не понимаю, что она в нём нашла. А впрочем, теперь это не столь важно. Только с самого начала было видно, что они совершенно не подходят друг другу, даже внешне. Она такая ладная, женственная, красивая, в конце концов, а он…
Не договорив последнюю фразу, мой рассказчик передёрнул плечами и скривил рот.
— И уверяю тебя, моё мнение об этом типе абсолютно беспристрастно…
— А как ты узнал о Майкле?
— Случайно. Увидел их вместе на автобусной остановке. Они стояли друг напротив друга и держались за руки. Тогда я плохо его разглядел, сосредоточив всё внимание на Марусе. Судя по всему, она его провожала.
— Представляю, что творилось у тебя на душе!
Глеб покачал головой и продолжил:
— Мне тогда почему-то стало так обидно, словно она предала меня. И ещё где-то в глубине неудержимо росло страшное чувство приближающейся потери. Предчувствие, что ли? Я так и не понял.
Он вздохнул и махнул рукой:
— Теперь уж незачем разбираться.Сообразив, что, проводив этого парня, Маруся вернётся домой, я решил дождаться её на нашей лавочке.
— На вашей лавочке! Звучит романтично! — не удержался я.
В ответ Глеб ухмыльнулся и продолжил:
— Тогда мне казалось, что весь мир был нашим! Но мы отвлеклись. Мой расчёт оказался верным.
  Через некоторое время в самом начале улицы показался её до боли знакомый силуэт.
Я привстал и помахал ей рукой. Она махнула мне в ответ и прибавила шаг.
Как когда-то, в школьные годы, я не мог отвести от неё глаз и, потеряв счёт времени, просто любовался ею. Она определённо изменилась. Там, на остановке, я этого не заметил, но сейчас, когда она летящей походкой спешила мне навстречу, я был поражён её красотой.
Лёгкий ветер перебирал её волосы, и они, казалось, светились, отливая медью — то ли под лучами заходящего солнца, то ли в свете романтически грустных фонарей. Воздушное платье, едва прикрывавшее колени и перетянутое на талии тонким пояском, подчёркивало стройность её фигуры.
Всё в ней было знакомо и ново одновременно.
Я пошёл ей навстречу, и, едва мы оказались в паре метров друг от друга, она буквально бросилась мне на шею. Почти так же неожиданно, как несколько лет назад поцеловала на своём дне рождения.
— Глебчик, привет! Как я рада! — смеялась она.
— Привет! Как ты? Сто лет не виделись…
Мы действительно к тому моменту давненько не виделись — наверное, около года.
— Ой, Глебчик, мне надо тебе столько порассказать…
Я видел, что она безмерно счастлива и готова просто лопнуть от распирающей её радости.
— Хочешь, пойдём в «Паркуш», в кафе-мороженое? — предложил я.
«Паркушем» мы называли Парк Победы.
— Хочу, — ответила она с такой готовностью, что мне показалось: пригласи я её хоть на Луну — она и туда не раздумывая согласилась бы.
По дороге к кафе мы без умолку болтали о всякой ерунде, смеялись, вспоминая школьные шалости одноклассников, делились своими успехами в учёбе. И каждый из нас понимал, что самый важный разговор ещё впереди.
Он действительно состоялся, едва перед нами появились креманки с мороженым и стаканы с пепси-колой.
— Помнится, ты хотела мне что-то рассказать? — спросил я, помешивая ложечкой мороженое.
Маруся взглянула на меня исподлобья и заговорщически улыбнулась.
— Я, кажется, влюбилась, — почти прошептала она и глупо хихикнула.
Она произнесла это так по-детски и мило, что я, настроенный на серьёзный разговор, просто растерялся.
— Правда? И кто это? — стараясь казаться совершенно невозмутимым, спросил я.
— Его зовут Майкл.
Помню, когда она произнесла его имя, её глаза вдруг засияли, а лицо просияло такой мечтательной улыбкой, что она напомнила мне принцессу Будур, произносящую имя Аладдина.
Глеб криво улыбнулся. В синеве его глаз блеснули слёзы, но он продолжил уже внезапно севшим голосом:
— Майкл? Откуда он взялся? — выдавливая из себя улыбку, спросил я.
— Он у нас факультатив ведёт, как носитель языка. А сам он из Америки, штат этот, как его…
Маруся смотрела на меня с надеждой, тщетно пытаясь вспомнить название штата.
— Да нужен мне его штат? Я ему письма писать не собираюсь, — пробурчал я с досадой.
Но Маруся, словно не заметив моего неприязненного тона, неожиданно спросила:
— А мне?
— Что тебе?
— Мне писать будешь?
— Не понял. Куда тебе писать?
— В Америку. Сегодня Майкл сделал мне предложение…
Эта новость просто сразила меня! Помню, на миг мне показалось, что всё вокруг исчезло, растворилось в тумане, из которого на меня смотрели полные счастливых слёз глаза Маруси. Голос её звучал где-то далеко, и я не мог разобрать ни одного слова.
— Глебчик, ну скажи, ты рад за меня? — наконец услышал я.
— Так ты уедешь с ним? А как же тётя Маша, Ира? — спросил я, хотя больше всего мне хотелось спросить, нет, прокричать: «А как же я?»
Однако после моего, вполне естественного, вопроса счастливое выражение лица Маруси стало таять прямо у меня на глазах. Сперва угас блеск в её глазах, затем исчезла улыбка, а губы, только что так обворожительно улыбавшиеся, плотно сжались.
— Я рад за тебя, рад! — испугавшись столь разительной перемены, поспешил заверить я, но мои слова уже не имели для неё никакого значения.
— Они ничего ещё не знают, — медленно произнесла она каким-то холодным, чужим голосом. — Он мне только что сделал предложение, и я дала своё согласие. Боже мой, я даже не спросила маму! — словно испугавшись собственных слов, закончила Маруся и, сложив руки в молитвенной позе, прижала их к груди.
Так я понял, что оказался первым человеком, которому она рассказала о своём решении.
— Не волнуйся ты так, — сказал я, погладив её по плечу. — Я уверен, что они будут рады. Замуж, да ещё и за американца…
И тут она заплакала.
Представляешь? Ну что я должен был делать? Конечно, отбросив все сомнения, я сел рядом и обнял её. Она, словно только этого и ждала, уткнулась лицом мне в плечо и, продолжая всхлипывать, спросила:
— Как же я их брошу?
— Ну почему сразу «бросишь»? Ты ведь могла уехать по распределению?
— По распределению я бы к ним приезжала в отпуск…
— И из Америки сможешь. Даст же тебе твой Майкл отпуск? И ещё хочу напомнить, что Америка находится на нашей планете, — пошутил я.
К моему удивлению, она улыбнулась.
— Знаешь, когда ты меня спросил… мне стало так страшно и больно, — вытирая слёзы и всё ещё всхлипывая, сказала Маруся.
— Ну чего тебе бояться, глупышка? Ты же уже большая девочка…
Даже сейчас не понимаю, как я мог её утешать в то время, когда в душе у меня всё восставало против этого брака. Но видеть её несчастной было выше моих сил.
Кое-как мне удалось её успокоить, и мы снова принялись за мороженое.
— Лучше расскажи, как ты с ним познакомилась? — спросил я, когда слёзы на её лице совсем просохли.
— Я ж тебе сказала: он у нас факультатив вёл, как носитель языка.
— Это я понял. Но как это всё у вас получилось? — спросил я, не находя подходящих слов.
— Я впервые увидела его в институте, на лестнице. Тогда он ещё не преподавал у нас. Смотрю — стоит, оглядывается… Такой беспомощный, одинокий, странный… И меня точно что-то повело…
— Что значит «повело»?
— Не знаю, как это объяснить… Я не смогла пройти мимо него и остановилась. Мне почему-то захотелось, чтобы он заметил меня и заговорил со мной… Так и случилось. Оказалось, он перепутал расписание и пришёл в институт на час раньше. А в тот момент, когда я его увидела, как раз думал, чем ему скоротать этот час.
— Ну а ты как раз оказалась в нужном месте в нужное время? — съязвил я.
Она то ли не заметила моего сарказма, то ли сделала вид, что не заметила.
— Да, как видишь. У меня тоже первая пара сорвалась, и мы пошли гулять по городу.
— Но час — это так мало!
— Мы не заметили, как он пролетел, и гуляли до вечера! Представляешь, он мне читал Пушкина! «Письмо Татьяны». А я ему объясняла то, чего он не понимал.
— Скажите, пожалуйста, Пушкина читал!
— Да. Это было так неожиданно: иностранец — и читает Пушкина… Мне.
— Откуда он вообще русский знает?
— Его папа побывал в Советском Союзе и влюбился в нашу страну…
— Всё ясно. Свою любовь к Советскому Союзу он передал сыну, и тот, выучив русский, приехал в Союз. Будь осторожна с ним. Легенда у него прямо шпионская.
— Ты серьёзно?
— Шучу, — вздохнул я.
Мы оба замолчали, как вдруг она воскликнула, точно спохватившись:
— Ой, Глеб, я совсем забыла тебе сказать одну очень важную вещь!
Я насторожился.
— Твой талисман работает!
— Да? — облегчённо вздохнул я, в душе радуясь, что Маруся так резко сменила тему. — Приятно слышать. И как это ты поняла?
— Я надеваю его исключительно на экзамены и ни одного ещё не завалила. Представляешь?
— Конечно, представляю! Какая ты зубрила, я ещё по школе помню.
— Ох… — она махнула рукой. — Когда это было? Да, кстати, однажды я проспала и забыла его надеть.
— Неужели не сдала?
— Потеряла папку с докладом и зачётку.
— Так тебе его нужно носить не снимая, — пошутил я.
— Не. Я его берегу, чтоб силу не растратил.
Потом мы ещё болтали о всяких пустяках, как вдруг Маруся задумчиво спросила:
— Интересно, а в Америке есть такое мороженое?
— Такого мороженого больше нигде нет, — вздохнул я.
Мы замолчали и ещё долго сквозь стеклянные стены кафе смотрели на тихую гладь водоёма, блестящую на солнце.
Кафе, в котором мы сидели, находилось прямо над водой, и почему-то именно тогда я подумал, что зимой, когда воду спустят и можно будет увидеть дно, Маруси здесь уже не будет.
От этой мысли у меня сжалось сердце. Я вдруг почувствовал, что уже скучаю по ней — сидящей рядом, смотрящей, как и я, на блестящую зелень воды.
Возвращались мы не спеша и почти ни о чём не говорили. Я видел, что она не хочет идти домой, наверное, опасаясь, что там её выбор не одобрят, и не торопил её.
— Вспомнила! — вдруг, немного повеселев, повернулась она ко мне.
— Что вспомнила?
— Штат вспомнила. Дакота.
— Дакота? Так их же две! Северная или Южная?
— Северная, кажется… а может, и Южная. Приходи к нам послезавтра, часов в шесть. Сможешь?
— Смогу. А что за праздник?
— Помолвка. Заодно и с Майклом познакомишься.
— Боюсь, он не поймёт мой английский.
Она засмеялась:
— Он прекрасно говорит по-русски.
— Вот как? Ах да! Помню, читал Пушкина…
— Так что придёшь? Мне очень важно твоё мнение.
— Приду. Конечно, приду, — ответил я, недоумевая, зачем ей моё мнение.
Дома я не мог найти себе места. Слава Богу, мама с папой ушли в гости до позднего вечера и не стали свидетелями моих метаний. Разум отказывался верить в происходящее, и я никак не мог отделаться от ощущения нереальности.
Вспоминая наш разговор с Марусей, я вдруг снова подумал о том, что зимой её здесь уже не будет. И, пожалуй, именно тогда впервые в жизни понял, как мне не хватает Димки.
— А он ещё был в Харькове?
— Да! Но для него это было даже хорошо.
— Почему это?
— Потому что, провожая его в лётное училище, я и не подозревал, что он вернётся оттуда не только моим другом, но и женихом Иры.
— Вот это поворот! Такие, как твой Димка, обычно долго не сдаются. Как же это случилось?
— Думаю, это произошло не внезапно, а развивалось постепенно. Просто я настолько был погружён в свои душевные переживания, связанные с моей любовью и учёбой, что многого из происходившего вокруг меня не замечал. Признаюсь: я был жутким эгоистом и даже не осознавал этого.
Потом, когда Димка написал мне обо всём, я стал припоминать некоторые события, на которые в то время просто не обращал внимания. И тут в памяти стали всплывать всякие мелочи.
Как однажды, ещё когда мы учились в школе, Ира испекла пирог с курагой, чтобы поздравить нас с двадцать третьим февраля. И первый, самый большой кусок положила на тарелочку именно ему.
Как она всегда оказывалась рядом с Димкой, где бы ни находилась наша компания.
В общем, можно было догадаться…
Даже когда мы провожали Димку в училище, Ира, не постеснявшись его родителей, подбежала к нему и что-то прошептала на ухо. Но я и тогда не придал этому никакого значения. Она ведь для нас была ещё маленькой.
— Сколько ей тогда было? Четырнадцать — пятнадцать лет?
— Так тебе же самому было четырнадцать, когда ты в Марусю влюбился?
— Так точно! — ухмыльнулся мой рассказчик. — Но этот факт я в расчёт не брал.Он закурил и продолжил:
— Уже из Харькова Димка мне написал, что тогда, во время проводов, Ира шепнула ему о своём решении дождаться его из училища. Он был ошеломлён и теперь не знал, как ему поступить.
Не покривлю душой, если скажу, что конкуренток у Иры было много. Но всем им Димка запретил ждать его из училища и даже грозился вернуться обратно с женой.
Тебе может показаться, что решение его было нелогичным, но Димка сразу смекнул: пять лет — срок солидный, и для его «невест» совершенно нереальный. Поэтому он и предпочёл уйти в училище свободным, без каких-либо обязательств.
А Ирино решение стало для него полной неожиданностью. С одной стороны, ему, конечно, льстило, что у него может появиться девушка, которая будет писать ему письма и ждать его. С другой — Ира даже в его глазах была ещё слишком маленькой для такой роли.
Так что, взвесив все «за» и «против», он написал ей, что они, мол, друзья. Несомненно, очень хорошие друзья, и могут в этом качестве переписываться, но курсантов из училища должны ждать невесты, а она ещё слишком мала для этой роли.
Что ответила ему Ира, я так и не узнал. Мне Димка писал довольно редко, ссылаясь на недостаток времени, а вот с ней, очевидно, переписка была гораздо оживлённее.
Так что через год, когда он впервые пришёл в отпуск, мы по старой памяти решили пригласить девчонок в парк. Ира при встрече уже никого не стесняясь взяла его под руку и не отпускала до конца прогулки.
Тогда-то я и заметил, как трепетно он относится к своей Ирочке.
Да-да, именно так он теперь её называл: «моя Ирочка».
Идя рядом с ним под руку, она уже совсем не казалась той маленькой девочкой, какой была ещё недавно.
Да и за время службы Димки Ира сильно изменилась. От подростковой угловатости не осталось и следа. Она стала миловидной, ухоженной девушкой, на которую не без интереса поглядывали парни. Волосы больше не заплетала в косы, а, подражая сестре, собирала в хвост. Научившись шить, обзавелась платьями, подчёркивающими её аккуратную фигурку, а в туфлях-лодочках на тонкой шпильке и вовсе становилась похожа на изящную куколку.
Впрочем, характер этой «куколки» был напрочь лишён всяческого изящества.
Она, в отличие от многих своих сверстниц, ни о чём не мечтала и не имела привычки витать в облаках. Ира строила планы. Вполне разумные, земные…
Кстати, эта приземлённость, если можно так выразиться, отличала её от Маруси, у которой мечтаний всегда было больше, чем реальных планов.
То она мечтала побывать в Шамбале, как Рерих, то закончить курсы картографов и отправиться воевать в Афганистан, то встретить Мастера…
Марусины мечты были похожи на океанский шторм: они то возносили её на гребень волны, то неожиданно бросали в тёмный омут. Её мятежная натура не принимала штиля.
Планы же Ирины всегда были конкретны и реальны.
— Подумай только, — перебил я своего рассказчика. — Родные сёстры, а какие разные! Меня всегда удивляло, как у одних и тех же родителей могут вырасти совершенно разные по характеру дети.
— Да, мне это тоже всегда не давало покоя. Вот и Маруся с Ирой обладали совершенно разными характерами, но, когда им случалось быть вместе, взаимопонимание между ними казалось безграничным. Они понимали друг друга с полуслова, с полувзгляда. Я даже представить себе не мог, что эти сёстры когда-нибудь смогут расстаться — настолько они были близки.
Поэтому я так удивился, когда Маруся сообщила мне, что уедет. Но в её возможном отъезде был для меня ещё один неприятный сигнал, который тогда, во время разговора с ней, я лишь подспудно почувствовал, а теперь, оставшись один, понял совершенно отчётливо: она действительно любит Майкла. Иначе решиться на отъезд в Америку ей было бы гораздо труднее.
Как бы там ни было, на следующий день я явился к Марусе в назначенное время, прихватив с собой тортик и букет цветов. Дверь открыла сама Маруся, и, пока вслед за ней в прихожую не вышла Ира, я успел вручить ей букет и поздравить с помолвкой.
Маруся растерянно улыбнулась, приняла цветы и, выслушав мои поздравления, тепло обняла меня.
— Спасибо, что пришёл, — прошептала она мне на ухо.
— Ой, Глебушка, привет! Ты что это с чужой невестой обнимаешься? — засмеялась появившаяся в прихожей Ира и тоже обняла меня.
— Мне можно. Я — друг детства! — отшутился я.
— Ира, ну что за шутки? — вспыхнула Маруся, и я понял, что нервы у неё на пределе.
— Ну, где твой Майкл? — весело спросил я. — Показывай избранника!
— Пойдём. Он в гостиной, — ответила Маруся, пропуская меня вперёд.
Майкл, долговязый блондин с круглыми серыми глазами, широкими скулами и слегка капризным ртом, сидел на диване за уже накрытым столом и смотрел телевизор.
Увидев меня, он поднялся, протянул через стол руку и представился:
— Майкл.
— Глеб, — ответил я, пожав ему руку.
— О, я знаю тебя. Ты Марусин друг и пианист, как Ван Клиберн.
— Скорее, как Святослав Рихтер.
— Святослав Рихтер, — повторил он. — Это тоже пианист?
— Да. Очень знаменитый советский пианист. А русский у тебя прекрасный, — похвалил я его и тут же поймал одобрительный взгляд Маруси.
Наш едва начавшийся разговор прервала с шумом ворвавшаяся в гостиную тётя Маша. Раскрасневшаяся от кухонных хлопот, с прилипшими ко лбу тонкими прядями волос, она торопливо подбежала к столу, держа в обеих руках казанок с пловом.
— Ира, чего стоишь? Подставку ставь, скорее!
Ира опередила мать, подбежала к столу и что-то на него положила. Тётя Маша тяжело поставила казанок, достала откуда-то платок, промокнула лоб и только после этого заметила меня.
— — Ой, Глебушка, когда ж ты пришёл? Почему ж я не услыхала? — обнимая меня, спросила она.
— Только что пришёл. Я даже сесть не успел.
— А тортик ты принёс, что ли?
— Да, я.
— То-то, — многозначительно взглянув на Марусю, покачала головой тётя Маша. — А я, главное, Иру спрашиваю: откуда торт? А она — ни слова, шмыг — и убежала.
— Мам, я просто не слышала, — оправдалась Ира.
— Ага, не слышала. Садись, Глеб, в ногах правды нет...
— Просто я не знал, что на такие мероприятия принято что-нибудь приносить... — зачем-то стал оправдываться я, чувствуя себя виноватым в этой и без того напряжённой ситуации.
Но тут голос подал Майкл:
— Как это? Что это значит? — спросил он у тёти Маши.
— Что?
— О чём это он? — повернулась она к Марусе.
Маруся пожала плечами и вопросительно посмотрела на Майкла.
— Вы сейчас сказали: «В ногах правды нет».
— Сказала. И что с того?
— Мам, Майкл хочет знать, что это значит.
Тётя Маша растерялась и сердито пробурчала:
— Что значит, что значит... Бабка моя так говорила. И мать тоже... Да все так говорят.
В воздухе повисла неловкая тишина.
Я понял, что ответа на этот вопрос ни у кого нет.
— Признаться, я тоже не в курсе, — задумчиво сказал я.
Но тут вспомнил бабушку. Она была филологом и ещё в детстве объяснила мне значение некоторых выражений. Поэтому я, разумеется, не упустил случая блеснуть эрудицией.
— Сейчас это просто шутливое приглашение сесть. А раньше выражение имело совсем другой смысл. Есть такая версия: на Руси должников ставили на правёж — били по ногам, добиваясь признания или возврата долга. Но иногда человек признавался в том, чего за ним не было. Вот и говорили, что в ногах правды нет.
Едва я закончил свой небольшой лингвистический экскурс, как был вознаграждён аплодисментами девочек и объятиями тёти Маши.
— Ну какой же ты умный, Глебушка! И откуда ты всё это знаешь? В школе, вроде, такого не проходят. Мне бы девчонки рассказали.
— Это мне бабушка объяснила.
— Ну, дай Бог здоровья твоей бабушке!
— Её уже давно нет...
— Прости, не знала. Земля ей пухом и светлая память, — сказала тётя Маша и трижды перекрестилась.
— Мам, ну что ты делаешь? — возмутилась Маруся. — Мы же атеисты!
Тётя Маша махнула рукой в её сторону, наклонилась ко мне и жарко зашептала:
— Спас, вот ей-богу, спас! Он же меня уже замучил! Что ни скажу — всё спрашивает, всё переспрашивает... Сил нет.
Сказав это, она принялась, как ни в чём не бывало, суетиться, раскладывая по тарелкам плов.
— А что такое помещик? И как это... батоки? — вдруг снова послышался голос Майкла.
Тётя Маша закатила глаза.
В общем, почти весь вечер Майкл спрашивал слова, которых не понимал, а мы ему объясняли их значение.
Глеб замолчал и снова стал набирать чайник.
— Так как же проходила помолвка? — спросил я.
— Да так и проходила. Поели, чай попили. Потом этот американский жених сказал, что любит Марусю, она любит его и они хотят пожениться. Собственно, никого они не спрашивали, а просто поставили всех перед фактом.
Ира обняла сестру и поздравила её, а тётя Маша только покачала головой.
— А жить вы где будете?
— Мои родители купили мне маленький дом. Там только три спальни, но нам пока этого хватит, — ответил Майкл и с гордостью достал из портмоне фотографию. На ней, кроме него, красовался какой-то толстый парень, а на заднем плане виднелся двухэтажный, довольно хлипкий, как мне тогда показалось, дом. — Вот в этом доме мы и будем жить!
— А это кто? — спросила тётя Маша. — Родственник?
— Нет! Это мой друг Зак. Пока я здесь, он живёт в этом доме и платит мне деньги.
Ира недоумённо посмотрела на него:
— Твой друг живёт у тебя дома и платит тебе?
— Да. Он искал квартиру, а я хотел деньги, — совершенно искренне ответил Майкл, словно не понимал, почему мы так подробно расспрашиваем его о доме.
— Значит, ты берёшь деньги с друга? — не унималась Ира.
— Я даю ему жильё. А жильё стоит денег! — Майкл уже начал краснеть пятнами.
— Ира, но ведь свет, воду он расходует, — вступилась за жениха Маруся. — Вот и платит. Не Майклу же за него всё оплачивать.
— А за сам дом, можно подумать, он с этого Зака денег не берёт?
— Почему не берёт? — Майкл окончательно перестал понимать, в чём проблема. — Мы заключили договор.
— Ой, Майкл, хватит! — в сердцах сказала Маруся. — У нас что, больше не о чем говорить?
Она взяла его за руку, и все замолчали.
За весь вечер я почти не заметил между ними ни нежных взглядов, ни каких-то особенных прикосновений. Казалось, оба чувствовали себя за этим столом немного напряжённо. Пожалуй, то, что Маруся взяла его за руку, было единственным проявлением близости между ними.
— А родители что, не приедут? — нарушила тишину тётя Маша.
— Нет. Они не могут оставлять свой бизнес. И у меня ещё есть младший брат, Нил. Он должен учиться...
Он говорил, а у меня всё внутри будто бурлило. Особенно бесил меня его акцент.
— А как же учёба, Марусь? — снова спросила тётя Маша.
— Не волнуйтесь, Мария Николаевна. Маруся будет поступать в колледж в Бисмарке, — ответил за неё Майкл.
После его слов вопросов молодым больше никто не задавал.
Чайник включился и, зашумев, нарушил тишину, воцарившуюся на кухне.
— Я про Бисмарк не понял, — признался я.
— Бисмарк — это столица Северной Дакоты.
Ещё немного посидев, я сослался на то, что у меня нет ключей, а будить родителей не хотелось бы, и стал собираться. Все, кроме Майкла, вышли меня провожать.
— Ты заходи к нам, — неожиданно сказала тётя Маша, когда я надевал обувь.
— Хорошо, зайду.
— Я позвоню тебе завтра, ладно? — спросила Маруся.
— Звони. Я завтра весь день дома.
— Тогда, может, встретимся?
— Можно.
— В двенадцать, на остановке.
— Идёт. До завтра.
— До завтра, — ответила Маруся и ушла в гостиную.
Тепло распрощавшись со всеми, я вышел на улицу и неспешно побрёл домой, пытаясь разобраться в чувствах, которые разрывали мне душу.
Только одно из них — предвкушение завтрашней встречи с Марусей — проступало мучительно ярко сквозь всю ту муть, что творилась у меня внутри.
Поздно вечером, уже лёжа в постели и перебирая в памяти события этой странной «помолвки», я пришёл к выводу, что Майкл Марусю не любит. А значит, возможно, она всё это просто придумала себе сама.
От этой мысли мне стало страшно за неё.
И я решил, что просто обязан завтра рассказать ей о своих наблюдениях.


Глава 9. Свидание
Утро я провёл как на иголках. Чтобы хоть как-то справиться с волнением, поминутно заставлял себя думать о чём-нибудь другом и тут же ловил себя на том, что снова думаю о предстоящей встрече. Время тянулось невыносимо медленно и, казалось, нарочно испытывало моё терпение.
Когда наконец приблизился условленный час, я вышел из дома и направился в махаллю. Хотелось немного пройтись, отвлечься и заодно купить арахис, который Маруся очень любила. К тому же времени у меня оставалось ещё достаточно.
Купив большой кулёк, я посмотрел на часы. До нашей встречи было добрых пятнадцать минут. Торопиться, казалось бы, было некуда, но я почему-то заспешил и, как оказалось потом, не напрасно.
Ещё издали, подходя к остановке, я увидел Марусю и удивился, что она пришла так рано. Она сидела на скамейке, понуро опустив плечи и сложив на коленях сцепленные в замок руки. Задумчивый взгляд был устремлён куда-то на дорогу.
— Привет, — поздоровался я, подойдя к ней и с трудом скрывая волнение. — Ты что так рано?
От звука моего голоса Маруся едва заметно вздрогнула, словно очнулась, и перевела взгляд на меня.
— Привет, — ответила она, улыбнувшись лишь уголками губ, и протянула мне руку. — Просто не хочу дома сидеть.
Для Маруси это прозвучало странно. Я слишком хорошо её знал: она любила дом, любила свои привычные стены и могла часами спокойно сидеть с книгой, музыкой или своими бесконечными мечтами. Поэтому я сразу решил: дома у неё произошло что-то такое, что буквально вытолкнуло её на улицу.
— Давно ты здесь? — спросил я, делая вид, что не замечаю её тревожного состояния.
— Не знаю. Я забыла часы надеть, — пожала плечами Маруся и показала мне запястье.
Помню, тогда мне впервые подумалось, что она не ушла из дома, а именно убежала.
Я протянул ей кулёк с арахисом:
— Что случилось?
Она взяла орешек и, с надеждой взглянув на меня, спросила:
— Тебе тоже Майкл не понравился?
— Тоже? — переспросил я. — А кому же он ещё не понравился? Ире или тёте Маше?
— Обеим, — ответила Маруся.
Я увидел, как уголки её пухлых губ опустились и дрогнули.
Моё волнение странным образом почти улетучилось. То ли на меня так подействовал её угнетённый вид, то ли я слишком увлёкся выяснением того, что происходило у неё дома. Как бы там ни было, на смену волнению пришло какое-то злорадство, что ли.
— Да? Интересно. И что же они говорят о твоём заморском принце?
Наверное, я выбрал неправильный тон, но на душе у меня было так скверно, что хотелось язвить. Нет, не язвить — жалить, как овод. Колючие слова сами собой приходили в голову, а я только и ждал подходящего случая, чтобы выпустить их наружу.
— Значит, и тебе тоже... — задумчиво произнесла она.
— Разве проблема в том, что он всем не понравился?
— А в чём ещё?
— В том, что он понравился тебе.
Если бы её взгляд мог испепелять, я бы в ту же секунду превратился в пепел.
Лицо Маруси вспыхнуло. Она вскочила со скамейки и хотела уйти, но я схватил её за руку.
— Да что ты вообще понимаешь?! — выпалила она, пытаясь высвободиться.
— Прости. Я не должен был так говорить. Только не злись, пожалуйста, на нас.
— На кого это «на нас»? На тебя и маму с Ирой?
— Ну, хотя бы на тётю Машу и Иру. Они просто очень волнуются за тебя. Неужели непонятно? А ты на них обижаешься. Это же несправедливо.
— А на тебя можно?
— А на меня — так уж и быть, можешь злиться. Разрешаю, — ответил я, в душе радуясь, что спросила она именно обо мне.
— Значит, ты обо мне не волнуешься?
— Волнуюсь, конечно, но...
Маруся неожиданно смягчилась.
— Пойдём куда-нибудь отсюда.
И мы пошли прямо по улице, вдоль проезжей части, мимо тенистых деревьев, магазинов и кафе.
Маруся жаловалась, что впервые в жизни её не поняли ни сестра, ни мама, что они оказались эгоистками и просто не хотят её отпускать. Она говорила быстро, сбивчиво, перескакивая с одного на другое.
Я слушал, слушал и неожиданно для самого себя выпалил:
— Выходи за меня, а?
Маруся на минуту остановилась, повернула ко мне своё хорошенькое, разрумянившееся от горячей речи лицо и грустно спросила:
— Зачем я тебе такая?
— Какая такая?
Она опустила глаза и, отвернувшись от меня, тихо ответила:
— Глупая.
— С чего ты это взяла? Я тебя никогда глупой не считал...
— А я — считаю, — зло перебила она.
— Ну не хочешь за меня... Просто за него не выходи, — сказал я, отпустив её руку и не сводя с неё глаз.
— Да что ж вы все сговорились, что ли? — чуть не плача, спросила она.
Я подошёл к ней поближе и протянул кулёчек с арахисом.
— Просто я чувствую, что он не сделает тебя счастливой.
Она взяла кулёк и недоверчиво посмотрела на меня.
— Ты просто ревнуешь меня...
— При чём тут ревность?
— А при том. Ты видел Майкла всего раз в жизни, а уже ненавидишь его.
— Ненавижу? Это потому, что я сказал, что ты не будешь с ним счастлива?
— А я буду с ним счастлива! У меня будет свой дом, двухэтажный, я выучусь, пойду работать и заберу к себе и маму, и Иру...
— Мне кажется, они не поедут.
— Как это не поедут? Почему? — растерялась Маруся.
— А ты сама можешь представить тётю Машу в Америке?
За разговором мы незаметно подошли к деревянной скамейке под раскидистой чинарой и присели.
— Тоже мне, аргумент: можешь, не можешь, — пробурчала Маруся. — Может, я и Америку плохо себе представляю. Что из этого? Еду же! А Ира? Когда я там немного обживусь...
— Да не поедет она никуда! Она же Димку ждёт. Он вернётся — поженятся. Да и тётю Машу на кого оставлять?
Маруся помолчала, а потом тихо сказала:
— Глеб, ну что мне делать? Я люблю его. По-настоящему. А меня никто, ну никто не хочет понять...
— Почему же? Я тебя хорошо понимаю.
— Нет, не понимаешь. Это же шанс! Я хочу быть счастливой, увидеть мир...
— А, вот в чём дело...
— Я же говорю, что меня никто не понимает.
Она отвернулась, и некоторое время мы сидели молча.
— А ты в нём уверена? — первым нарушил молчание я.
— Уверена? Что ты имеешь в виду?
— Помнишь, как ваш военрук говорил, что люди делятся на две категории: с кем можно пойти в разведку и с кем нельзя? Ты пошла бы с ним в разведку?
— Ох, Глебка! — вздохнула она, закатив глаза. — Ну что за странный вопрос? Всё так сложилось... При чём тут какая-то разведка?
— Да нет в моём вопросе ничего странного. Разве что для тебя.
— Ну, сам посуди: как можно любовь с разведкой на одну чашу весов ставить?
— Да-да, — согласился я. — Но я ещё помню: «Любовь слепа и нас лишает глаз...»
— «Не вижу я того, что вижу ясно»? — грустно улыбнулась она. — Шекспира берёшь в союзники?
— А что? По-моему, неплохой союзник.
— Не поможет.
— Почему?
— Потому что это нечестный приём! Ты используешь мою слабость к его сонетам.
— Ладно, оставим поэзию и перейдём к прозе. Аргументы тёти Маши я могу себе представить. А Ира почему против?
— Считает его самовлюблённым эгоистом.
— Вот как? И откуда у неё такие выводы?
— По её словам, он весь вечер «одеяло на себя тянул». Будто её Димочка так не делает.
— «Одеяло»? — переспросил я, сделав вид, что не заметил упоминания о Димке.
— Да, она так сказала.
— Ну, в этом твоя сестра, пожалуй, права. А в Америке он чем занимался?
— Помогал родителям, кажется. У них там какой-то семейный бизнес. Да какая разница? Главное, что мы будем вместе. А там хоть трава не расти...
— А родителей его ты видела?
Маруся удивлённо посмотрела на меня.
— Ну что за вопрос, Глеб? Как я могла их видеть, если они остались в Америке?
— Он даже фотографий их тебе не показывал?
— Нет. Наверное, просто не взял с собой их фотографии.
— Странно.
— Ну что тут странного? Можно подумать, что ты всегда носишь с собой фотографии родителей.
— Не ношу. Но это потому, что мы видимся ежедневно. Я же не уезжал из страны на год... пока, во всяком случае.
— А он давно с родителями не живёт. И вообще у них в Америке всё по-другому.
— Странно другое. Фотографию с другом на фоне дома он с собой привёз, а фотографии семьи — нет. Тебе не приходило в голову, что его родители могут быть против его брака с тобой?
— Нет, Глеб. Я с ним ничего не боюсь! Майкл сказал, что они даже обрадуются, что он женился.
— И это тебя совсем не удивило?
— Нет! Я не вижу ничего странного в том, что родители хотят, чтобы их сын женился. Странно, что этот факт удивляет тебя.
— Просто я считаю, что тут хотя бы есть над чем задуматься.
— Да не над чем тут задумываться!
— Неужели тебя не смущает, что им безразлично, на ком женится их сын? А ему разве не важно мнение семьи? Подумай.
— Всё, хватит! Мне это надоело: «задумайся», «одумайся»... В конце концов, это моя жизнь. И даже если я, по-вашему, делаю ошибку, это моя ошибка. Я сама её буду исправлять, если понадобится.
— А ты не подумала, что бывают ошибки, которые исправить нельзя?
— Нет таких ошибок! — зло отрезала она и отвернулась.
Я понял, что наш разговор зашёл в тупик, и замолчал.
Мне уже показалось, что Маруся даже не заметила моего молчания, но не успел я окончательно приуныть, как она вдруг оживилась и, показывая пальцем на витрину парикмахерской напротив, спросила:
— Как ты думаешь, мне подойдёт такая причёска?
За сияющим на солнце стеклом красовалась огромная чёрно-белая фотография знойной красавицы с призывным взглядом и длинными волосами, скрученными в пружинки.
— Кудряшки? Тебе? А как ты свои длинные волосы на бигуди накрутишь? Их, наверное, не меньше миллиона потребуется.
Она рассмеялась.
— Какие бигуди? Я что, бабка старая? Это химия, понимаешь? Хи-ми-я, — повторила она по слогам.
— Ну и зачем тебе эта химия?
— Как зачем? Во-первых, модно, а во-вторых — красиво.
— Не знаю. Мне и так нравится.
— Как есть — скучно, — ответила она и погладила косу, лежавшую у неё на плече.
Я постарался задать следующий вопрос как можно безразличнее:
— Вы что же, и заявление уже подали?
— Да. Позавчера, — ответила она холодно.
У меня внутри что-то неприятно сжалось.
— Значит, всё... Прощай, Маруся Калинина, и здравствуйте... А как тебя теперь будут звать?
— Майкл называет меня Мэри... Рид.
— Мэри Рид, — повторил я.
— Красиво звучит, правда? — восторженно спросила Маруся.
Я пожал плечами. При всей мелодичности нового имени оно казалось мне каким-то чужим.
— Тебе даже моё новое имя не нравится?
— Боюсь, что не смогу к нему привыкнуть. Маруся Калинина мне, кажется, гораздо мелодичнее, чем Мэри Рид.
— Ты просто привык. К тому же это имя только для Америки. А для всех, кто знает меня здесь, я останусь Марусей.
Мне тогда очень хотелось спросить: «А ты уверена, что останешься Марусей?» Но я промолчал.
Она ещё что-то говорила, а я стоял и думал о том, что теряю её. И, похоже, навсегда. Даже если судьба когда-нибудь снова сведёт нас, Маруси уже не будет. Будет чужая и незнакомая мне Мэри Рид.
— Ты меня не слушаешь? — вдруг услышал я её голос и вернулся в реальность.
— Прости. Что-то задумался.
— Так как мне быть с мамой и Ирой?
— Что значит «как быть»? Иди домой, поговори с ними, обними, расскажи, как ты их любишь... И всё.
— Как у тебя всё просто...
— Нет, Маруся. У меня всё совсем не просто.
— Ну какие у тебя могут быть сложности, Глеб? Вся твоя жизнь расписана, как по нотам! Закончишь консерваторию, потом станешь всемирно известным пианистом, у тебя будет куча поклонниц и...
— Нет. Мои планы уже изменились.
— Как изменились? Ты уже не хочешь быть вторым Рихтером?
— Нет, не хочу. Наверное, я просто вырос из этой мечты.
Она с любопытством заглянула мне в глаза:
— Так кем же ты теперь планируешь стать?
— Я хочу писать музыку. Серьёзную музыку... Собственно, я уже давно пишу.
— Ты мне не говорил.
— Не говорил.
Помолчав, Глеб добавил:
— После встречи с Марусей моё прежнее баловство с импровизацией постепенно переросло во что-то большее. Я решился показать свои сочинения пока только одному человеку — маме. Это она, втайне от меня, стала записывать мои музыкальные фантазии и потом посоветовала поступать на композиторское отделение.
— И ты поступил?
— Поступил. Бессонные ночи, конечно, не прошли даром. На экзаменах меня даже довольно тепло похвалили за «оригинальность музыкальной идеи».
Разумеется, Маруся обо всём этом даже не догадывалась.
Услышав, что я хочу стать композитором, она повеселела, и в выражении её лица вдруг появилась та самая непосредственность, которая поразила меня много лет назад, в вишнёвом саду.
— Интересно было бы послушать, что ты сочинишь, когда станешь настоящим композитором, — сказала она с сожалением.
— Услышишь, — поспешил я её успокоить. — Я стану известным и приеду к тебе в этот самый Бисмарк. Не прогонишь?
Она шутливо толкнула меня локтем, а потом совершенно серьёзно ответила:
— Я буду тебе всегда рада, что бы ни случилось и где бы я ни была. Ты же знаешь, у меня не так много друзей. Только ты, Димка с Марицей и Иришка. Мне будет вас очень не хватать. Но...
— Не нужно, Марусь. Ничего говорить не нужно. Нам тебя тоже будет не хватать. Но мы будем писать тебе длинные письма, а ты — нам.
— Знаешь, — вдруг сказала она, — я очень боюсь вас потерять. Потому что у меня никогда больше не будет таких друзей.
— Не бойся. Ты нас никогда не потеряешь, — пообещал я.
Она улыбнулась — той самой своей солнечной улыбкой.
Мы оба чувствовали, что это конец. Конец чего-то, что больше никогда не повторится.
Возможно, там, на залитой майским солнцем ташкентской улице, под раскидистой чинарой, под шум проезжающих автомобилей, от нас навсегда уходило детство. Мы давно считали себя уже взрослыми, но только теперь, впервые, почувствовали, что это значит.

Глава 10. Ферганские события
Глеб вздохнул, и я, воспользовавшись паузой в его рассказе, спросил:
— Неужели, кроме Маруси, не нашлось ни одной девочки — ни в школе, ни в консерватории, — с которой ты мог бы встречаться?
Глеб пожал плечами.
— Ну почему же? Были. Только сам я никого не замечал. Обычно о том, что я нравлюсь какой-нибудь девочке, мне сообщали другие.
— Как это?
— Обыкновенно. Не видел я никого. Смотрел — и не видел. Не нужен был мне никто. Вот и тогда, на Марусин день рождения, Ира специально пригласила своих подружек, потому что я одной из них нравился. А я этого даже не заметил.
— А Димка что по этому поводу говорил?
Глеб махнул рукой.
— Да что он мог сказать? Говорил, что у меня всё слишком сложно, что любовь длиною в жизнь случается очень редко, а значит, нужно искать, что нельзя зацикливаться и так далее... Я понимал, что он прав, но всё равно никого, кроме неё, не видел.
Он ненадолго замолчал, а потом продолжил:
— Однажды, когда я уже учился в консерватории, мне предложили поучаствовать в концерте, посвящённом памяти Рахманинова. Само предложение было большой удачей для никому не известного студента, а исполнить произведения самого Рахманинова на таком значимом мероприятии — это было почти счастье. Правда, эйфория продлилась недолго. Оказалось, что концерт будет проходить три дня, на разных площадках, и мне нужно исполнить три произведения в четыре руки.
— Ну и в чём проблема? Сложно?
— Да нет, дело не в сложности. Я же рассказываю: у Рахманинова есть шесть пьес, написанных специально для исполнения в четыре руки. Нужно было выбрать три.
— Это-то я понял. Но ты же один не мог играть «в четыре руки». Тебе ещё кто-то нужен был.
— Конечно. Вот преподаватель и привёл мне партнёршу.
— Так-так. Уже интересно.
— Боюсь, что не оправдаю твоего интереса. Во-первых, у меня был очень небольшой опыт игры в четыре руки, а во-вторых, я, к несчастью, совсем не знал этих пьес. Так что для своей партнёрши, которую звали Элина, я, с большой долей вероятности, мог оказаться большим разочарованием.
— Красивое имя у твоей партнёрши. И ты, как ни странно, его всё-таки запомнил.
— Ещё бы! Ты представить себе не можешь, сколько времени нам пришлось провести вместе.
— Ну почему же? Игра в четыре руки, наверное, сильно сближает.
— Я понял, на что ты намекаешь, но мы играли на двух роялях и сблизились совсем не так, как ты себе представил.
Элина мне очень помогла. И не нужно так загадочно улыбаться! — обиженно, как мне показалось, сказал Глеб, заметив мою улыбку. — Если хочешь знать, именно благодаря ей мне довелось узнать другого Рахманинова.
Так или иначе, нам предстояло подготовить три пьесы: «Русскую песню», «Вальс» и «Романс». Это был уникальный для меня опыт. Элина читала Рахманинова по-своему — по-женски, чувственно и нежно. Особенно это ощущалось в «Русской песне». Я же, напротив, старался передать всю бездонность, всю глубину мужественной русской души, её колокольность...
— Впервые слышу такое слово — «колокольность», — удивился я.
Глеб грустно улыбнулся.
— А это, кстати, её слово. Хотя, возможно, ты прав: может, такого слова вообще не существует. Просто мне понравилось, как одним этим словом она смогла охарактеризовать всю душу рахманиновских произведений.
— Отличное слово. Звучное. Мне нравится. В любом случае лучше англицизмов.
Глеб немного задумался и неуверенно продолжил:
— Я нравился Элине. Во всяком случае, Димка в этом не сомневался.
— А он был с ней знаком?
— Да, я их познакомил. Дело в том, что мы часто занимались допоздна, и мне, как воспитанному человеку, приходилось всякий раз провожать её до дома. А у Димки в то время был отпуск, и он пару раз приходил к консерватории, чтобы мы могли пообщаться до встречи с Марусей и Ирой. Вот и выходило: сперва мы провожали Элину, а потом шли гулять с девчонками.
— Элина была красивой?
— Пожалуй, да. Димка считал её очень симпатичной.
— Она не напоминала тебе Марусю?
— Нет. Они были совершенно не похожи. Элина была маленького роста, худенькая, большеглазая, с библейскими чертами лица. А ещё у неё был очень тихий голос, и она совершенно не умела им владеть в минуты волнения. Когда на репетиции что-то не клеилось, как правило, по моей вине, она от досады могла хлопнуть крышкой рояля и расплакаться, но никогда не повышала голоса.
— А что с ней теперь?
— Уехала. Не то в Израиль, не то в Германию. Почти сразу после окончания консерватории.
— Может, она нравилась Димке?
— Нет. Димка тогда уже был женихом Ирины. Да и Элина, к моему удивлению, совершенно не проявляла к нему никакого интереса, хотя в форме он был просто неотразим. А насчёт меня... всё-таки Димка был прав. Я ей действительно нравился.
— Странно, что ты этого не чувствовал.
— Вот и Димка удивлялся моей толстокожести. «Как ты можешь? — говорил он. — Она так на тебя смотрела».
— Что ж ты, даже взглядов не замечал?
— Не замечал.
Я немного помолчал, а потом спросил:
— А ты сам как думаешь: в то время Маруся догадывалась, что ты всё ещё в неё влюблён?
Глеб ответил не сразу.
— Тогда я об этом не задумывался. А теперь практически уверен, что она понимала, что я её люблю. Но у неё такой характер был... Если сказала — то уж всё.
— Вы ещё виделись до её отъезда?
— Да. Но поговорить по душам уже так и не получилось. Вскоре после нашего разговора я уехал с родителями почти на целый месяц — в Домбай.
Он вдруг улыбнулся, словно на мгновение снова оказался там.
— Ох и красота там была! Помню, как сейчас: синева неба — густая, глубокая — над искрящимся белым снегом и зеленью крон деревьев... А горы! Совершенно другие горы. Это было что-то невероятное. Кстати, в Домбае я научился кататься на лыжах.
Он снова замолчал, и улыбка постепенно сошла с его лица.
— Но прежде чем я продолжу рассказ о своём ташкентском прошлом, мне всё-таки нужно рассказать ещё об одном событии. Оно произошло в тот же день, когда я разговаривал с Марусей, и впервые заставило меня и мою семью всерьёз задуматься об отъезде.
— Что произошло?
Глеб посмотрел на меня.
— Это уже совсем другая история.
Ферганские события были не первыми, но теперь я твёрдо убеждён: все эти трагедии с национальным оттенком — я имею в виду Сумгаит, Тбилиси и Фергану — были не случайны. Именно тогда, как мне теперь кажется, и начал разваливаться Союз.
— И как же всё это начиналось у вас?
— Как начиналось, я знать не могу. События происходили не в самом Ташкенте. Но впервые я услышал о них, как раз вернувшись домой после встречи с Марусей.
Только я закрыл за собой входную дверь, как услышал доносившийся с кухни приглушённый женский голос. Судя по интонации, женщина была чем-то сильно взволнована.
Я подошёл к плотно закрытой двери и прислушался. Это был голос нашей соседки со второго этажа, Илмиры Мансуровны, но разобрать, о чём она говорила, было невозможно.
Я не стал больше подслушивать и вошёл.
Мама и её гостья сидели напротив друг друга и были так увлечены разговором, что обе вздрогнули, увидев меня.
— Глеб! — выдохнула мама, приложив руку к груди. — Как же ты нас напугал.
— Мам, я не знал, что в кухню тоже нужно стучаться, — пошутил я и, обняв её, обратился к соседке: — Добрый день, Илмира Мансуровна. Я не помешал?
Она растерянно поздоровалась и вопросительно посмотрела на маму. По этому взгляду было понятно: что-то случилось, и пришла она к нам за помощью или поддержкой.
— Что произошло? — спросил я, присаживаясь на табурет.
— Расскажи ему, Илмира. Они же с Расулом ровесники. Он тоже должен знать.
Мне, наверное, придётся сделать небольшое отступление и рассказать тебе немного о нашей соседке и её семье.
Лет за пять до описываемых событий Илмира Мансуровна вместе с мужем и двумя дочерьми перебралась из Кувасая в Ташкент и поселилась этажом ниже. В Кувасае я никогда не был и знал об этом городе только то, что находится он в Ферганской области и значительно уступает Ташкенту по численности населения.
Илмира Мансуровна была женщиной весёлой, словоохотливой и необыкновенно энергичной. Она успела поработать и кассиром в кинотеатре, и уборщицей в школе, и посудомойкой в ресторане. Без работы она не сидела никогда. Благодаря своему характеру она быстро сошлась почти со всеми жильцами нашего дома и вскоре стала всеобщей любимицей.
Мужа её я знал значительно хуже. Человек он был замкнутый, серьёзный, работал, кажется, на агрегатном заводе и, в отличие от жены, любовью к празднословию не отличался. Дочери тоже больше походили на отца — были сдержанными и немногословными.
Жили они скромно, много работали и никогда не жаловались.
А месяцев за восемь-девять до этих событий к ним из Кувасая приехал младший сын сестры Илмиры Мансуровны — Расул. Он прошёл армию и собирался поступать в университет.
Появление Расула заметно сказалось на и без того небогатом положении семьи. Оказавшись в большом городе, он быстро обзавёлся довольно сомнительными друзьями и, кажется, совсем забыл о подготовке к экзаменам. Работать не хотел, а деньги, которые присылали ему родители, в семье тёти почему-то не задерживались.
Мама, будучи человеком сердобольным, по-женски жалела Илмиру Мансуровну и время от времени помогала ей деньгами. Постепенно соседка стала бывать у нас почти каждый день, а вскоре её младшая дочь начала заниматься у мамы на фортепиано — разумеется, бесплатно.
Поэтому сам визит Илмиры Мансуровны меня ничуть не удивил. Но такой растерянной и даже испуганной, как в тот день, я её прежде никогда не видел.
Заметив смятение соседки, мама взяла инициативу в свои руки.
— Ты же знаешь, что Илмира Мансуровна родом из Кувасая? — начала она.
— Да. И что?
— Там сейчас живут её родители и старшая сестра с семьёй.
Мама говорила сбивчиво, явно волнуясь. Но тут ей на помощь пришла сама Илмира Мансуровна:
— Адолат её зовут. Сестру мою — Адолат. А Расул — её сын.
— Что-то случилось с Расулом? — попытался я наконец ускорить эту затянувшуюся увертюру.
— Он уехал, — чуть не плача, воскликнула Илмира Мансуровна и с отчаянной мольбой посмотрела на меня. — Что же теперь будет?
— Он что, передумал поступать? — всё ещё не понимал я.
— Да дело тут совсем не в поступлении, а в его отъезде, — вступила в разговор мама.
— А куда он уехал?
— Домой. В Кувасай. А там, в Кувасае, погромы идут.
— Какие ещё погромы?
— Не знаю... Прошёл слух, что местные турки узбекских девушек изнасиловали...
— А при чём тут Расул?
Илмира Мансуровна всхлипнула.
— Пришёл... сказал: «Еду с ребятами за девушек отомстить».
— Подожди, Илмира. Может, подерутся мальчишки и разойдутся... — неуверенно успокаивала её мама.
— Они пожигать их будут, — продолжила рыдать гостья.
— Ну откуда ты знаешь? Может, не будут ничего жечь...
— Он сказал: «Пожигаем их». Там уже вчера сожигали...
Мама принесла ей стакан воды и принялась успокаивать. А я сидел, поражённый услышанным, и никак не мог собраться с мыслями.
В голове крутился один и тот же вопрос: как это вообще возможно?
Прожив всю жизнь в Узбекистане, я ни разу не сталкивался с национализмом. Более того, мы — русские, греки, евреи, турки, узбеки и все остальные, кто жил тогда в Узбекской ССР, — казались мне одной большой семьёй. Никто, понимаешь, никто не разделял нас на русских, узбеков, турков, греков...
Поэтому слова Илмиры Мансуровны произвели на меня колоссальное впечатление.
Слово «погром» до того времени ассоциировалось у меня только с дореволюционными еврейскими погромами, о которых вскользь рассказывал учитель истории. Но представить себе подобное здесь, в Узбекистане, я никак не мог. И особенно трудно было связать всё это с Расулом — щуплым, невысоким, совсем ещё молодым парнем, которого я знал.
— А милиция как же? — наконец спросил я.
— Не знаю... Ничего не знаю... — мотая головой, простонала Илмира Мансуровна. — Адолат звонится — не могу дозвониться. Что поделать, не знаю...
Она снова заплакала.
Я встал и пошёл к выходу.
— Отцу ничего не говори и, ради Бога, не включай при нём телевизор, — вслед мне успела сказать мама, прижимая к себе и гладя по голове рыдающую Илмиру Мансуровну.
Отец ещё был на работе.
Но когда он вернулся, скрывать от него случившееся уже не имело смысла.
Он всё знал.
— Слышали уже? — спросил отец почти с порога. — Семёнов говорит, там что-то серьёзное. Одной милицией дело не обойдётся.
Семёнов был начальником отдела, где работал отец, и его фамилию я слышал с детства.
— А он что-нибудь конкретное слышал? В чём причина-то? — спросила мама, почти буднично, словно интересовалась погодой.
— Теперь уж мы вряд ли узнаем. Кто-то слышал, что на базаре из-за клубники турок с узбечкой поругались. Кто-то говорит, что турки изнасиловали узбекскую девушку...
— А милиция - то на что? — спросила мама, накрывая кастрюлю крышкой и присаживаясь к нам за стол.
— Ларочка, ты, наверное, плохо представляешь, о каком количестве народа идёт речь.
Родители замолчали, и обед продолжился в тишине.
Мне ужасно хотелось рассказать отцу об Илмире Мансуровне и Расуле, но без одобрения мамы я не решался. Наконец, не дожидаясь окончания обеда, она сама рассказала ему всё.
Отец внимательно выслушал, глубоко вздохнул и сказал:
— Думаю, сейчас будет много разговоров о том, что там происходит... И страшных историй тоже. Невозможно будет разобраться, где правда, а где ложь.
Он не успел договорить, как в дверь позвонили.Родители молча переглянулись, и я пошёл открывать.На пороге стоял дядя Фима.
Ефим Иосифович Колкер был другом моего деда. Они познакомились ещё во время войны, когда оба оказались в Ташкенте в эвакуации. Я знал дядю Фиму с раннего детства и всегда любил его.Он всю жизнь проработал архитектором, а выйдя на пенсию, вскоре устроился страховым агентом. Работа помогала ему не оставаться одному. К тому времени он уже похоронил и жену с единственным сыном, погибших в автомобильной катастрофе, и моего деда, умершего внезапно от остановки сердца. Дядя Фима был человеком общительным, вежливым и удивительно лёгким в общении. Он легко располагал к себе людей и, казалось, знал всё, что происходило не только в нашем доме, но и во всём городе. После смерти деда он ещё некоторое время часто приходил к нам, обедал, рассказывал о своей и дедушкиной молодости. Потом визиты становились всё реже. В конце концов он появлялся у нас только тогда, когда, встретив его на улице, нам удавалось уговорить его зайти на обед или ужин. Поэтому, увидев его сейчас на пороге, я очень обрадовался и позвал родителей. Мы поздоровались, обнялись. Дядя Фима так растрогался, что его давно поблекшие глаза покраснели, а на розовых морщинистых щеках заблестели слёзы. Мама быстро накрыла стол в гостиной, и мы продолжили обед уже вместе с ним. Когда тарелка с любимым куриным супом дяди Фимы опустела, мама собрала посуду и ушла на кухню за «вторым». Дядя Фима промокнул губы салфеткой, понизил голос и спросил отца:
— Ты уже слышал о том, что творится в Ферганской долине?
— Это уже все слышали, дядя Фима.
— И что ты думаешь об этом?
 В ответ отец поднял вверх указательный палец и сухо сказал:
— Думаю, разберутся.
— Ты думаешь? — вяло переспросил дядя Фима и, поёрзав в нерешительности какое-то время на стуле, продолжил:
— Послушай меня, Андрюша. Я родом из Мариуполя, который теперь называется Жданов. И хорошо помню рассказы отца о погроме, который произошёл там ещё до революции.
Он ненадолго замолчал.
— Мой отец тогда был ребёнком, но запомнил тот день на всю жизнь. Его отец, мой дед, был купцом и торговал тканями. Человеком он был известным и уважаемым. Со всего уезда приезжали к нему в лавку за хорошими тканями по хорошей цене. Были и постоянные покупатели, которым он нередко отпускал товар в долг или под реализацию. Дед был человеком добрым и богобоязненным. С соседями — украинцами и русскими — жил в мире и согласии. А потом однажды утром всю семью разбудили крики. Это была Глаша, их помощница по хозяйству. «Арон Лейбович, уходите скорее! Там жидов бьют!» Оказалось, утром она пошла за водой к колодцу на пригорке и оттуда увидела, как внизу, по другую сторону от колодца, хлопцы громят дом ребе. Они так увлеклись погромом, что даже не заметили её. Глаша бросила ведро и со всех ног побежала обратно. Дед с бабушкой, ещё совсем молодые, схватили детей, наспех собрали какие-то узлы и выбежали из дома. В какой-то момент, пробегая мимо улицы, где находилась его лавка, дед обернулся. Хотел хоть издали взглянуть на неё. Но увидел только чёрный дым и огонь. Бежали не только они. Вокруг были сотни людей. Кто-то спотыкался и падал, дети плакали, старики кричали. Все стремились к вокзалу, надеясь уехать. Но к вокзалу вела широкая дорога, и по ней идти было опасно. Люди остановились, не зная, что делать. Вернуться уже было нельзя — сзади слышались крики и топот погромщиков. И тогда произошло первое чудо. Из депо им на помощь выбежали рабочие. Простые русские рабочие. Они брали на руки детей, поддерживали стариков и помогали всем спуститься к станции. Но и на этом всё не закончилось. Едва люди оказались в поезде, погромщики захватили вокзал. Они начали обливать состав керосином.
Дядя Фима вновь замолчал. Когда же он продолжил, то голос его понизился почти до шёпота.
— Дед рассказывал, что такой тишины, как тогда воцарилась в поезде, он не слышал никогда в жизни. Все замолчали. Даже младенцы перестали плакать. И тут старый раввин запел кадиш. Кадиш — это поминальная молитва, — пояснил он. — И людям, которые ещё минуту назад считали себя спасёнными, стало по-настоящему страшно.
Дядя Фима тяжело вздохнул.
— Но произошло ещё одно чудо. Машинист — тоже простой русский рабочий — обманул погромщиков. Сказал им, что жечь поезд на станции нельзя, потому что можно спалить вокзал. А вот в депо — пожалуйста. Там и надо будет это сделать.
Погромщики ему поверили и побежали ждать состав в депо. А машинист, как только они ушли, дал полный ход и вывел поезд со станции. Несколько дней спустя пошли слухи, что в город можно возвращаться. И дед вернулся.
Дядя Фима вновь смолк, и некоторое время в комнате было слышно только, как на кухне мама переставляет посуду.
— Знаешь, что они увидели? — спросил он наконец.
Отец ничего не ответил.
— Разорённые и сожжённые дома. Разбросанные по улицам тела соседей и друзей. Маленькая девочка, дочка их соседей, во время погрома спряталась в уборной. Когда вышла и увидела, что сделали с её семьёй, сошла с ума.
Он провёл ладонью по лицу.
— Дом деда разграбили. Лавку сожгли. Весь товар вынесли. А потом ему рассказали, кто это сделал.
— Кто? — тихо спросил отец.
— Его постоянные покупатели. Те, кому он отпускал товар в долг.
 Окончив свой рассказ, дядя Фима снова замолчал.
— Дед так и не оправился. Ни душой, ни материально.— вздохнув, добавил он и  посмотрел на отца ..
— Вот поэтому я и говорю тебе, Андрюша: то, что сейчас творится в Ферганской долине, — настоящий погром. А погром — это страшная вещь. И вам, я думаю, лучше уехать.
Отец нахмурился.
— Но мы же живём не в царской России. И мы не евреи.
— И что с того? Турки - месхетинцы тоже живут не в царской России и тоже не евреи. А сегодня их убивают.
— Да это какой-то нонсенс. Недоразумение. Скоро, я уверен, во всём разберутся.
— Может, конечно, и разберутся. Но ты посмотри вокруг, Андрюша. Разве это та страна, в которой мы с тобой родились? И что бы ни обещал этот болтун, я вижу: страна в кризисе. А когда начинается кризис, люди всегда ищут простые ответы на сложные вопросы.
— На какие вопросы?
— На вечные: кто виноват и что делать? Когда людям страшно и некогда думать, виноватого найти проще простого. Инородцы. Чужие. От них, значит, и избавиться надо. Сегодня этих несчастных натравили на турок, а завтра могут натравить на русских. Он немного помолчал и добавил:
— Конечно, могут и на евреев. Но русских здесь больше, чем евреев. Так что я бы на твоём месте не был слишком спокоен.
— Кто натравит - то, дядя Фима?
— А вот этого я не знаю, Андрюша. Но мне кажется, что всё это неспроста. Сумгаит, Тбилиси, теперь Фергана... Слишком много крови пролилось за последнее время. И всё на национальной почве.
— Извините меня, дядя Фима, но мне это трудно представить. Неужели вы серьёзно думаете, что у всех этих событий есть какой-то единый центр? Что кто-то всё это организует? Нет, не укладывается у меня это в голове. Спасибо, конечно, за заботу, но я уверен: всё обойдётся. И мы будем вспоминать об этом только как о страшном и кровавом происшествии.
Дядя Фима внимательно посмотрел на него.
— Ты назвал это происшествием?
Отец замешкался. Я заметил, как ему стало неприятно.
— А как же Тбилиси? А Сумгаит? — продолжил дядя Фима.
Отец не ответил. Вместо этого спросил:
— А вы, дядя Фима? Вы сами не собираетесь уехать?
— Куда мне ехать?
— Ну, для вас, с вашей пятой графой, можно сказать, весь мир открыт.
Дядя Фима молча махнул рукой.
— У вас ведь в Израиле родственники. Помните, вы сами рассказывали о них?
— Всё я помню, Андрюша. И самое главное, что я помню, — где моя Родина и как она называется. Я, Андрюша, советский человек. Родился советским человеком и им умру. Меня за колбасу не купишь.
— Ну зачем вы так, дядя Фима? Ваши родственники уехали и довольны. Значит, там им хорошо.
— Хорошо? — переспросил дядя Фима, высоко подняв лохматые брови, так что на его лбу образовались глубокие волнистые морщины. — А я, Андрюша, не понимаю, как вдали от Родины может быть хорошо. Один раз в жизни съездил с женой в Болгарию, на «Золотые пески», так через неделю места себе от тоски не находил.
— Это с непривычки. Пожили бы подольше ...
— Нет, не могу. Да и не хочу! — Он покачал головой. — И тебе бы не советовал. Только чувствую я, что этот пустобрёх страну развалит.
Отец усмехнулся:
— Какую ещё страну?
— Нашу страну, Андрюша. А Россия, дай Бог, устоит. А там, глядишь, и Союз опять соберётся.
— Ой, дядя Фима! — подала голос вошедшая из кухни мама. — Что за страсти вы рассказываете? Как это Советский Союз развалится?
— Не страсти это, Ларочка, а опасения. Я человек старый, многоопытный. И привык к сердцу своему прислушиваться. А оно у меня последнее время всё ноет и ноет...
— Так это вам к врачу надо! К кардиологу. Хотите, я договорюсь у нас в поликлинике? — продолжила мама, расставляя на столе тарелки и приборы.
— Спасибо, Ларочка. Не надо.
— Дядя Фима, а вы когда в последний раз у врача были?
— Некогда мне по врачам ходить. Я работаю целыми днями.
Отец, немного помедлив, спросил:
— А вы сами в Россию не хотите?
Дядя Фима покачал головой.
— Не могу я, Андрюша. Если бы мои живы были, тогда другое дело. А так... Старый я уже. Куда ж мне от могил родных уезжать? На кладбище и место для меня приготовлено.
Так впервые в нашем доме зашла речь об отъезде.
— Тебе не было страшно от всех этих разговоров? Не возникало чувства паники? — спросил я Глеба.
Он немного подумал и ответил:
— Страха и паники — нет. Но чувство тревоги было. Очень хотелось, чтобы скорее во всём разобрались, нашли виновных и всё стало, как прежде.
Глеб ненадолго замолчал.
— Знаешь, я потом часто вспоминал этот разговор. И каждый раз удивлялся, насколько дядя Фима оказался прав насчёт развала Союза. Разве кто-нибудь из нас, простых людей, мог тогда представить, что Советского Союза однажды не станет? Что Узбекистан превратится в отдельную страну?Нет. Мы были обычными советскими людьми. И верили, что наша страна большая, прочная, а правительство знает ответы на все вопросы, которые перед ней возникают. Да и события в Фергане тогда никто не воспринимал так глобально, как дядя Фима. В основном все считали произошедшее криминальным конфликтом — пусть страшным, кровавым и огромным по масштабу, но всё-таки локальным происшествием. Тогда мы ещё не понимали, не могли понимать, что это был только один из первых тревожных звонков.
Через пару дней после того насыщенного событиями дня мы должны были ехать в Домбай, в санаторий. Ещё за месяц до всего случившегося моему отцу удалось достать на работе семейную путёвку, и почти на три недели мы уехали из Ташкента. Родители задумали эту поездку как награду мне за отличное окончание консерватории. Но после Ферганских событий она приобрела для всех нас ещё один смысл — возможность на время уехать из Ташкента, подальше от тревожных новостей и надвигающихся волнений.

Глава 11. Возвращение Димки.
Когда мы вернулись из Домбая, события в Фергане, Коканде и других городах уже вроде бы закончились. Почти всех турок вывезли в разные регионы, а оставшихся в лагерях охраняли внутренние войска. Самих лагерей я не видел, но говорили, что люди очень хотели поскорее покинуть Узбекистан и даже устраивали что-то вроде митингов.
Больше о произошедшем я почти ничего не слышал. Только по телевизору ещё говорили о задержанных, показывали фрагменты судебных заседаний... Но, несмотря ни на что, ощущения конца истории не наступало. Мне даже показалось, что Ташкент стал другим. Трудно сказать, что именно изменилось... А может быть, это я повзрослел.
Осенью вернулся Димка. Как водится, заранее о своём приезде он мне не сообщил, поэтому его появление оказалось полной неожиданностью.
Я только пришёл с репетиции и, раздеваясь в прихожей, во весь голос переговаривался с мамой, которая была на кухне, выясняя, что у нас на обед, как вдруг позвонили в дверь.
От неожиданности я вздрогнул, и только что надетый тапок снова оказался на полу. Попытался его надеть, но он почему-то никак не хотел слушаться. Я пыхтел, ворочал ногой, а в дверь тем временем продолжали звонить.
В конце концов, плюнув на тапок, я прошаркал к двери и открыл.
На пороге стоял Димка — в военной форме, с большим тортом в картонной коробке и с силой нажимал на кнопку звонка.
Увидев меня, он радостно закричал и тут же сгрёб меня в охапку.
Шумный, весёлый, с горящими глазами. За тот год, что мы не виделись, он сильно возмужал, раздался в плечах. На его фоне я по-прежнему выглядел не слишком выигрышно, но меня это уже нисколько не волновало. Маруся к тому времени вышла замуж, а я с головой ушёл в работу, готовясь к международному конкурсу молодых исполнителей.
— Что, не ждал меня? — смеясь, спросил он, всё ещё сжимая меня в объятиях.
— Так что же ты не написал? Когда приехал-то?
— Утром. Хотел к тебе в консерваторию нагрянуть, а Иришка сказала, что ты уже должен быть дома.
— Интересно, откуда ей моё расписание известно?
Димка громко рассмеялся:
— Девчонкам, брат, всегда всё известно. Просто смирись.
Тут из кухни вышла мама.
— Димитрий, тебя не узнать! Красавец какой, а? — обратилась она ко мне за поддержкой. — И форма как тебе к лицу! Ну всё, теперь точно все девчонки твоими будут.
— А мне все не нужны, тётя Лара.
— Неужели ты уже сделал свой выбор?
— Да. И, кажется, давно.
— Заинтриговал. Только что же мы в прихожей стоим? Давай - ка проходи. Мы как раз обедать собирались.
— Ой, тётя Лара, да я совсем не голоден.
— Ничего не знаю. Раздевайся, мой руки и за стол. Расскажешь о невесте.
Но за столом разговор о невесте Димки незаметно перетёк в разговор о будущем.
— Я думаю, мы пока тут поживём... — начал было Димка.
Мама удивлённо подняла брови:
— А вы что, тоже в Америку, к Марусе, хотите?
— Нет, что вы!
— А куда? В Грецию?
— В Грецию хотят родители переехать... Маму очень напугали эти события. Ну, вы понимаете, о чём я...
Мама погрустнела, но сдаваться не собиралась:
— Скоро со всем этим разберутся... Может, и ехать - то никуда не придётся.
— Тётя Лара, они не сейчас ехать хотят, а так... если что.
— Ну, а вы с Ирой куда?
— Ещё не знаем. У неё есть дальняя родня на Урале. Зовут, вроде. А ещё бабушка в Луганске. К кому ехать, пока не решили.
— А Ира что говорит?
Димка ухмыльнулся:
— Говорит, что со мной ей и тут не страшно. Потому и не едем пока никуда. К тому же папа обещал мне работу в Ташкенте найти. Я же отличник!
— Вот и славно! — ответила мама. — Давайте пить чай. Я как раз нават купила.
— Зачем нават? Я же настоящий киевский торт привёз! — воскликнул Димка и тут же вскочил из-за стола за коробкой, которую оставил в прихожей.
— Прошу прощения за внешний вид упаковки. Сами понимаете — дорога. Но содержимое, надеюсь, не пострадало.
Так мы с мамой впервые попробовали «Киевский торт». Если честно, я не был им особенно впечатлён, а вот маме он понравился. Она всегда была сладкоежкой.
С женитьбой Димка тянуть не стал, и вскоре они с Ириной подали заявления в ЗАГС. Свадьбу назначили на первое ноября. Не трудно догадаться, что дружком был я. А дружкой оказалась та самая одноклассница Иры, на которую при нашем знакомстве, на дне рождении у Маруси, я когда-то не обратил внимания.
Сначала родители молодых хотели устроить свадьбу дома, тесным кружком. Но когда посчитали всех, кого хотели пригласить, оказалось, что кружок получится довольно просторным. Поэтому свадьбу решили перенести в «Солам».
Сейчас уже не помню, был ли это тогда ресторан или всё ещё чайхана, как до землетрясения. Но свадьбы там справляли регулярно. Отец Димки по своим каналам смог арендовать и зал, и номер в гостинице «Москва» для молодых. Так что всё прошло на высшем уровне.
— Ну, а что с дружкой - то этой? Она хоть симпатичная была?
— Да, ничего. Познакомился, потанцевал с ней...
— Вы ж вроде были знакомы?
— Вот именно что «вроде». Я напрочь забыл, как её зовут. Так что знакомился заново.
— И это всё?
— Пригласил её на концерт в консерваторию. Димка настоял.
— Ну ты даёшь!
— Ты говоришь точно как Димка! — засмеялся Глеб.
— И что, она пошла с тобой на концерт?
— Пошла. Но я не всё время с ней сидел, я же участвовал в программе.
— И что было потом? Ей понравилось?
— Понравилось. Попросила мой телефон — и началось...
— Что «началось»?
— Звонки... Просьбы о встрече... Пустые разговоры... Еле отделался от неё.
— А Маруся как же?
— Месяца через два после свадьбы Иры и Димки она уехала с Майклом. Вернее, он уехал в Москву на пару недель раньше, уладить какие-то дела с документами, а она присоединилась к нему позже.
Да, в ночь перед её отъездом мне приснился странный сон. Будто я опять нахожусь в той самой лавке, где когда-то нашёл подарок для неё. А тот самый старик, что разговаривал со мной тогда, снова сидит в своём кресле и улыбается. Я здороваюсь с ним и сам про себя сожалею: вот, наконец, встретил его, а денег у меня опять нет.
И тут старик говорит:
— Ничего не бойся. Она уедет, но тебя никогда не забудет.
Представляешь? Спустя столько лет — и вдруг такой сон. Что это было? Потом этот старик мне ещё не раз снился...
— Подожди. Маруся, значит, была на свадьбе сестры?
— Да. С Майклом.
— И как?
— Что «как»?
— Как она отреагировала, что ты был с этой подругой невесты?
— Да никак. Она тогда слишком увлеклась Майклом, чтобы что-то ещё замечать.
Настал день её отъезда в Москву. Мы все, конечно, пошли провожать Марусю в аэропорт.
Димка, держа под руки Иру и Марицу, шёл впереди, весело о чём-то с ними болтая и время от времени громко хохоча. За ними шли мы с Марусей. Я нёс её чемодан и, как когда-то в детстве, украдкой поглядывал на неё.
Она была натянута, как струна, и необыкновенно серьёзна.
Чуть отставала тётя Маша. В одной руке она держала чёрную дерматиновую сумку, в другой — сложенный вчетверо мужской носовой платок, которым то и дело промокала лицо. В отличие от Маруси, которая в своём нервном состоянии больше походила на механическую куклу, тётя Маша была необычайно возбуждена. Видно было, что ей хотелось говорить, но от волнения на ум приходили одни пустяки.
— Марусь, ты не помнишь, я за газ заплатила?
— Заплатила, — коротко, не оборачиваясь, отвечала Маруся.
— Ты тапочки новые не забыла?
— Не забыла.
— А я в прихожей свет погасила? Не помнишь?
Маруся только кивала, словно отвечая эхо.
Но как только мы остановились и начали прощаться, обе разрыдались и кинулись друг к другу в объятия, прося прощения.
Уж не знаю, за что тётя Маша так неистово просила прощения у Маруси, но пока Димка не раздобыл где-то стакан воды и корвалол, успокоить её не удавалось.
Когда она наконец немного пришла в себя и села на скамейку, девочки по очереди обнялись с Марусей. Потом подошли мы с Димкой.
— Ну, свояченица, желаю тебе поскорее перековать Майкла в нашу веру и вернуться с ним в Союз, — шутливо пожелал ей Димка.
Когда настала моя очередь, я не знал, что делать. Мне хотелось обнять её — не нежно, как я обнимал её в своих детских мечтах, а крепко, до костного хруста, и держать так, чтобы никакая сила не смогла вырвать её из моих рук.
Но она обняла меня сама.
А потом, прежде чем я успел опомниться, расстегнула две верхние пуговицы пальто, вытащила наружу тонкую золотую цепочку и показала мне кулон, когда-то подаренный мной.
— Я теперь его никогда не сниму, — сказала она, улыбаясь. — Он приносит мне счастье.
— Надеюсь, он поможет тебе, — ответил я, не зная, что говорят в подобных случаях. — Будешь писать?
— Буду. А ты обещал приехать, помнишь?
— Помню. Вот выиграю пару конкурсов и приеду.
— Я буду ждать, — неожиданно сказала она и подошла к маме.
Тётя Маша больше не плакала. Молча проводила дочь до пункта регистрации, крепко обняла её, а когда Маруся пошла на посадку, ещё долго махала ей платочком, пока та не скрылась из виду.
Потом она вместе с нами подошла к стеклянной стене аэропорта. За ней виднелась взлётная полоса. Тётя Маша долго стояла там, провожая пустым взглядом взлетающие самолёты.
— Мам, пойдём домой. Маруся уже улетела, — раздался у неё за спиной грустный голос Ирины.
Тётя Маша обернулась и, увидев нас, растерянно спросила, не то Иру, не то всех:
— Да? Ну тогда что же? Надо идти домой?
Глеб замолчал, достал из кармана заметно похудевшую пачку сигарет и закурил.
— Ты много куришь, — заметил я.
Он недоверчиво покосился в мою сторону.
— Знаю. Просто нелегко всё это вспоминать. Понимаешь, люди, о которых я тебе рассказываю, — это не просто персонажи из моей прошлой жизни. Они и есть моя прошлая жизнь. Мои фантомные боли. Слыхал о таких?
— Приходилось.
— Тогда ты понимаешь, каково это, когда руки уже нет, давным-давно нет, а она всё равно болит. Да так, что от этой боли хоть в петлю.
Он опять замолчал. Я, опасаясь, что это молчание может затянуться, спросил:
— Я заметил, что у тебя к Марусиной маме какое-то особое отношение. Или я ошибаюсь?
Вопрос оживил моего приунывшего собеседника. Он стряхнул пепел в пепельницу и вновь заговорил:
— Даже не знаю... Пожалуй, что да. Я жалел её. Она точно не поспевала за взрослением своих дочек. А они взрослели и не замечали, как она стареет. Признаюсь, по отношению к своим родителям я тоже этим грешил.
Он грустно улыбнулся, и в его голубых глазах опять заблестел уже знакомый мне огонёк.
— Глупая привычка — постоянно воспринимать родителей как стену. Как твёрдый и надёжный тыл, который был, есть и будет всегда. И упорно не понимать, что с некоторых пор эта стена, этот надёжный тыл — уже не они, а ты. А они с каждым годом становятся мягче, сентиментальнее. Голос слабеет, походка делается менее уверенной, а в глазах всё чаще блестят слёзы.
У меня был период в жизни, когда я очень редко бывал дома. Знаешь, быть музыкантом — всё равно что быть спортсменом. У спортсменов тренировки и соревнования, у музыкантов — репетиции и конкурсы. Когда уходишь во всё это с головой, порой ни на что другое уже не хватает сил.
Но у меня был стимул — Маруся. Я очень хотел исполнить своё обещание, а для этого мне нужно было сделать себе имя. Поэтому приходилось много трудиться.
Однажды, под самый Новый год, мне удалось вырваться домой. Решил сделать сюрприз.
Тихонько открыл ключом дверь, заглянул на кухню. Мама стояла у стола спиной ко мне и что-то готовила — так сноровисто, что я не стал её окликать и остался в дверном проёме, любуясь её работой.
И вдруг она остановилась и тыльной стороной ладони смахнула со щеки слезу.
Тут я её окликнул.
Она обернулась, увидела меня и смущённо улыбнулась.
— Мама, ты что, плачешь? — спросил я, обнял её и поцеловал в мягкую, тёплую щёку.
— Нет, с чего ты взял? — с напускной бодростью спросила она.— Это я лук резала.
Он ухмыльнулся:
— Всегда находила какую-нибудь отговорку: то лук, то аллергия... Но я-то знал, кто был причиной этих слёз. А она всегда оправдывалась, чтобы оставаться в моих глазах этой надёжной стеной. Мне бы понять всё это вовремя...
Но у тёти Маши, в отличие от моей мамы, была совсем другая история.
Вскоре после отъезда Маруси Ира с Димкой переехали к ней. Конечно, молодые, скорее всего, предпочли бы жить отдельно, но, как это часто бывает в начале семейной жизни, денег на отдельное жильё не было. Да и тётя Маша, оставшись одна в опустевшей квартире, совсем захандрила. С их переездом она заметно приободрилась, хотя и перестала быть хозяйкой в собственном доме.
— Неужели Ира выживала её из квартиры?
— Нет, что ты! Ира очень её любила. Но, в отличие от меня, воспринимала родную мать скорее как ребёнка, чем как надёжный тыл. Не знаю, насколько это устраивало саму тётю Машу. Она, похоже, просто смирилась. Ира, вернувшись в родные пенаты уже с мужем, тут же затеяла ремонт. Вдруг оказалось, что её всегда раздражали обои в их с Марусей комнате и на кухне.
Димка, окончив Харьковское авиационное училище, благодаря связям отца остался в Ташкенте и устроился лётчиком-испытателем на авиационный завод. Зарабатывать стал неплохо, поэтому на ремонте они решили не экономить и наняли мастеров.
Тётя Маша, всю жизнь прожившая в режиме строжайшей экономии, такую расточительность считала чрезмерной, но упрекнуть молодых не решалась и переживала всё молча.
Помню, однажды, в самый разгар ремонта, я встретил её на автобусной остановке. Весна только начиналась, было прохладно. Тётя Маша только что вышла из автобуса и медленно, грузно переваливаясь с ноги на ногу, направилась к дому.
На ней было старенькое драповое пальто с куцым норковым воротником и чёрная вязаная мохеровая шапочка. Издали мне показалось, что она стала ещё меньше ростом и полнее.
Я направился к ней и окликнул:
— Здравствуйте, тётя Маша!
Она подняла голову и, увидев меня, радостно воскликнула:
— Глебушка! Здравствуй, голубчик! Здравствуй, мой хороший!
Она улыбалась так же радушно, как тогда, на дне рождения Маруси. От улыбки на её щеках появились ямочки, и лицо сразу стало моложе и добрее.
— Ой, Глебушка, как же ты возмужал! Совсем уже мужчина... — говорила она, разглядывая меня.
— Да что я. А вы-то как? — спросил я.
— Я-то? Да по-разному. Знаешь, день на день не приходится. А тут ещё этот ремонт...
— Так это ж здорово, тётя Маша! Свежие обои, новая побелка...
Тётя Маша махнула рукой:
— Добро бы сами клеили — я бы помогла. И побелить сама могла бы. А за работниками этими глаз да глаз нужен.
— А что так?
— Да время тянут и грязь разводят. А денег сколько им Ира заплатит — не говорят. Она, мол, хозяйка, у неё и спрашивайте.
— А вы и спросите.
Тётя Маша недоверчиво взглянула на меня:
— Думаешь, не спрашивала? Ещё как спрашивала. Но от неё разве чего добьёшься?
— Что, прямо молчит? Как партизанка?
— «Не волнуйся, мамочка, деньги — это не твоя забота», — передразнила она Иру.
— Ну, а молодые как живут? Не ссорятся? — продолжал спрашивать я, постепенно подбираясь к вопросам о Марусе.
— Живут, слава Богу! Иришка бывает, что-то там взбрыкнёт, фыркнет, а через полчаса смотрю — Димочка к ней подойдёт, плечико погладит, что-то на ушко нашепчет, и всё... Она уж и голову ему на грудь положит, и обнимет его...
— А Маруся пишет?
Тётя Маша вздохнула:
— Нет, не пишет. Но она звонила где-то месяц назад. Сказала, что письмо отправила. А мы пока не получили.
О звонке Маруси мне уже было известно от Димки, но его самого и Иры тогда дома не было, и разговаривала с ней только мать. Теперь, встретив тётю Машу, я мог наконец узнать, что она говорила дочери.
— Ну, что рассказывает? Как ей там живётся?
На этот раз тётя Маша отреагировала странно. Улыбка почти мгновенно исчезла с её лица, весёлый огонёк в глазах погас. Она отвела взгляд и спросила:
— Ты сильно торопишься?
— Вообще не тороплюсь, — ответил я, окончательно решив отказаться от поездки в центр.
— Тогда пойдём, присядем где-нибудь.
Мы подошли к свободной скамейке и сели.
— Плохо ей там... — тяжело вздохнув, начала тётя Маша. — Этот Майкл...
Она замолчала и осторожно смерила меня взглядом, словно решая, что можно сказать, а о чём лучше промолчать.
— Что Майкл? — не выдержал я.
— Ссорятся они всё время, вот что.
— С чего бы это?
— Думаю, потому что в доме они живут не одни, а с братом его, младшим. Да и дом, оказывается, не его.
— Как не его? А чей же тогда?
— Не знаю. В наём взятый, что ли...
— Так-так, — вздохнул я. — В чём же он ещё её обманул?
— Родителей его она до сих пор не видела. А ещё... — Тётя Маша понизила голос и прикрыла рот пухлой ладошкой. — Он, кажется, наркоман. В общем, не знаю, что и делать.
— Это кому кажется — вам или Марусе?
— Марусе, конечно. Мне бы такое в голову не пришло. И братец у него такой же. Так что вот уж месяц голову ломаю, чем ей помочь.
— А она сама не хочет вернуться?
— Да дурёха она. Думает, что это брат на него так влияет. Говорит, когда брата нет, Майкл совсем другим становится.
— И что вы решили?
— А что я могу решить? Я ей сказала, чтобы возвращалась.
— А она?
— Сказала, что на работу устроилась.
— На какую работу? Она же в колледж собиралась?
Тётя Маша опять глубоко вздохнула и грустно посмотрела на меня.
— Ребёнка она ждёт, Глебушка.
Эта новость пригвоздила меня к скамейке. Некоторое время я сидел совершенно неподвижно, пытаясь её осмыслить.
— Что с тобой, сынок? Тебе плохо?
— Нет, всё нормально, тётя Маша, — ответил я чужим голосом. — Так получается, что вы скоро станете бабушкой?!
— Бог даст — стану, — равнодушно ответила тётя Маша. — А знаешь, что я тебе скажу? Жениться тебе на Марусе моей нужно было! И всем бы теперь хорошо было.
Я молча слушал её и не мог поверить, что этот разговор происходит наяву.
— Ты думаешь, я не видела, как ты на неё смотрел ещё тогда, на дне рождения? Да и потом тоже... А теперь что? Она там мучается, ты здесь...
— Я предлагал... — неуверенно сказал я.
— Если так предлагал, как только что сказал, то странно было бы, если бы она согласилась.
— А что не так? — попробовал возразить я.
— Да всё не так! Руки просишь, точно извиняешься...
— Знаете что, тётя Маша... Вы же ничего не знаете о наших отношениях, а рассуждаете...
Тётя Маша осеклась. То ли мои слова её задели, то ли она сама поняла, что переступила какую-то черту. Она на мгновение прикоснулась щекой к моему плечу и снова заговорила ласково, как прежде:
— Прости меня, сынок и не слушай! Это не я говорю, это боль моя кричит. Я ведь тоже мечту имела — вас поженить. Какая пара была бы красивая! Откуда только взялся этот Майкл... Всё испортил, всё перечеркнул!
Она помолчала и добавила:
— Ты не держи на меня зла, ладно? Тяжко мне, а поговорить не с кем.
— Понимаю, — вздохнул я.
— И зачем я всё это наговорила? Тебе тоже нелегко, а тут я ещё... Эх, Маруся, Маруся... Устроила нам всем весёлую жизнь.
— И себе тоже, — поддержал я тётю Машу.
Она улыбнулась.
— А я, пожалуй, скоро в Луганск, к маме своей поеду. Она уж совсем постарела, еле ходит... Да и молодым дышать легче будет.
— Насовсем?
— Насовсем. Жаль, конечно, а придётся. Её сюда не перевезти, не поедет.
— А как же молодые? Без вас?
— Как - как? Верно, лучше, чем со мной - то, — улыбнулась тётя Маша.
И вдруг добавила:
— Да, Маруся тебе привет передавала.
— Спасибо, — отозвался я и почему-то засомневался, что Маруся действительно передавала мне этот привет. — Вы ей тоже привет передавайте.

Глава 12. Первое письмо
Первое письмо от Маруси я получил спустя полгода после встречи с тётей Машей. Оно было совсем коротким. Маруся извинялась за долгое молчание, что-то писала об их городе, о том, как американский английский отличается от того, чему её учили в институте, и спрашивала, как у меня дела. Но ни слова о ребёнке.
Я перечитал письмо несколько раз. Что-то в нём меня тревожило. За этими простыми строчками чувствовалось нечто важное, о чём она то ли не могла, то ли не решалась написать.
— Неужели ты смог почувствовать всё это, просто читая письмо? — удивился я, откровенно сомневаясь в самой возможности передачи мыслей или ощущений на расстоянии.
Глеб, как мне показалось, пропустил моё сомнение мимо ушей и продолжил рассказ, не меняя интонации:
— Догадался я, разбирая её почерк. Именно разбирая! Ещё в школе все учителя восхищались её великолепным почерком. Но теперь, держа в руках написанное ею письмо, я с трудом мог в это поверить. Почерк оставался узнаваемым, но буквы то налезали друг на друга, то неожиданно подпрыгивали, то меняли наклон настолько, что целые слова буквально заваливались набок. Она то ли торопилась, то ли сомневалась в чём-то... Да и само письмо было какое-то пустое. Ни о чём.
Глеб замолчал, смял пустую сигаретную пачку и выбросил её в мусор.
— Я сразу же сел писать ей ответ. Нет, я не написал, что знаю о ребёнке. Подумал: если она сама мне о нём не сказала, значит, и мне незачем поднимать эту тему.
— А о Майкле она тоже ничего не написала? — спросил я.
— Ни строчки.
— Это действительно странно.
— Поэтому в своём письме я, наряду с другими вопросами, спросил и о Майкле.
Ответ пришёл почти через месяц. Значит, на этот раз она тоже ответила сразу. Письмо было гораздо длиннее, подробней, а почерк — твёрже и увереннее.
— Её письмо было похоже не то на исповедь, не то на крик о помощи.
Она писала, что я был прав. Майкл оказался совсем не тем человеком, которого она когда-то полюбила в Ташкенте. Дом, который он показывал всем нам на фотографиях, оказался арендованным, и за него им приходилось платить немалые деньги. А мужчина, которого я видел на той же фотографии, был вовсе не другом, жившим в доме в отсутствие Майкла, как тот рассказывал, а настоящим хозяином.
Писала она и о брате Майкла, который жил вместе с ними. Вернее, теперь я понимаю, что жил там всегда, когда самого Майкла не было.
Они часто приходили домой в странном состоянии, по-видимому, под наркотиками, и становились агрессивными. Особенно Майкл.
Последний год он почти нигде не работал, денег катастрофически не хватало, и Марусе пришлось устроиться на вторую работу. Его родители отказались им помогать. О колледже при таком положении не могло быть и речи.
А в самом конце письма она написала, что потеряла ребёнка, ушла от Майкла и теперь живёт и работает на ферме у Роберта Джефферсона.
Глеб глубоко вздохнул и замолчал.
— Как потеряла? Почему?
— Об этом она рассказала мне, когда я встретился с ней, как и обещал, в Америке.
— Значит, она так и не вернулась?
Глеб молча кивнул.
— Но почему?
— Мир не без добрых людей. Помог ей там один человек. Она с ним так и осталась.
— Роберт Джефферсон?
Вместо ответа Глеб только кивнул.
— Тебе, кажется, трудно об этом говорить...
— Да.
Он ненадолго замолчал.
— Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы забыть ту нашу встречу. Некоторое время я даже пребывал в иллюзии, что у меня это получилось. Но жизнь так сложилась, что... Впрочем, попробую восстановить всё по порядку, чтобы не сбиться и не увязнуть в сумбуре.
Глеб снова затянулся.
— Итак, наша встреча состоялась, кажется, в 2005 году, зимой. К тому времени я уже был женат достаточно долго, чтобы вполне отдавать себе отчёт в обречённости своего брака. Но об этом позже. У меня был гастрольный тур по Америке, и незадолго до его окончания мне удалось вырваться в этот самый Бисмарк. Предварительно я связался с Марусей по телефону.
Глеб ухмыльнулся, посмотрел куда-то в сторону и снова перевёл взгляд на меня.
— Ты бы видел, как это происходило!
— А что, были сложности со связью?
— Сложности были с моим волнением! Я, чёрт знает чего опасаясь, нервно пытался набрать записанный в блокноте номер и постоянно промахивался мимо кнопок. Руки дрожали так, что я никак не мог попасть куда нужно.
— Ничего себе! Не понимаю, что тебя так взволновало. Чего ты опасался?
— Сам не знаю. То ли боялся нарваться на Роберта и вызвать у него негативную реакцию, то ли не был уверен, что она обрадуется моему звонку... Точно сказать не могу. В конце концов мой переводчик, очевидно, устав наблюдать за моими мучениями, забрал у меня блокнот и набрал номер сам.
Мы тогда общались только письмами. Поэтому, когда в трубке раздался её голос — такой знакомый и родной, — у меня перехватило дыхание, и я не смог сразу ответить на её «хэлло». Говорили мы недолго, но от волнения я совершенно не запомнил о чём. Помню только, что назвал ей номер своего рейса и время прилёта в Бисмарк.
Маруся встретила меня в аэропорту.
Она была в тёмно-бордовом, довольно длинном пальто с капюшоном и высоких кожаных сапогах на каблуках. Увидев меня ещё издали, радостно помахала рукой и поспешила навстречу.
Мы обнялись, и, когда её волосы коснулись моего лица, я почувствовал тонкий, упоительно сладкий запах цветущей вишни.
При этих словах глаза Глеба заблестели, а губы растянулись в мечтательной улыбке.
— Это была Мэри Рид или всё-таки Маруся? — спросил я, воспользовавшись паузой.
— Знаешь, я до сих пор не могу найти ответа на этот вопрос. Издали, среди снующих туда-сюда людей, в этом пальто она была совсем не похожа на Марусю. Она была Мэри Рид. Но едва я вдохнул запах её волос, как Мэри Рид исчезла и в моих объятиях снова была Маруся.
Да, она изменилась. Прекрасные волосы, которые когда-то заплетала в косу, теперь едва достигали плеч и были выкрашены в русый цвет. Кожа, как мне показалось, стала смуглее, в уголках глаз появились первые лучики морщинок. И хотя улыбалась она всё той же открытой улыбкой с ямочками на щеках, глаза изменились. Света озера Чилон в них больше не было. На меня смотрели два зелёных глаза — тревожных, глубоких, совсем не похожих на те, что я помнил.
— Ты с багажом? — спросила она, поправляя причёску, нарушенную нашей горячей встречей.
— Нет, только ручная кладь.
Я показал ей недавно купленный маленький чемодан на колёсиках.
— Вот и хорошо. Тогда пойдём. Моя машина на парковке.
— Ух ты! Так ты умеешь водить?
— Давно уже. Здесь без машины никак. А ты?
— Нет. Времени не хватает на учёбу, да и, признаться, не горю желанием.
Мы пошли к выходу.
— К нам поедем. Ты же у нас остановишься?
— Не знаю, насколько это будет удобно...
— Перестань, ради Бога! Я Роберту всё рассказала. Он ждёт нас дома.
— Что ты ему рассказала?
— Сказала, что ты мой друг детства, практически брат.
— Значит, он не против таких родственников?
Маруся засмеялась и остановилась у белого пикапа.
— Конечно, нет!
— Это твоя машина? — спросил я, бегло осматривая автомобиль весьма внушительных размеров.
— Вообще-то нет. Роберта. Моя сейчас в автосервисе.
— Надеюсь, ничего серьёзного?
— Нет, обычная профилактика. Роберт очень щепетилен во всём, что касается строительства и техники.
Мы сели в машину.
— Ну, как тебе? — с гордостью спросила Маруся, обводя взглядом салон.
— Солидно, — ответил я, многозначительно кивнув.
Она помолчала, а потом посмотрела на меня.
— А я? Я сильно изменилась?
В её глазах одновременно были надежда и какая-то боль. Позже этот взгляд мне не раз снился.
Но тогда я ответил то, что хотела услышать любая женщина от когда-то влюблённого в неё мужчины:
—Она улыбнулась, повернула ключ в замке, и машина плавно тронулась.
— Как твой тур? — спросила Маруся, когда мы выехали на автостраду.
— Прекрасно! Залы небольшие, но публика солидная. Да, я тут приготовил тебе маленький подарок.
— Интересно, — сказала она, не отрывая глаз от дороги.
— Это кассета с моими сочинениями. Я подумал: раз ты не можешь вырваться на мой концерт, то я могу подарить тебе его.
— Вот это подарок! Спасибо!
Она повернула лицо в мою сторону и чмокнула губами, изображая поцелуй.
— Так кем же ты в итоге стал: вторым Рихтером или композитором?
— Это ты сама определишь.
— Я?
— Да. Когда послушаешь кассету. Я не сказал тебе главное: всё, что ты услышишь, посвящено тебе.
— Серьёзно? И ты эту музыку на концертах исполняешь?
— Конечно.
— Тогда ставь скорее! Я хочу немедленно всё услышать.
— Может, потом... — неуверенно запротестовал я, опасаясь, что нам не удастся поговорить.
— Ну хотя бы самое начало, ладно? Мне ужасно хочется с тобой поболтать по дороге, — словно прочитав мои мысли, попросила Маруся.
Я поставил кассету.
— Это «Адажио». Я сочинил его ещё в училище.
— Когда я ещё была в Ташкенте?
— Да.
Как только зазвучала музыка, выражение её лица изменилось. Оно стало сосредоточенным, и мне показалось, что она вслушивалась в каждую ноту.
Когда «Адажио» закончилось, я нажал кнопку, и магнитофон замолчал.
— Какое чудо! Я и представить себе не могла... Неужели ты сочинил это ещё тогда? И даже ни разу мне не сыграл?
— Я стеснялся. Боялся, что ты...
— Не оценишь?
— Наверное.
— Ну вот, теперь я буду безумно жалеть, что не увидела, как ты исполняешь это на концерте.
Она досадливо поджала губы и мельком взглянула на меня.
— Но понимаешь, Роберт на ферме совсем один... Я не могла его оставить. В следующий раз, непременно, обещаю. Обязательно приду. Мне даже неловко... А как тебе Америка?
— Интересная страна, на нашу совсем не похожа... — пошутил я.
Но Маруся моего юмора не оценила.
— И это всё, что ты можешь сказать? Посмотри вокруг! Какие дороги, чистота, дома! Неужели тебе это всё не нравится?
— Разве такое может не нравиться? Конечно, нравится. Ты мне лучше о себе расскажи. Чем занимаешься?
— Роберту на ферме помогаю. Сейчас работы мало — зима. А летом даже работников нанимаем.
— Прости, я ничего не понимаю в сельском хозяйстве. Раз у вас ферма, значит, животных разводите?
— Нет. Роберт выращивает подсолнечник, сою и ячмень. А недавно ещё кукурузу стал сеять. Его отец отговаривал, но Роберт не поддался — и всё получилось.
— А родители Роберта с вами живут?
Маруся на мгновение замолчала.
— Уже нет. Его отец умер в прошлом году, а мама оставила их, когда Роберту было пять лет, и больше не появлялась.
— Да, не повезло Роберту с матерью. Неужели его отец так больше никого и не встретил?
Она пожала плечами.
— Не знаю. Мне об этом ничего не известно. Он был очень замкнутым человеком и не любил откровенничать.
— А как он к тебе относился?
— Хорошо. Очень хорошо. Мне даже кажется, что любил меня. Как дочь, разумеется.
Она помолчала и спросила:
— А у тебя как дела дома?
— Мама болеет. Думаю, это мои последние гастроли.
— Что, всё так серьёзно?
— Думаю, да.
Мне не хотелось рассказывать ни о себе, ни о своей жизни. Всё, чего мне тогда хотелось, — слушать её, смотреть, как она ведёт машину, любоваться красивыми тонкими пальцами, властно сжимающими руль, следить за её взглядом, который легко скользил по зеркалам и лишь изредка останавливался на мне.
Мог ли я желать в тот момент чего-то большего?
Всё это больше походило на сон, чем на явь. Столько лет прошло — и вот я снова вижу её, слышу её голос.
Чувство необычайного покоя и уюта, давно мной не испытываемое, постепенно заполняло мою, как мне казалось, давно остывшую душу.
— Почему ты молчишь? — спросила Маруся.
— Не знаю. Просто на тебя засмотрелся. Ты такая красивая! — неожиданно даже для себя выпалил я.
Она бросила на меня удивлённый взгляд.
— Спасибо. Не ожидала от тебя такое услышать.
— Почему?
— Ты никогда не говорил мне, что я красивая. Или я только теперь стала красивой? — кокетливо спросила она.
И тут я впервые задумался о том, что действительно никогда не делал ей комплиментов.
— Раньше ты была красивой девушкой, а теперь стала красивой женщиной. Просто мне никто не подсказал, что девушкам нужно говорить о том, что они и сами видят каждый день в зеркале.
Она улыбнулась.
— А моих давно видел?
— Да, очень давно. Но мы почти постоянно на связи.
— Да, кстати, Ирина для тебя посылочку передала, так что я к тебе с гостинцем.
— Спасибо. Я там тоже кое-что для них собрала. Заберёшь?
— Конечно. А что они передали?
— Кажется, вяленые фрукты.
— Обалдеть! Откуда у них на Украине вяленые фрукты?
— Тётя Маша где-то разжилась. Кажется, с оказией передали из Ташкента. Я точно не помню.
Маруся ненадолго замолчала.
— Если честно, я ужасно соскучилась по Ташкенту. А ты?
— Тоже.
— Ну и началось... А помнишь...
 Ты совсем не изменилась.
За разговором и воспоминаниями я не заметил, как машина подъехала к двухэтажному белому дому. Веранда была слегка припорошена снегом, а сам дом казался мне каким-то унылым и одиноким среди заснеженных полей и выцветшего декабрьского неба.
Проехав мимо главного входа, Маруся остановилась перед гаражными воротами и нажала кнопку на брелоке.
— Ух ты! Удобно! — притворно восхитился я, заранее зная, что ей это будет приятно.
— Видел уже такие?
— Приходилось. Но не думал, что увижу такое у тебя в гараже.
— Ах, Глеб, это Америка, — с лёгкой снисходительностью ответила она. — Тут много всего такого, что у нас чуть ли не чудом считается. Давай зайдём через гараж. Мы с Робертом зимой обычно так и ходим.
— Как скажешь, — послушно ответил я.
Мы въехали в гараж.
— А твой Роберт русский знает?
— Нет, откуда? Так, может, пару слов. Не волнуйся, я всё переведу.
Она вышла из машины и по-хозяйски громко хлопнула дверью.
Я достал из багажника чемоданчик и поравнялся с ней.
— Он очень хороший, правда, — тихо сказала Маруся, и в голосе её прозвучала надежда.
— Не сомневаюсь, — ответил я.
Маруся открыла дверь, ведущую из гаража в дом.

 
Глава 13. В доме Джефферсонов
Дверь из гаража вела в небольшой коридорчик перед кухней, и Роберт, вероятно услышав, что мы вошли, вышел нам навстречу.Он оказался совсем не таким, каким я представлял его себе все эти годы. Не красавец, заметно старше нас с Марусей, поджарый, примерно моего роста, с русыми волосами до плеч, плотным румяным лицом и водянистыми серыми глазами. Никакого рокового обольстителя я в нём не увидел. И всё же было в его облике что-то притягательное и располагающее.Он широко улыбнулся, крепко пожал мне руку и произнёс, очевидно заранее выученную фразу:
— Добро пожаловать, Глеб!
Маруся засмеялась, несколько раз хлопнула в ладоши и поцеловала его в гладко выбритую щёку. Роберт, точно окрылённый её поцелуем, что-то весело заговорил на своём языке, выхватил из моих рук чемоданчик и покатил его куда-то в сторону, знаками приглашая следовать за ним.
Да, Маруся оказалась права: Роберт мне действительно сразу понравился.
Гостиная Джефферсонов была просторной и почти квадратной. Старую деревянную мебель в колониальном стиле дополняли широкий камин и висевшая над ним картина с изображением морской бури. Но больше всего моё внимание привлекла люстра — очень старая, круглая, с зелёным тканевым абажуром и золотистой бахромой. Она заметно выбивалась из обстановки.
— Семейная реликвия, — объяснила Маруся, заметив мой взгляд. — Роберт и слышать не хочет о её замене, а я и не настаиваю. Когда его мать ушла, отец пообещал ему, что она обязательно вернётся. И тогда они сядут вместе за стол, под эту люстру, возьмутся за руки и поблагодарят Бога за воссоединение.
— Целая история!
— Да. Это люстра его матери. Она принесла её из своего дома, когда вышла замуж за отца Роберта. Так что это её вещь.
Не успела Маруся договорить, как в гостиную, держа перед собой на вытянутых руках тяжёлый поднос с блюдом под металлической крышкой, вбежал хозяин дома.
— Быстро, быстро! — весело повторял он по-русски, преодолевая расстояние от кухни до стола.
Маруся засуетилась, помогая ему поставить блюдо.
— Ой, Роберт, а вино?
— Ву а ля! — почему-то по-французски ответил он и, словно факир, достал из-под стола изящную бутылку тёмного стекла.
— Ребята, ну что вы, в самом деле? — растерянно начал я. — Я же совсем не голоден...Но Маруся ничего не хотела слушать, указала мне на стул и сама принялась помогать Роберту.
— Я надеюсь, что ты любишь стейки?
— Обожаю.
Она тут же перевела мой ответ Роберту.
— Он волновался, что ты не ешь мясо, и ругал меня за то, что я не спросила. Теперь я его успокоила.
— Моя мама говорит, что настоящий мужчина должен обязательно есть мясо.
Маруся перевела мой ответ и Роберт радостно закивал.
Мы ужинали до самой темноты, не спеша беседуя и запивая мясо красным сухим вином. Слегка захмелев, я расслабился и стал заметно лучше понимать Роберта, а спустя некоторое время Марусин перевод нам уже почти не требовался. Мой комплекс «плохого английского» улетучился, вытесненный винными парами, и разговор пошёл о музыке, политике, планах на будущее. Не помню, сколько времени мы просидели за столом, но в какой-то момент Роберт встал и, извинившись, начал собираться.
— Куда это он? — спросил я, когда окна гостиной озарились светом фар его автомобиля.
— К Фрэнку. У них каждый вечер турнир по шахматам.
— А этот Фрэнк далеко живёт?
— Пару миль отсюда.
Маруся равнодушно ответила и принялась собирать со стола посуду.
— А тебя не волнует, что он сел за руль, выпив столько вина?
Она улыбнулась.
— Ты не заметил, наверное, но Роберт разбавлял вино водой.
— Почему?
— Он не любит вино. Предпочитает виски.
— Так почему мы пили вино?
Она посмотрела мне прямо в глаза.
— Потому что я люблю вино и не люблю виски.
— Я тоже не люблю виски, — несмело ответил я, пытаясь разгадать значение её взгляда.
— Роберт вообще очень редко пьёт. Когда-то, ещё в юности, он побывал в Европе и, кажется, в Германии его научили разбавлять вино водой. Ему понравилось. Поэтому, когда он соглашается составить мне компанию, пьёт вино именно так.
Она обернулась ко мне:
— Хочешь ещё что-нибудь?
— Нет.
— Тогда посиди в кресле у камина, а я быстренько уберу со стола.
— Нет, такой план мне не нравится. Я лучше помогу тебе, чем буду скучать в кресле, как старый дед.
— Но ты ведь наверняка не умеешь загружать посудомоечную машину!
— Это точно. Сей агрегат мне не известен. Но я могу носить тебе посуду из гостиной, чтобы ты загружала свою посудомоечную машину.
— Идёт.
Через четверть часа мы уже сидели в креслах перед камином и тихо беседовали. Между нами стоял лёгкий круглый столик из бамбука. Маруся поставила на него бутылку красного французского вина и два бокала.Роберт уехал, и впервые за много лет мы остались с Марусей вдвоём.
— За что пьём? — подняв бокал, спросила она и, прищурившись, стала разглядывать сквозь рубиновое вино пляшущие по поленьям в камине языки пламени.
— За нашу встречу! — предложил я.
— Да, за это стоит выпить, — улыбнулась она.
Мы чокнулись, выпили и... замолчали.
Тихо потрескивали дрова в камине, медленно и плавно шёл за окном снег, уютно тикали часы на стене. А мы сидели молча и не знали, с чего начать разговор, которого, наверное, оба ждали все эти годы.
— У тебя красивый дом, — начал я.
— Спасибо, — ответила Маруся и печально взглянула на меня. — Это дом Роберта. А у тебя большая квартира?
— Да, грех жаловаться. Спасибо Платону Алексеевичу. Дом старый, добротный: потолки высокие, стены толстые. Репетировать можно даже ночью.
— А как семья? — продолжила она.
— Пока без изменений: жена, сын.
— Ждёте пополнения?
— Нет. С чего ты взяла?
— Ну, не знаю... Ты сказал «пока».
— Тут такое дело... Думаю, по возвращении подать на развод.
— А что так? — с удивлением спросила Маруся.
— Оказалось, что жить с нелюбимой женщиной слишком сложно.
— А зачем тогда женился?
Глеб прервал свой рассказ и, задумчиво улыбнувшись, посмотрел на меня.
— Ты, наверное, удивлён её вопросом?
— Вовсе нет. Почему я должен быть удивлён?
— Ну, думаешь, наверное: раз я переписывался с ней, то должен был и об этом написать? Но в нашей переписке я никогда не посвящал Марусю в подробности своей личной жизни. Писал о чём угодно: о погоде, конкурсах, поездках, планах. Только семью обходил стороной. Она тоже, возможно из деликатности, не расспрашивала. Так что знала только одно: я женат и у меня есть сын.
Свой ответ ей я начал так:
— Мой брак — история не совсем обычная и, вместе с тем, довольно скучная.
Не успел я закончить вступительную фразу, как взгляд Маруси оживился. Она развернулась ко мне вполоборота и лукаво улыбаясь, сказала:
— Ты меня заинтриговал. И что-то мне подсказывает, что это будет совсем не скучная история.
Я сделал вид, что ничего не расслышал, и продолжил:
— Как ни странно, но в Москве у меня почти не было друзей. То ли дело было в моём менталитете, то ли в сумасшедшем графике репетиций... Неважно. Просто в силу этих обстоятельств я редко бывал в таком обществе, где можно было познакомиться с девушкой, а знакомиться на улице я так и не научился.
— Вот уж не поверю! — хитро прищурилась Маруся.
— Не то чтобы вокруг меня совсем не было женщин. Просто не было тех, с кем можно было бы создать семью. Между тем мамин брат, мой дядя, Платон Алексеевич, окончательно съехал на дачу, и мои родители, очевидно оставшись без предмета заботы, всё активнее стали интересоваться моей личной жизнью, периодически намекая на внуков.
Поначалу я отшучивался и всячески старался избегать этих разговоров. Но со временем вопросы о моём семейном статусе стали буквально сыпаться на меня со всех сторон, и в какой-то момент у меня даже возник из-за этого настоящий комплекс.
— Вот уж никогда бы не поверила, что у тебя, такого талантливого, симпатичного, известного... может быть какой-то комплекс.
— Да, и тем не менее это обстоятельство мне очень усложняло жизнь. Поползли слухи...
— Какие ещё слухи? — спросила Маруся, и глаза её стали большими и круглыми, как блюдца.
— Какие?! — передразнил я её. — Сама не догадываешься?
Она коснулась пальцами приоткрытых губ и молча, медленно покачала головой.
— Неужели? Как может такое вообще в голову прийти? — наконец возмутилась она.
— Может, Маруся, может! Это же Москва! Там вся «богема» этим живёт.
— Прямо вся? — не спуская с меня по-детски удивлённых глаз, спросила она.
— Я имел в виду слухи. И, если честно, мне ещё повезло, что я классический музыкант и с эстрадой практически не пересекался.
— А что там такое?
Платон Алексеевич мне частенько повторял: «Люди искусства, Глеб, без Бога в душе — чистые бесы! Поэтому и говорят об одних: талантлив, как бог, а о других — чертовски талантлив».
— Никогда не придавала значения разнице этих выражений, — пожала плечами Маруся.
— А она есть, и преогромная! Но сейчас не об этом.
Моя будущая жена Полина была соседкой Платона Алексеевича по лестничной площадке и иногда по-соседски заглядывала к нему в гости. Когда в его квартире появились ташкентские родственники, то есть мы, она своего ритуала не изменила и по-прежнему заходила не реже раза в неделю.
Так мы и познакомились. Потом сдружились — по-соседски, разумеется.
Полина всегда держалась очень скромно и казалась необыкновенно стеснительной. Позже она рассказывала, что влюбилась в меня с первого взгляда. Хотя теперь я вполне допускаю мысль, что влюблена она была и раньше — только не столько в меня, сколько в квартиру брата моей мамы.
Как-то, оставшись со мной наедине после очередного визита Полины, Платон Алексеевич строго сказал:
— Будь осторожен с ней, Глеб. Эта девица не так проста, как хочет казаться. Я таких насквозь вижу.
— Каких «таких»? — спросил я.
— Таких, кто ради своей цели по головам пойдёт.
В общем, если бы я вовремя послушал Платона Алексеевича...
— Окрутила тебя, выходит? — ухмыльнулась Маруся.
— Нет. Всё было сложнее.
Волнения, связанные с переездом, невозможность найти работу и постоянные денежные трудности окончательно подорвали здоровье отца. Сейчас его состояние назвали бы депрессией, но тогда это слово ещё не было у всех на слуху. А у него, как ты помнишь, было больное сердце.
Мне, как единственному кормильцу в семье, приходилось часто уезжать, пытаясь заработать не только на еду, но и на лекарства. Мама время от времени давала уроки музыки на дому, но учеников было мало, да и деньги тогда были далеко не у всех. Когда отец слёг, она оставила репетиторство и полностью занялась им.
Платон Алексеевич, ценивший мои способности и трудолюбие, помогал мне своей протекцией и с концертами, и с заработками. Так что по России я помотался изрядно. Больших денег это не приносило, но концы с концами сводить удавалось.
В моё отсутствие Полина стала чаще бывать у нас. Навещала отца, приносила продукты и лекарства, выполняла нехитрые поручения мамы и в конце концов довольно крепко с ней сдружилась.
К тому времени Платон Алексеевич уже окончательно перебрался с помощницей на дачу, и маме без меня, с больным отцом, было тяжело. А тут — молодая, энергичная, никогда не унывающая соседка.
— Хорошие соседи на вес золота, — пошутила Маруся и сделала глоток вина.
— Да. Тем более что Полина жила с нами на одной лестничной площадке, в квартире пожилой соседки Платона Алексеевича, за которой ухаживала. Когда старушка умерла, её дети разрешили Полине и дальше снимать квартиру, но с условием, что после замужества их дочери ей придётся съехать.
Полина очень переживала из-за этого и часто жаловалась маме на своё одиночество и постоянную угрозу потерять так полюбившееся ей жильё. Мама, по-женски ей сочувствуя, пересказывала мне все эти разговоры.
Признаться, я не обращал на них особого внимания. Меня вполне устраивало, что у мамы появилась «подруга», способная отвлечь её от мрачных мыслей об отце.
К тому же Полина была практически готовым врачом: училась на последнем курсе мединститута и вот-вот должна была получить диплом терапевта. Все уколы и капельницы она делала родителям бесплатно.
Поскольку денег за помощь она категорически не брала, я стал привозить ей из поездок всякие подарочки и отдавать их маме, чтобы та сама ей дарила. Таким образом я убивал, как говорится, двух зайцев: избегал неловкого момента с предложением принять подарок и не менее неловкого — с благодарностью за него.
— Что ж неловкого в благодарности? — удивлённо спросила Маруся.
— С другими — ничего. Но она благодарила как-то нарочито, и мне становилось не по себе. Я чувствовал, что нравлюсь ей. Поэтому старался не давать ей повода надеяться.
— Она была тебе так неприятна?
— Нет... Не знаю. Она, вроде, была симпатичной, но что-то в ней меня отталкивало. Я ей не верил.
— Может, это твой Платон Алексеевич так на тебя повлиял?
— Может, и он. Но, как бы там ни было, я старался её избегать.
— Несмотря на сплетни?
— Это было ещё до сплетен.
Так вот, однажды, когда я складывал чемодан, собираясь в очередную командировку, в дверь моей комнаты постучали. Я открыл и немало удивился: прежде Полина никогда не позволяла себе заходить ко мне без приглашения.
— Лариса Алексеевна просила спросить: будешь с нами чай пить? Я испекла печенье...
— Нет, не буду. Мне надо вещи укладывать, — сухо ответил я и уже собирался закрыть дверь.
Но она продолжила:
— Ты опять уезжаешь?
— Да, — коротко ответил я, всем своим видом стараясь показать, что мне не до неё.
— Можно мне войти? Не прогонишь?
Не дожидаясь ответа, она юрко проскользнула в комнату и стала внимательно её разглядывать, точно попала в музей, полный диковинных вещей.
— Сколько нот! — восторженно воскликнула она, увидев мой раскрытый «дипломат», и всплеснула руками.
— Извини, я не смогу сейчас уделить тебе внимание, — сказал я, спешно закрывая его.
— Ничего, ничего, — ответила она, усаживаясь на свободный стул в углу комнаты. — Как у тебя уютно! И здесь ты репетируешь?
— Иногда.
— Тебе, наверное, приходится много часов заниматься перед выступлением?
— Это не занятия, а репетиции.
— А что, между занятиями музыкой и репетициями есть какая-то разница? — удивлённо спросила она.
— Разумеется. Занимаются с педагогом, а на репетициях...
— Да поняла я, поняла... Не такая уж я глупая. Просто спросила. А куда ты едешь на этот раз?
— В Питер, — ответил я, продолжая укладывать вещи и стараясь как можно реже смотреть в её сторону.
— Красивый город, правда?
— Очень.
— Ты там уже бывал?
— И неоднократно.
— А я нет. Так, по картинкам знаю, что Питер красивый город. Я вообще мало где была... А можно с тобой? — неожиданно спросила она.
— Нет.
— Почему?
Её вопрос меня удивил.
— Меня пригласили как пианиста участвовать в концерте. А ты в качестве кого туда хочешь поехать?
Честно говоря, я думал, что мой демонстративно грубый вопрос её смутит. Но не тут-то было.
Полина обворожительно улыбнулась, лукаво взглянула на меня и, понизив голос почти до шёпота, ответила:
— Могу в качестве невесты, а могу и в качестве жены.
Её внезапная дерзость меня обескуражила. Мне захотелось — как бы точнее выразиться? — поставить её на место.
Я взял из лежавшего на столе портмоне твою фотографию и показал её Полине.
— Смотри, Полина, и запомни: у тебя шансов нет. Я еду к ней, — соврал я.
Ты бы видела её лицо! Мне показалось, что оно перекосилось от злости.
Ничего не ответив, она вскочила и выбежала из моей комнаты.
Тогда я подумал, что навсегда от неё отделался.
— А ты, оказывается, можешь быть жестоким, — задумчиво произнесла Маруся и вдруг, оживившись, спросила: — Постой, а какую фотографию ты ей показал?
— Помнишь, ты присылала её тёте Маше вскоре после отъезда?
Маруся молча покачала головой.
— Ты там за столом сидишь! Да вот же она, — спохватился я и, сунув руку в нагрудный карман, достал из портмоне фотографию.
— Признаюсь: я украл её у твоей мамы.
— Ты до сих пор хранишь её? — удивилась Маруся.
— Конечно.
— Боже мой! — воскликнула она, взглянув на фотографию. — Неужели это я? Даже не верится.
Она ещё некоторое время разглядывала снимок, потом вернула его мне и со вздохом спросила:
— И что, жена не злится на тебя за эту фотографию?
— Нет. Уже нет.
— А у тебя есть её фотография?
— Есть.
— Покажешь?
— Если интересно... Она там с сыном.
Маруся отставила бокал и протянула руки:
— Дай поближе посмотреть.
Я передал ей фотографию.
— А она красивая, — задумчиво сказала Маруся.
— Находишь? — равнодушно спросил я.
— Да. А ты разве не находишь её красивой?
— Она, конечно, интересная женщина... Впрочем, какой с меня спрос? Я не могу относиться к ней объективно.
— А это твой Ромка? — перебила меня Маруся, явно не желая больше обсуждать внешность моей жены.
— Да.
— Сколько ему?
— Восемь лет.
— Какой большой. На тебя похож, особенно глазами. Хороший мальчик, — сказала она, возвращая мне фотографию. — Тоже музыкой занимается?
— Представь себе — нет, — ответил я, пряча фотографии обратно в портмоне. — Даже моей маме не удалось усадить его за инструмент. Мама считает, что он похож на моего отца — и внешне, и характером.
— Возможно. Откровенно говоря, я плохо помню твоего отца. Так что же было дальше? Как вы поженились?
— Ах да, — вспомнил я и продолжил.
Через три дня моя командировка закончилась, и я вернулся в Москву.
А ещё через три дня в больнице умер мой отец.
Получив скорбное известие, я сразу поехал за мамой. Не хотел оставлять её одну, поэтому мы вместе отправились в больницу забрать вещи отца.
Когда мы вернулись домой, на лестничной площадке нас уже ждала заплаканная Полина. Не знаю, от кого она узнала о случившемся, но, увидев нас, тотчас устремилась навстречу. Она приобняла маму и стала что-то тихо говорить ей.
— Неужели она соболезновала только маме? А как же ты?
— Честно говоря, я тогда не обратил внимания, кому именно она соболезновала. Возможно, говорила и мне. Просто мама, до этого момента державшая себя в руках, неожиданно разрыдалась, и Полина, бережно прижав её к себе, стала что-то шептать ей сквозь слёзы.
Мама слушала её и постепенно успокаивалась.
Не проронив ни слова, я открыл ключом дверь и пропустил плачущих женщин вперёд. На душе было тяжело и скверно, но я не мог позволить себе плакать при маме. Полине же, разумеется, это было простительно.
Честно говоря, я даже вздохнул с облегчением, увидев маму в её объятиях. Мне предстояло заниматься похоронами, а оставлять маму одну в таком состоянии было нельзя.
На всё про всё у меня было два дня.
Поручив заботу о маме «нашей доброй соседке», я сел, как говорится, на телефон. А Полина, переговорив с мамой, сразу принялась завешивать зеркала, мыть пол, ставить чайник...
Она делала всё это так буднично и уверенно, словно давно привыкла к нашему дому. И вообще, её присутствие в нашей квартире выглядело удивительно естественным. Она ни разу не спросила, где ведро или тряпка, ничего не уточняла, не суетилась. Просто тихо занималась делом.
И от этой её уверенности мне почему-то становилось спокойнее.
На похоронах Полина почти не отходила от мамы. Стояла рядом с нами у гроба, изредка украдкой смахивая платочком набежавшие слёзы.
Наверное, случайному человеку могло показаться, что мы — семья.
Когда я смотрел на неё, мне казалось, что она совершенно переменилась. Я видел её кроткой, участливой и даже какой-то родной.
В какой-то момент мне стало мучительно совестно за своё поведение перед отъездом. После поминок, уже в кафе, я попросил у неё прощения за свою грубость и поблагодарил за то, что она поддержала маму.
То ли упоминание об отце, то ли мои слова подействовали на неё, но, не успел я договорить, как Полина беспомощно расплакалась, уткнулась мне в грудь мокрым от слёз лицом и стала рассказывать о каких-то ужасных снах, которые ей снились после моего отъезда, о нехороших предчувствиях...
Я молча слушал её, зачем-то гладил по голове и ни о чём не думал.
Мне было до боли жаль её, маму, себя...
Наверное, именно тогда я её и принял.
Без радости, без размышлений — как принимают неизбежность.
Все девять дней после похорон она приходила ежедневно. Коротко здоровалась со мной, ни о чём не спрашивала и сразу шла в комнату к маме.
Постепенно я привык к её постоянному присутствию в нашем доме. Меня это больше не раздражало. Более того, когда Полина стала появляться реже, я поймал себя на мысли, что жду её.
А тут ещё возникли проблемы с моей карьерой.
После смерти отца мама сильно сдала, и я мучился, не понимая, как мне жить дальше. С одной стороны, мне было страшно оставлять её одну, а с другой — брать с собой на гастроли я её не мог.
В конце концов мой директор, не дождавшись от меня решения, позвонил и потребовал практически немедленно сказать, буду я отменять гастроли или нет.
Так получилось, что во время его звонка мама и Полина были в комнате и слышали наш разговор. Мама, встревоженная возможностью отмены гастролей, стала уговаривать меня ни в коем случае не отказываться от запланированных выступлений, уверяя, что прекрасно себя чувствует. Полина тут же подключилась и тоже стала убеждать меня, что будет каждый день навещать маму и мне не о чем беспокоиться.
Одним словом, я согласился.
Когда через месяц вернулся, мама лежала в постели, а Полина уже жила у нас и ухаживала за ней.
— Вот так я и женился.
— Как же так? Что случилось с Ларисой Алексеевной?
— У неё случился инсульт. Слава Богу, это произошло прямо на глазах у Полины.
— Слава Богу, теперь это всё позади.
— Позади, — вздохнула Маруся, повторив моё последнее слово. — Не без помощи Полины, правда?
— Правда, — ответил я. — И я ей безумно благодарен за это. Но благодарность не может заменить любовь.
Маруся печально посмотрела на меня, вздохнула и сказала:
— А я думаю, может.
Только много лет спустя, возвращаясь мыслями к тому разговору и вспоминая не столько слова, сколько интонацию, с которой она их произнесла, я понял: это было вовсе не продолжение нашей отвлечённой дискуссии о благодарности и любви. В этой короткой фразе она уже вынесла мне приговор.
Но тогда я этого не понял.
Она спросила:
— Ты изменяешь ей?
— Смотря что ты называешь изменой.
— Значит, изменяешь.
— Я не люблю Полину. Не любил никогда... Кому я изменяю? Вот если бы...
Маруся перебила меня:
— Ты рассуждаешь как ребёнок. Измена ведь не только в том, что один человек обманывает другого. Ты изменяешь прежде всего собственному слову, собственному решению. А значит — самому себе.
— Какому слову? — спросил я, уже не очень понимая, к чему она ведёт.
— Тому, которое ты сказал в ЗАГСе.
— Ты серьёзно, Маруся? В ЗАГСе все говорят «да».
Она вздохнула:
— Да. А потом изменяют себе, семье...
— Ты ещё скажи: Родине.
— Родине, — задумчиво повторила она. — Если представится случай...
Я оторопел от неожиданного поворота разговора, но она, вероятно, этого даже не заметила.
— Не переживай, я такая же, как и ты.
— Ты изменяешь Роберту?
— Хуже, Глеб. Значительно хуже. Я изменяю и себе, и Родине, и..
— Что за ерунда? Наша Родина исчезла с карты мира. Как ты можешь ей изменить?
— Я уехала, когда Советский Союз ещё существовал, потому что думала, что моя любовь важнее Родины, матери, друзей... И только теперь поняла свою ошибку.
— Брось. Всё ещё можно исправить.
— В юности ты был прозорливее. Не всё можно исправить, к сожалению. Но за всё приходится отвечать. Рано или поздно.
— А Маруся, положа руку на сердце, была права, — прервав рассказ Глеба, сказал я.
Он с усмешкой взглянул на меня.
— Потом, летя домой в самолёте и прокручивая в памяти все наши разговоры, я с удивлением понял, что она стала гораздо мудрее меня. Потому что не врала себе.
А я — врал.
Врал, как врали все вокруг. Потому что так было удобнее. Потому что я придумал себе шикарное оправдание: я вру нелюбимому человеку ради сохранения семьи. Значит, это вроде бы и не совсем враньё, а что-то другое...
Ловко, правда? — вновь усмехнулся он и весело взглянул на меня.
Я даже не считал свои измены изменой. Просто глоток свежего воздуха. Ведь я творческая личность, мне необходимо откуда-то черпать вдохновение... И всё в таком духе.
А чем больше я врал, тем невыносимее становилась обстановка в доме.
— Полина догадывалась?
— Догадывалась. Сначала я, как мне казалось, очень тщательно продумывал свои истории, заботился о достоверности. Мне даже казалось, что обмануть её несложно. Но она всё равно меня разоблачала, и всё заканчивалось скандалом.
Я страшно злился на неё.
— За то, что выводила тебя на чистую воду?
— Да. А ещё за то, что мама почти всегда была на её стороне. Мне было стыдно, потому что они были правы...
И я уезжал. Наверное, правильнее было бы сказать — сбегал. Иногда на гастроли, а иногда просто куда-нибудь, под видом командировки или участия в каком-то мероприятии. Конечно, я находил самые убедительные оправдания, но враньё остаётся враньём, вне зависимости от обстоятельств.
До этой встречи с Марусей я почти не задумывался о жизни, которую вёл. И только благодаря ей смог наконец объяснить самому себе, почему хочу развода.
Я устал от вранья.
А правда была в том, что так и не смог полюбить свою жену, хотя какое-то время и пытался.
— Помнится, ты упоминал, что Полина больше была влюблена в квартиру, чем в тебя?
Я Марусе рассказывать об этом не стал. Но однажды, во время ссоры, Полина бросила мне:
— Я эту квартиру уже сто раз отработала!
— Может, ты упрекнул её, что она живёт в твоей квартире?
— Я вообще-то не имею привычки кого-то в чём-то упрекать. Меня родители так воспитали: не надо ни от кого ничего ждать, тогда и упрекать никого не придётся.
Я уже не помню, из-за чего именно мы тогда поссорились. Помню только, что в ответ на её претензии сказал что-то вроде:
— Мне надоели твои упрёки. Ты вечно всем недовольна. Что бы я для тебя ни делал, тебе всегда мало.
А потом начал припоминать, что материально она обеспечена: машина есть, квартира есть.
Тогда-то она и сказала:
— Я эту квартиру уже сто раз отработала.
— Это как?
— Я выяснять не стал. Просто, по своему обыкновению, сбежал к очередной «подружке». Я не мог переносить эти скандалы. В то время мне казалось, что они все дурно пахнут меркантильностью моей жены.
Глеб взглянул на меня исподлобья, поднял указательный палец, словно предупреждая, и продолжил:
— Это я так тогда думал.
— Теперь уже так не думаешь?
— Теперь всё это кажется мне таким мелким и незначительным. Все эти обиды, ссоры... Столько времени и сил потрачено на такие глупости.
— А с квартирой всё же что?
— Оставил Полине с сыном. Мне на войне она ни к чему.
— Подожди. Но после войны...
— Нет. В Москву я уже не вернусь.
— Что, опять переезд?
— Да. Я уже давно переехал.
Я помолчал, а потом спросил:
— Ты рассказывал, что мама в ваших ссорах поддерживала Полину, потому что тоже подозревала тебя в изменах?
— Да. Она всегда была на стороне слабых, а Полина в её глазах была именно такой. Хотя мама, пожалуй, страдала от всего этого больше, чем мы с женой.
Теперь я это понимаю.
А тогда любая попытка посмотреть на происходящее объективно причиняла мне почти физическую боль. Да и, честно говоря, желания докапываться до истины у меня не было.
Глеб замолчал.
— Одного я себе никогда не прощу: из-за всего этого я отдалился от мамы именно тогда, когда она так нуждалась во мне.
Я увидел, как на глаза его навернулись слёзы.
Он резко встал.
— Я за сигаретами, — сказал Глеб и вышел.

Глава 14. Рассказ Маруси
— Мне показалось, что Маруся была на стороне Полины? — спросил я Глеба, когда он вернулся.
— Маруся была на стороне правды и хотела мне помочь!
Он глубоко вздохнул:
— Только понял я это не сразу. Сам понимаешь, во время нашей встречи мне было не до обдумывания её слов… Осознание сказанного пришло гораздо позже. А в тот вечер, стараясь поскорее перевести разговор на её жизнь и не придав значения её последней фразе, я сделал глоток вина и продолжил:
— Ну, я, кажется, всё о своей женитьбе тебе рассказал. А как ты живёшь, Маруся?
— Нормально, — она пожала плечами, вздохнула. — Грех жаловаться. Роберт меня любит.
— А ты?
Вместо ответа она молча поднялась, оставила бокал на столике, подошла к окну и, скрестив руки на груди, замерла — будто в раздумье. Я тоже отставил бокал и поднялся следом. Остановившись за её спиной, я снова уловил сладкий запах вишнёвого цвета от её волос — и на мгновение, прикрыв глаза, увидел розовое облако сада и беззаботно смеющуюся Марусю на пикейном покрывале, среди бледно-розовых лепестков.
Когда я открыл глаза, передо мной была иная, но не менее фантастическая картина: в чёрной глубине окна бесшумно, крупными хлопьями, точно в замедленной съёмке, падал снег. Было в этом зрелище что-то завораживающее, почти пугающее в своей притягательности. Где-то в глубине комнаты монотонно тикали часы, в камине едва слышно потрескивали дрова… Запах Марусиных волос кружил голову, и на душе от всего этого разливалось безмятежное тепло — как в далёком детстве.
— Скажи: ты любишь Роберта? — спросил я тихо, боясь нарушить эту идиллию.
— Нет, — коротко ответила она.
— Тогда зачем ты с ним? — я удивился.
— Так вышло.
— Как это — так вышло? Он славный парень, но если ты его не любишь…
— Есть вещи важнее любви, Глебушка.
— Нет таких вещей! Нет ничего важнее любви.
— Ты просто многого не знаешь…
— Тогда расскажи! Как ты познакомилась с Робертом?
— Я думала, ты спросишь, куда делся Майкл.
— Мне почему-то кажется, что появление Роберта связано с Майклом. Я не прав?
— Нет, прав. Но история длинная. Как говорится: не было бы счастья, так несчастье помогло, — она вздохнула. — Теперь я думаю, что Роберт был послан мне свыше, чтобы меня спасти.
— То есть он для тебя вроде ангела-хранителя?
— Именно.
— Любопытно.
— Что именно?
— Как люди становятся ангелами-хранителями.
Она помедлила, повернулась ко мне и после короткой паузы сказала:
— Даже не знаю, с чего начать… Придётся почти с самого начала. Это случилось давно, когда я ещё жила с Майклом и была на восьмом месяце беременности. Майкл поссорился с родителями — они кое-как нам помогали, — и с деньгами стало совсем туго.
Я отчаянно искала работу на вторую половину дня, потому что утро уходило на мистера Брауна — я ухаживала за ним, дом стоял на нашей улице. Дети Брауна хорошо платили. Однажды соседка, знавшая про мои поиски, сказала, что в придорожное кафе нужен официант на вечер.
Так я получила вторую работу.
Майкл не работал, и его братец тоже. И как я ни прятала наличные, они всегда их находили…
— Они всё же были наркоманами?
Она молча кивнула.
В тот злополучный день стояла ужасная погода. С самого утра лил дождь, но, несмотря на это, людей в кафе было полно. За весь день мне ни разу не удалось даже присесть. Я ужасно устала и только ждала окончания смены, но моя сменщица, Нэнси, всё не подъезжала. В итоге мне пришлось задержаться ещё на целый час, пока босс не нашёл ей замену.
Помню, по дороге домой я мечтала только об одном — лечь и вытянуть ноги: они у меня гудели, а поясницу ломило так, что хотелось только добраться до кровати.
Но дома меня ждали разъярённый Майкл и его вечно недовольный брат. Оказалось, им надо было куда-то ехать, а я вовремя не вернула машину.
У меня не было сил даже ругаться. Я молча положила ключи на стол, взяла сумочку и поднялась наверх, в спальню. Даже не раздеваясь, легла на кровать и мгновенно заснула.
Не знаю, сколько мне удалось поспать, но проснулась я от какой-то возни в комнате. Чтобы понять, что происходит, пришлось приподняться на локте и оглядеться.
Почти сразу я увидела Майкла, который рылся в моей сумочке.
Я вскочила с кровати и попыталась отобрать её, но он, ничего не говоря, с такой силой оттолкнул меня, что я не удержалась на ногах и упала. Подняться не успела: Майкл сразу ударил меня ногой в живот. От боли я потеряла сознание.
Сколько времени я находилась без сознания, не знаю. Когда оно вернулось, я уже лежала на бетонном пороге больницы. Наверное, Майкл с братом привезли меня туда.
Болело всё тело. Яркий свет лампы прямо над головой безжалостно резал глаза, а дождевые капли, рикошетя от бетонного пола, попадали на лицо и ледяными струйками стекали по щекам и шее.
Я попробовала встать, но резкая боль внизу живота не позволила мне даже пошевелиться, не то что позвать на помощь.
Наверное, я снова потеряла сознание, потому что не помню, как оказалась внутри больницы. Вообще всё, что происходило после удара Майкла и до моего появления в больничной палате, я помню очень плохо. Галлюцинации, вызванные моим состоянием, так причудливо перемежались с реальностью, что даже после выздоровления я не могла понять, что из того, что вспоминала, было на самом деле, а что родилось в моём бреду.
Отчётливо я помнила только одно: кто-то держал меня за руку, когда меня везли по бесконечному больничному коридору на каталке.
Тогда я подумала, что это Майкл.
Сейчас мне даже больно об этом вспоминать. Как я могла после всего, что он сделал со мной, всё ещё думать о нём?
Но я так думала. И от этого никуда не деться.
Скажу тебе больше: я ждала его.
Несколько дней мне пришлось провести в реанимации. Этот период я тоже помню плохо. Но когда меня перевели в стационар, там я впервые увидела Роберта.
Тогда же выяснилось, что именно он первым заметил меня той ночью на пороге больницы и позвал врачей. И он же держал меня за руку, когда меня везли на операцию.
Наверное, не стоит говорить, что Майкл так и не появился в больнице.
А Роберт приходил каждый день. И всегда с цветами…
— А как Роберт вообще там оказался?
— Один из его работников сильно подвернул ногу, и он привёз его в эту больницу.
Она замолчала и виновато посмотрела на меня. В её взгляде мелькнуло что-то детское, почти беззащитное.
— Я не понимала, почему он так участвует в моей жизни. В голову лезли всякие страшные мысли и не давали покоя. После всего случившегося я всерьёз боялась Майкла и не знала, что ждёт меня, когда я вернусь в его дом.
Да, я больше даже в мыслях не называла его дом нашим.
— Ты спрашивала врачей о ребёнке?
— Нет. Я понимала, что потеряла его.
— А когда ты попала в больницу, неужели никто не вызвал полицию?
— Почему же? Полиция была. Но я не сказала, что это со мной сделал Майкл, и наплела им, что меня пытались ограбить. Конечно, я не смогла вспомнить ни нападавших, ни того, как оказалась на пороге больницы. Впрочем, последнее было чистой правдой.
— Ты настолько боялась Майкла?
— Да. Этот страх перерос у меня даже в какую-то фобию. Меня начинало трясти при одной мысли о встрече с ним. Но говорить об этом я ни с кем не решалась — даже с Робертом.
Пока однажды врач не сообщил мне, что я потеряла не только ребёнка, но и возможность иметь детей.
Он сказал это при Роберте. Роберт представился ему моим старшим братом.
Когда врач ушёл, я закрыла глаза и впервые стала молиться. Вернее, не молиться… Я не знаю ни одной молитвы. Я молила Бога забрать мою жизнь.
Молила страстно, от всей души, не открывая глаз.
Роберт потом сказал, что очень испугался за моё психическое состояние. Я что-то бормотала на непонятном языке, а из-под закрытых век текли слёзы. Он нажал кнопку вызова медсестры, и та сделала мне укол.
От укола мне стало не то чтобы лучше… Просто всё вокруг сделалось далёким и безразличным.
В таком состоянии я и рассказала Роберту всё, что со мной произошло, а закончила тем, что к Майклу больше не вернусь. Буду жить на улице, пока не найду работу и жильё.
Тогда Роберт сказал, что может предложить мне работу и кров у себя.
К этому моменту действие препарата уже почти полностью подавило мою волю, и я в полусонном состоянии согласилась.
Перед тем как я отключилась, он ещё что-то спрашивал о Майкле, о его доме. Но я и представить себе не могла, что, когда усну, Роберт отправится туда и, пригрозив полицией, заберёт из дома все мои документы и вещи. И в тот же день перевезёт всё к себе.
Вот так я здесь и оказалась.
Мне предоставили гостевую комнату. Сегодня в ней будешь спать ты.
— Она счастливая? — зачем-то спросил я.
— Надеюсь, что да, — задумчиво ответила Маруся. — Мне она нравилась. Во всяком случае, мне было в ней спокойно.
Роберт и его отец окружили меня заботой. Поначалу они вообще ничего не давали мне делать, даже по дому. А летом, несмотря на горячую пору на ферме, Роберт повёз меня во Флориду. Мы две недели отдыхали и купались в океане.
Тогда у меня ещё были длинные волосы. Помнишь?
— И он называл меня русалочкой.
— Понимаю, — вздохнул я. — Твои волосы были почти такого же цвета, как у неё.
Маруся подняла лицо и взглянула на меня мокрыми от слёз глазами.
— Ты был прав: бывают такие ошибки, которые невозможно исправить. Но я никогда не смогу с этим смириться… У меня уже никогда не будет ни белого свадебного платья, ни детей, ни семьи…
Я обнял её и, прижав к себе, поцеловал.
Она ответила на мой поцелуй, обвила руками мою шею и прижалась ко мне всем телом.
— Я люблю тебя… Люблю, люблю… — шептал я, покрывая поцелуями её лицо и задыхаясь от нахлынувших чувств.
— Если бы я послушала тебя тогда… — продолжала всхлипывать Маруся, откинув голову. — Какая же я была дура…
— Марусенька, девочка моя, я никогда, слышишь, никогда не переставал тебя любить. Ни на минуту. А теперь, кажется, люблю ещё сильнее. Я не смогу жить без тебя. Мы начнём всё сначала, милая моя, хорошая. Одно твоё слово — и у тебя будет всё…
— Хочешь свадьбу — будет свадьба. Платье — самое белое на свете… — продолжал я.
Она дрожала всем телом, прижавшись ко мне, и тихо плакала, изредка всхлипывая.
Неожиданно я услышал её слабый голос у самого уха и почувствовал прикосновение губ к своему виску.
— Нет… Нет, Глебушка. Так нельзя, — шептала она, словно уговаривая саму себя, и перебирала пальцами мои волосы. — Я не могу. Так нельзя. Это неправильно…
— Никто не будет любить тебя так, как я, — задыхаясь от страсти, отвечал я, целуя её лицо и шею.
Я уже хотел унести её на руках в приготовленную мне гостевую спальню.
— Нет, Глебушка… Не нужно. Пусти, — прошептала она, отстраняясь от меня.
Я разжал объятия, и она, как много лет назад на кухне, выскользнула на свободу и тотчас принялась суетливо поправлять платье.
— Теперь уже ничего не изменишь. Да и зачем? — грустно спросила Маруся, отворачивая от меня раскрасневшееся от моих поцелуев лицо.
И направилась к зеркалу.
Как это зачем? – оторопел я, глядя на то, как буднично она расчёсывает волосы, глядя в зеркало. Но она ничего не отвечала. Наконец, приведя в порядок свою причёску, Маруся повернула ко мне всё ещё красное заплаканное лицо: "Жизнь сложилась, как сложилась", – выдохнула она почти беззвучно. – "У тебя – своя, у меня – своя. Ты с женой никак не разберёшься, а я с Робертом... и не разберусь никогда. Он спас меня, Глебушка. Понимаешь? Он, когда меня нашёл на том пороге, он меня заново родил. У него нет никого, кроме меня. И я его предать не могу. Если я уйду – я просто перестану быть тем человеком, которым стала..."
Маруся замолчала, и в тишине было слышно, как за окном шуршит по стёклам ветер.
"А я?" – спросил я, и голос мой прозвучал глухо, словно издалека.
Она  посмотрела на меня с такой тоской, что мне стало не по себе.
– Если мы сейчас поднимемся в твою комнату, – сказала она, и голос у неё сорвался, – то нам будет хорошо… очень хорошо. Я знаю. Но потом, когда ты уедешь, мы оба будем жалеть. Ты – потому что не сможешь забыть, я – потому что…
Она не договорила, только махнула рукой.
– Только не я, – перебил я.
– А я буду, – прошептала она. – Я знаю, что буду.
– Почему? – спросил я, хотя уже догадывался.
– Потому что я буду чувствовать себя предательницей. И не важно, узнает ли он. Мне достаточно того, что я буду знать. А ты? Как ты посмотришь ему в глаза, когда он войдёт в эту комнату? Он доверил меня тебе, Глебушка. Понимаешь, что такое доверие? Это когда человек даже не думает, что ты способен на подлость.
От её слов любовный хмель словно выветрился у меня из головы.
Она опустила глаза и я увидел, как дрогнули её ресницы. В этом жесте было столько усталости, что мой пыл вдруг показался мне каким-то пошлым, неуместным.
 Я вдруг представил: а если бы она не остановила меня? Если бы мы поднялись, и всё случилось? Я бы лежал потом в этой гостевой комнате и смотрел в потолок, и думал о том, какой я мерзавец. И совесть, которую я так ловко усыпил, уже рисовала бы передо мной улыбку Роберта, его неуклюжие шутки, его доверчивый взгляд… Нет, это было бы не просто предательство – это было бы убийство чего-то важного.Я молчал. Она тоже молчала. Тишина между нами стала густой, как тот вишнёвый запах, который всё ещё витал в комнате.
— Давай пить чай! — услышал я голос Маруси, уже доносившийся из кухни. — Где гостинцы от моих? Хочу Роберта угостить, когда он придёт!
— Они были в чемодане.
— Значит, Роберт отнёс их в твою комнату.
— Мне сбегать? — спросил я, вопросительно глядя на Марусю.
— Не нужно, успеется ещё. Потом, когда Роберт придёт... — словно чего-то опасаясь, ответила она.
— Как скажешь. Если ты чего-то боишься, то...
Но она не дала мне договорить.
— Подожди! — сказала Маруся, прикрыв моей ладонью мои губы. — Я сейчас тебе кое-что покажу.
С этими словами она выбежала из комнаты и через минуту вернулась, торжественно неся в руках деревянную коробку с вырезанным цветком на крышке.
— Неужели? — удивился я.
— Только прости, но цепочку я не уберегла. В больнице мне вернули только кулон.
— Значит, ты его больше не носишь?
— Пока не ношу. Роберт купил цепочку к нему, но она мне показалась слишком толстой...
Она замолчала, и в этом молчании было столько всего — наша юность, то лето, её слёзы на больничной койке… Я посмотрел на кулон в её ладони и вдруг подумал, что, наверное, она хранит его не только как память о прошлом. В нём осталось то, что когда-то могло стать нашей общей жизнью.
— Глеб… — начала она нерешительно. Лицо её стало очень серьёзным. — Давай не будем ничего менять. Мы — друзья. Хорошие друзья… Я люблю тебя, но как друга. А с Полиной… мне кажется, у тебя всё ещё может наладиться. Просто… просто вам нужно чаще бывать вместе. Не знаю почему, но я это чувствую.
Она отвела взгляд, словно сама не до конца была уверена в своих словах. Или боялась, что я ей не поверю.
Я ничего не ответил. Смотрел на кулон, лежавший у неё на ладони, и думал о том, как легко мы распоряжаемся своей жизнью, когда нам кажется, что впереди ещё много времени.
Потом я взял её руку и сжал пальцы. Она не отняла. Мы постояли так несколько секунд.
Потом она тихо высвободила руку и пошла на кухню ставить чайник.

— Ну, хватит о грустном, — сказал я, решив сменить тему. — А ты часто Ташкент вспоминаешь?
Она помедлила, глядя куда-то в сторону.
— Даже не представляешь, насколько. Иногда мне кажется, что именно там я была счастлива, просто не знала об этом. Вот вчера вдруг вспомнилось, как мы с Иришкой бегали в ювелирный магазин в соседнем доме и, встав на цыпочки, глазели на украшения за стеклянными витринами. Некоторые витрины были подсвечены, и нам казалось, что их содержимое не просто блестит, а сияет волшебным светом.
— Как в сказке.
— Вот-вот, именно — как в сказке. А когда ты подарил мне на день рождения этот кулон, моя сказка сбылась.
— Какая ты, оказывается, фантазёрка! — улыбнулся я.
— Была фантазёрка, да вся вышла, — грустно пошутила она.
— А я в сказки никогда не верил.
— Даже в самом раннем детстве?
— Ну, о самом раннем детстве ничего сказать не могу, но...
— А как же ты тогда сочиняешь музыку? — перебила она. — Мне всегда казалось, что все творческие люди — ужасные фантазёры.
— Ничего не могу сказать обо всех, — пожал я плечами, — а я музыку слышу и записываю.
— Как слышишь? — Она сделала плавный жест рукой в воздухе, точно дирижёр. — Вот так, просто из воздуха?
— Нет, — засмеялся я. — Она звучит у меня в голове. Иногда это просто мелодия, наигранная на рояле, а иногда — «tutti».
— «Tutti»? Это какой-то музыкальный термин?
— Да. Коротко говоря, он означает полное звучание оркестра.
— Надо же. Такое коротенькое и смешное словечко, а такое серьёзное значение.
— Итальянский язык очень музыкальный. Вот прислушайся: «tutti» — звучит как стаккато.
— А ты и итальянский знаешь?
— Только в рамках музыкальной грамотности.
— А в Италии ты был?
— Да, пару раз.
Она глубоко вздохнула.
— А я ни разу.
— Ничего, — попытался я ободрить её. — Какие твои годы. А с американским паспортом...
— А свою жену ты берёшь с собой за границу? — перебила она.
— Нет.
— Она остаётся с Ларисой Алексеевной и Ромкой?
— Да.
— И ты её не любишь...
Я помолчал.
— Я пытался, честно. Не могу.
Она печально улыбнулась .
– Иногда человек сам не знает, что он может, а что – нет.
– А иногда – знает, что не может. Что тогда?
Она посмотрела на меня серьёзно, почти строго.
– Когда человек действительно уже не может – он вешается. А если не вешается – значит, может. Дай ей шанс.
Потом она ещё что-то говорила, но я её уже не слушал. Слова о повешении огорошили меня своим цинизмом – от них веяло такой холодной, выстраданной мудростью, что я вдруг остро почувствовал: она изменилась, и изменилась сильно. Но как именно – я тогда ещё не мог понять.
Вскоре пришёл Роберт, я вынес из своей комнаты гостинцы, и мы сели пить чай. Больше наедине с Марусей я никогда не оставался – более того, это была наша последняя встреча.
– Ты долго у них гостил? – спросил я сам себя, хотя ответ уже знал.
– Нет, следующим вечером я улетел. Перед отлётом мы посидели в ресторане, а после они проводили меня на посадку. Так что не было ни многозначительных взглядов, ни слёз, ни многообещающих вздохов. Всё было просто, буднично – как и должно быть, когда прощаешься навсегда.


Глава15. Война – это всегда близко.
Глеб приоткрыл окно и закурил.
— А в Ташкенте бывает снег? — спросил я, пытаясь немного отвлечь и взбодрить приунывшего рассказчика.
— Конечно, бывает, — вздохнул он. — И мороз бывает, — предвосхищая мой следующий вопрос, добавил Глеб. — Только странное дело: стоит мне начать вспоминать свою ташкентскую жизнь, как память рисует только погожие, солнечные дни. Точно других и не бывало.
Он замолчал и грустно улыбнулся.
— А Америка? Какой она тебе тогда показалась?
— Америка? Даже не знаю. Конечно, было интересно. Что-то даже удивляло.
— Как же так? В то время буквально все были очарованы Америкой! — удивился я.
— Америка украла у меня мою Марусю и превратила её в Мэри... Нет, на меня очарование этой страны не распространялось.
— Но ты же там бывал, наверное, не один раз? — не сдавался я.
— Целых шесть.
— Ого! А с Марусей виделся только один раз?
— Да. График был слишком плотным, и вырваться практически не удавалось. К тому же я не всегда сообщал ей о том, что буду в Америке.
— Почему?
— Не видел в этом необходимости. Она отвергла предложенные мной перемены, а общаться мы могли и по скайпу...
— И всё равно я не понимаю! Ты сам отказался от встреч с ней?
— А что тут непонятного? Сам подумай, каково мне было видеть её, понимать, что она несчастна, и знать, что эту жизнь она выбрала сама.
— Да, странная ситуация.
— Странная? Да это был настоящий цугцванг — только не на шахматной доске, а в жизни. И осудить её решение я не мог, и принять его было выше моих сил. Но чтобы у тебя сложилась полная картина, я должен рассказать, что происходило с остальными моими ташкентскими друзьями. К тому времени произошло уже немало событий, которые в разной степени коснулись и меня.
Как ты понял из того, что я рассказывал раньше, тётя Маша уехала в Луганск досматривать свою престарелую маму — бабушку Маруси и Ирины. Та жила в посёлке неподалёку от города.
Ухаживать за ней тёте Маше пришлось недолго: примерно через год после её приезда бабушка умерла, проведя в постели около трёх месяцев.
Тётя Маша тяжело переносила одиночество, очень скучала по дочерям и часто звонила Ире. Плакала в трубку, жаловалась на тоску и на то, как ей не хватает её и Маруси.
Поэтому, когда перед Ириной и Димитрием встал вопрос, куда ехать — на Урал или на Украину, — они, конечно, выбрали Украину.
— А почему они вообще рассматривали Урал?
— Там тоже, кажется были какие – то родственники и приглашали их к себе. Но как бы там ни было, посоветовавшись с Марусей и Робертом, Ирина с Димкой перебрались под Луганск, к тёте Маше.
– А как же Димкины родители и сестра?
– На момент описываемых мною событий их в Ташкенте уже не было. Вскоре после развала Союза родители Димки вернулись в Грецию. Марица, окончив учёбу, поехала их навестить и осталась с ними. Так что в Ташкенте ни у Димки, ни у Ирины никого из родственников и близких друзей уже не оставалось. На Украину они переехали за год или за два до моей встречи с Марусей. К сожалению, выбраться к ним мне так и не удалось... Знаешь, как это бывает: дела, гастроли, потом смерть мамы, развод... Да, точно, именно на похоронах моей мамы я в последний раз виделся с Димкой и Ирой. Они прилетели всего на один день и утром улетели обратно.
– Что, даже на пару дней не задержались? Вы же так давно не виделись?!
– Они не могли задерживаться. Тётя Маша уже плохо себя чувствовала, и ей тяжело было с маленькой Агапией.
– Агапия – это их дочь?
– Да, кажется, тогда ей было года два, и она была очень резвым ребёнком, поэтому они так и спешили.
– Интересное имя – Агапия, – размышляя вслух, сказал я. – Похоже на греческое.
– Так оно и есть – греческое. В переводе означает «любовь». Они малышку Агашей называли. Хорошенькая такая! Глаза, волосы – точь-в-точь как у Димки, а носик, бровки и губки – как у Ирины. В то время по скайпу мы часто общались, так что я имел возможность наблюдать, как она растёт. А вот Маруся с Робертом, в отличие от меня, приезжали к ним. Один раз точно. Роберт Димке ещё капитальный подвал помогал строить. По окончании стройки они из него даже «репортаж» пытались вести, но связь была ужасная, и я ничего толком не разглядел.
– Ну а на войне-то ты как оказался?
– О, это целая история.
После смерти мамы я оставил концертную деятельность и стал искать работу преподавателя.
– Почему? – удивился я.
Глеб поморщился и еле заметно пожал плечами.
– Когда не стало мамы, во мне будто что-то сломалось. Она ушла внезапно, от остановки сердца, во сне... Это было так неожиданно... Вечером я, как обычно, вышел на кухню, и мама предложила мне почаёвничать... В те редкие недели, когда я не был на гастролях, мы почти каждый вечер с ней пили чай и разговаривали о том о сём... как раньше, в Ташкенте. Полина к нам не присоединялась – она вообще чаю предпочитала кофе. А мама кофе не любила. Сейчас я не помню, о чём мы говорили конкретно, но мама сказала, что мне пора остановиться.— В каком смысле? — спросил я.
— Она сказала: «Ты выгораешь, сынок. Мне кажется, тебе надо отдохнуть».
Я с ней не согласился, отшутился, что мне ещё рано на пенсию. Она, к моему удивлению, не стала спорить, только сказала: «У тебя усталые глаза. Подумай», — и потрепала меня по волосам.
Я обнял её, небрежно чмокнул в щёку и пошёл спать.
А ночью её не стало...
Всё, что было потом, я помню плохо. В голове крутилось только одно: у меня никого не осталось.
— А как же Полина, Ромка? — не выдержал я.
— Не знаю. Почему-то в то время я совсем о них не думал. Жить не хотелось. Я чувствовал себя не просто одиноким, а брошенным, как потерявшийся ребёнок на вокзале...
— Неужели Полина не пыталась тебе помочь?
— Конечно, пыталась. Это именно Полина занималась всеми хлопотами после маминой смерти, а я часами сидел в её комнате, на её кровати, обнимая подушку, которая всё ещё пахла ею, и мысленно просил маму забрать меня отсюда.
— А как же твои гастроли? Я знаю, у артистов всё чуть ли не на год расписано...
— Да, всё так и есть. Но, видя моё состояние, Полина сумела уговорить моего директора дать мне отпуск. И целый месяц я просидел дома, избегая любого общения.
— Депрессия, понимаю.
Глеб достал из кармана пачку сигарет и закурил.
— Однажды я вышел из маминой комнаты и услышал, как Полина с Ромкой смеются.
— Смеются? — переспросил я.
— Да. Они смотрели что-то по телевизору и в какой-то момент рассмеялись. И именно тогда я физически почувствовал пропасть между нами.
Глеб откинулся на спинку стула и указал рукой на пространство между собой и столом.
— Пропасть. Они — там, а я — здесь.
Он помолчал.
— Выйдя из отпуска, я окончательно завязал с разъездами и занялся репетиторством. Денег сразу стало ощутимо меньше, а скандалов — больше. Вскоре слово «развод» произносилось нами так часто, что в конце концов утратило своё пугающее значение и стало звучать обыденно, словно речь шла о походе за хлебом.
— А как же сын?
— К тому времени, когда мы решили оформить развод, он уже определился... Потом встал вопрос о квартире. И выяснилось, что ни я, ни Полина менять её не хотим.
Вот и стали жить, как в коммуналке. Теперь у меня была своя комната с запирающейся дверью, в которую, впрочем, никто и не собирался заходить.
В том, что с нами произошло, я винил только себя. Хотя психологи говорят, что в расставании один человек виноват редко...
— Ты ходил к психологу?
— Полина перед разводом потащила... Бедная. Ещё на что-то надеялась...
Так вот, однажды мне позвонила Маруся и рассказала, что уже несколько дней не может связаться ни с Ирой, ни с тётей Машей. Шёл 2014 год.
Мы поговорили, и я пообещал, что позвоню ей, как только разыщу их. Но мои попытки дозвониться по телефону и через скайп ни к чему не привели.
В какой-то момент я вспомнил, что у Димки был друг по лётному училищу — Вовка Гордиенко. Порывшись в своей ташкентской записной книжке, я отыскал его телефон и позвонил.
В трубке раздался не то пьяный, не то сонный голос:
— Аллё!
— Здравствуйте, меня зовут Глеб. Я друг Димитрия...
— Який Глеб?
— Вы меня не знаете, я из Москвы, друг Димитрия...
— Що? З Москви? Мені з москалями нема про що розмовляти, і своєму Дмитру кажи, щоб цей номер забув!
С этими словами он бросил трубку, а у меня на душе заскребли кошки.
Вспомнилось мне, как пару недель назад Димка позвонил мне по скайпу.
— Привет, Рихтер! — так он стал звать меня, когда узнал, что я мотаюсь по гастролям. — Смотри, кто тут у меня!
— Здрасти, дядя Рихтер! — на экране показалась вылезшая из-под стола Агаша.
— Не дядя Рихтер, а дядя Глеб, — поправил её Димка.
— Ух, какая ты большая стала! Это сколько ж я тебя не видел? — спросил я.
— С Нового года! А вы к нам в гости приедете?
В этот момент где-то вдалеке раздался грохот, и Димка с Агашей пригнулись.
— Что это, Димка? — спросил я, чувствуя, как холодок пробежал по спине.
— Да бомбят, черти! — жалко улыбнулся он.
— Как это «бомбят»? Посёлок ваш бомбят?
— Да нет, до нас не долетает. Не волнуйся. Мы уже привыкли...
— Что значит «привыкли»?! Собирайте вещи и давайте ко мне!
— Дядя Глеб, да вы за нас не бойтесь. У нас подвал есть. Мы, если что, там сидим. Я туда сегодня альбом для рисования снесла и фломастеры, а бабушка накупила много свечек. И даже если свет отключат, у нас всё равно будет светло.
— Ух ты, какая смелая! И в кого ты такая — в маму или в папу?
— В маму.
— Вот как? — усмехнулся Димка, спуская Агашу с колен. — Ладно, я тебе это припомню, когда будешь кричать: «Папа, тут паук!»
— А Ира где? — спросил я, стараясь вернуть разговор в серьёзное русло.
— Они с тётей Машей в подвале, запасы сортируют. Лето как-никак.
— Дима, я не шучу. Вам нужно уехать оттуда.
Он вздохнул, отвёл глаза.
— Ты серьёзно думаешь, что они будут бомбить своих граждан? У нас в посёлке даже ополчения нет... За что?
— А сейчас что это было? — я кивнул в сторону, откуда донёсся грохот.
— Это за посёлком. Там блокпост. Наши ребята построили.
— Из чего это по ним бахнуло?
— Кажись, с самолёта.
— Что? Авиация по ополченцам?
Он дёрнул плечом.
— Ну-ка, Агаша, пойди помоги маме с бабушкой, — сказал он дочке.
Агаша помахала мне рукой и убежала.
Когда дверь за ней закрылась, Димка приблизился к монитору и понизил голос:
— Слушай, брат... Тут серьёзно. Я хочу отправить к тебе Иру, Агашу и тётю Машу. Как твои, не будут против?
— Да о чём ты говоришь?! Конечно нет! А ты?
Он помолчал, потом выдохнул:
— Я остаюсь.
— Они без тебя не поедут.
— Придётся уговорить. Хочу Марусе позвонить, чтобы она с ними поговорила. Как думаешь, стоит?
— Конечно. Но может, и ты с ними? Я помогу с работой, Агаше школу подыщем...
— Нет, Глеб. Как ни крути, а я советский офицер. Не могу я так.
— Советский! Страны уже нет!
— Страны нет, а офицер Димитрий Макрис — есть.
— Не дури! Сам говоришь, что всё серьёзно. Или думаешь, они на блокпосте остановятся?
— Ну не отморозки же они... чтобы своих бомбить.
— Ты про Одессу забыл?
— То ж не армия была. Там майдановцы...
— А в самолёте кто сидел? Тоже майдановец?
Он помотал головой.
— Не знаю... Возможно, ошибка... Координаты...
— Дим, давай без политики сейчас. Ты живой останься. Ради них.
Он кивнул, но ничего не ответил.
Потом вдруг улыбнулся той же вымученной улыбкой:
— Ладно. Позвоню Марусе. Ты тоже её набери, лады?
— Договорились.
Я хотел ещё спросить про отца, про Иру... И тут связь оборвалась.
Такое случалось и прежде, но в тот момент что-то внутри меня ёкнуло. Сколько бы я ни пытался перезвонить, всё было тщетно. А после разговора с взволнованной Марусей я долго сидел перед тёмным монитором, так и не решившись сказать ей, что сам не могу с ними связаться, и слушал, как шумит тишина.
— Так как же тебя угораздило на фронт-то попасть? Ты ж музыкант? — с нетерпением спросил я.
— А вот слушай. После того как я оставил гастроли и занялся репетиторством, круг общения у меня изменился кардинально. И в этом новом кругу оказался один полковник — пусть будет Георгий Михайлович. Не спрашивай фамилию, не скажу.
— Как Гречко?
— Так точно, как космонавт.
Познакомил нас ещё Платон Алексеевич, вскоре после нашего переезда из Ташкента в Москву. Они с Георгием Михайловичем были очень дружны, и после смерти Платона Алексеевича мы постепенно сблизились. Он приехал к нам на сороковины, сказал, что был в командировке, и мы до ночи поминали Платона Алексеевича в неформальной обстановке. Вот тогда он и упомянул, что у него подрастает внучка Олечка и дочь мечтает отдать её в музыкальную школу при консерватории.
— Ого! У нас и такая есть?
— Есть, но конкурс там зверский.
А к тому времени я уже больше года преподавал, и, поскольку после развода моя квартира превратилась в коммуналку, работать дома не мог — приходилось ездить к ученикам. Так я оказался в доме полковника. В просторной четырёхкомнатной квартире жили он с женой, их дочь с двумя детьми и пятилетняя Олечка.
Первая встреча с ней была забавной. Дед вывел её за руку, а она, увидев меня, тут же спряталась за его ногу.
— Что ты, Олечка? Чего испугалась? — наклонился к ней дедушка.
Она сердито глянула на меня исподлобья, прикрыла рот пухлой ладошкой и что-то прошептала ему на ухо.
— Так нельзя, — выпрямился полковник. — Ты же знаешь, шептаться в присутствии других неприлично. Что о тебе подумает Глеб Андреевич?
Олечка насупилась и снова юркнула за дедушкину ногу, крепко вцепившись в штанину.
Дедушка извинился, сказал, что она стеснительная, но скоро привыкнет. Так и вышло. Через полчаса она уже сидела рядом с нами. Мы познакомились, и вскоре она стала моей самой маленькой и любимой ученицей.
Плату я, разумеется, не брал, хоть полковник и настаивал, — в память о Платоне Алексеевиче. А когда Олечка блестяще поступила в ту самую школу, я уже стал своим человеком в их доме.
Когда я рассказал полковнику об оборвавшемся разговоре с Димкой, он нахмурился, уточнил название посёлка и фамилии, а потом вышел в другую комнату. Вернулся — и я по его лицу сразу понял, что новости плохие.
— Слушай, Глеб, — сказал он, — я сейчас разговаривал со сведущими людьми. Их посёлок подвергся серьёзной атаке. Много разрушений, есть погибшие. Но о твоих пока ничего конкретного.
— А что же делать? — растерялся я. — Маруся из Америки каждый день мне звонит, с ума там сходит...
— Из Америки, значит? — усмехнулся полковник. — В конце недели мой друг едет туда с гуманитаркой. Попрошу его разузнать.
— Георгий Михайлович, а можно мне с ним?
— Ты что, с ума сошёл? — рявкнул он, и я аж опешил. — Прости, не со зла. Но ты не представляешь, о чём просишь.
Он оглянулся, подошёл к двери, выглянул в коридор и медленно, беззвучно закрыл её.
— Там война, Глеб. Война, понимаешь? — перейдя на шёпот, произнёс он и подошёл ко мне почти вплотную. — Туда просто так нельзя попасть. А ты даже в армии не служил...
— Если бы я этого не понимал, то к вам бы не обратился, — настаивал я.
Но Георгий Михайлович был неумолим.
— Нет, Глеб. Команда волонтёров уже укомплектована. Единственное, чем могу помочь, — попросить ребят разузнать о твоих.
Поняв по его тону, что уговоры бесполезны, я записал на листке бумаги данные Димки, Иры, Агаши и тёти Маши и отправился восвояси.
Вечером, разговаривая с Марусей, я не стал подробно пересказывать наш разговор с Георгием Михайловичем, ограничившись рассказом о помощи в поисках, которую полковник пообещал оказать.
Маруся заметно обрадовалась и напомнила мне о прекрасном глубоком подвале, обложенном белым кирпичом, который Роберт помог выкопать Димке во дворе во время своего довольно продолжительного пребывания в гостях у Марусиной семьи. Несмотря на то что о подвале я знал уже давно, известие о том, что он достаточно глубок, чтобы служить бомбоубежищем, — как уверял Роберт, тоже вмешавшийся в разговор, — меня приободрило и даже немного успокоило.
Теперь я легко представлял себе, как они все быстро, друг за другом, спускаются по лестнице вниз и в полной безопасности пережидают налёт.
Так, немного успокоенные этой надеждой, мы простились, твёрдо пообещав друг другу ни о чём плохом не думать, заниматься своими делами и просто ждать новостей.
Я изо всех сил старался соблюдать наш договор, но тревога то нарастала, то отступала, не давая мне в полной мере исполнить своё обещание. Беспокойные мысли, упрямо игнорируя мою волю, то и дело возвращали меня к невесёлым размышлениям об исчезновении моих друзей.
В таком безрадостном настроении я лёг спать и, к своему удивлению, мгновенно уснул.
Во сне я увидел старика — того самого, из детства, который продал мне за десятку подвеску для Маруси.
Как и в момент нашей первой встречи, он, закрыв глаза, неподвижно сидел в том же кресле. Только теперь оно отчего-то выглядело ужасно запылённым. Казалось, старик спал, но вдруг открыл глаза, поднял голову и, глядя точно сквозь меня, сказал:
— Попроси у Божьей Матери защиты и поставь свечку...
Я хотел было спросить, кому и в какой церкви нужно это сделать, но старик исчез вместе со своим креслом.
Оглянувшись, я увидел, что нахожусь в помещении без окон. Стены его были выложены белым кирпичом.
Я бросился искать выход, заметался от стены к стене, но выхода не было.
На том и проснулся.
— То есть выхода ты не нашёл? — уточнил я.
— Нет, не нашёл. Да, поначалу, честно говоря, этот сон меня очень напугал. Я даже стал думать, где бы с утра поставить свечку, перебирая в уме свои маршруты поездок к ученикам. Но ничего не придумал, постепенно успокоился и снова заснул.
Каково же было моё удивление, когда через два дня мне позвонил полковник и сообщил, что один из волонтёров заболел и он предложил своему другу взять вместо заболевшего меня.
Это было настолько неожиданно, что я обрадовался, как ребёнок, получивший подарок, о котором даже не мечтал.
— Только имей в виду, — добавил Георгий Михайлович, — там тяжести таскать надо. Сможешь?
— Смогу. Об этом не беспокойтесь.
— Тогда через пару часов приезжай ко мне с паспортом и военным билетом, если есть...
— Слушаюсь, — пошутил я, задыхаясь от счастья.
— Глеб, ты волонтёр, а не военный, так что по уставу отвечать никому не должен, — ласково, почти по-отечески ответил он.
Так вот, подъезжая к дому полковника, я увидел маленькую церквушку, которой раньше там не было. Церковь была совсем новая — кирпичная, с сияющей золотом луковкой купола.
Как ты понимаешь, именно в ней я исполнил всё, о чём говорил мой старец во сне.
— Мистика какая-то, — вырвалось у меня.
В ответ Глеб грустно улыбнулся.
— Да в жизни этой мистики пруд пруди, если её замечать.
— Так и свихнуться недолго, — возразил я.
— Научишься читать знаки — не свихнёшься, — ответил он и продолжил:
— Каким именно путём мы добирались до фронта, я описывать не буду, потому что, как ты понимаешь, эта информация секретная и пока, во всяком случае, разглашению не подлежит. Вместо этого расскажу тебе коротко, что представляла собой эта волонтёрская группа и как они меня встретили.
Субботним утром, ещё затемно, мы с Георгием Михайловичем подъехали к складу, находившемуся по известному только ему адресу. Там уже вовсю шла загрузка старенькой «буханки».
Возле машины стоял коренастый небритый мужчина лет сорока пяти в камуфляжной куртке и следил, как двое молодых ребят распределяют груз по салону.
Увидев нашу машину, он на минуту прищурился, стараясь разглядеть водителя, а затем, очевидно узнав полковника, заулыбался.
Мы вышли.
— Здравия желаю, — застенчиво улыбаясь, поприветствовал нас мужчина в камуфляже и протянул полковнику руку.
Георгий Михайлович, проигнорировав протянутую ему руку, широко распахнул объятия и крепко обнял своего знакомого.
— Ну здравствуй, здравствуй! Наконец-то свиделись, а то всё телефон да телефон... Вот, знакомься: Антон — Глеб. Заменит тебе Юрку, — похлопав меня по плечу, сказал полковник.
Антон протянул мне руку.
— Антон, — улыбнулся он, изучающе глядя мне в глаза.
— Глеб.
Я пожал ему руку, стараясь сделать это покрепче.
— Ну и рука у тебя... Реслингом увлекаешься? — спросил он, разминая пальцы после рукопожатия.
— Эй, эй, Глеб, — вмешался Георгий Михайлович. — Ты поаккуратнее с Антоном. Он неделю как из госпиталя выписался.
— Я ж не знал... Простите, Антон, — растерянно начал я.
Но тот перебил меня:
— Во-первых, мы тут все на «ты». А во-вторых, знакомься с нашим водителем!
Он повернулся к «буханке» и крикнул одному из парней:
— Серый! Что ты там возишься? Иди знакомиться.
Один из парней проворно вылез из машины, торопливо вытер руки о штаны и подошёл к нам.
— Серый, — протянув мне руку, пробурчал он.
— Глеб.
Заметив поодаль курившего полковника, Серый подтянулся и громко поздоровался:
— Здравия желаю, товарищ полковник!
— Вольно, Серёжа, вольно! — ответил тот, бросил сигарету и подошёл к нам.
— Ну что, ребята... — Георгий Михайлович неожиданно посерьёзнел. — Удачи вам и будьте осторожны. Глеб, как вам известно, человек не военный, но дал мне слово, что будет слушаться и подчиняться, как рядовой.
Потом он повернулся ко мне и сурово произнёс:
— Никакой самодеятельности, слышишь? Никакой!
— Слышу, — отозвался я.
— Это может стоить жизни не только тебе, но и всей группе.
— Я понял, понял. Не волнуйтесь, Георгий Михайлович. Я к дисциплине с детства привык...
Вместо ответа он обнял меня, потом Антона, Сергея и, сев в машину, уехал.
Машина полковника ещё не исчезла из виду, а Антон уже скомандовал:
— По коням!
Сергей сел за руль, Антон — рядом с ним, а я примостился сзади, на свободном от груза местечке.
Груз у нас был самым мирным: упаковки воды, коробки с макаронами, печеньем, блоками сигарет и памперсами.

 Глава 16.Война без тыла
— Долго ехали? — спросил я Глеба.
Вместо ответа тот лишь пожал плечами и вновь закурил.
— Приехали, когда уже совсем темно было.
— И что, реально было сложно туда попасть? — не унимался я.
— Нам — нет, но многих не пропускали. Вообще, в то время ещё не так много машин ехало в ту сторону, а вот поток из Луганска был гораздо многочисленнее. Но поразило меня не это, а то, что это были за машины.
— В каком смысле?
— А в том, что при всём разнообразии марок все эти автомобили страдали одной общей бедой — невероятной перегруженностью. От этого задняя часть кузова заметно проседала. И ещё мне запомнилось, как из тяжёлого мрака автомобильных салонов на свет проступали бледными пятнами напряжённые, усталые лица людей, спасающихся от страшной, непреодолимой беды. Сквозь пыльные окна нескончаемой вереницы обречённо ползущих машин на мир смотрели испуганные, растерянные и заплаканные глаза детей и взрослых. От этой бесконечной, вяло движущейся колонны исходило гнетущее ощущение опасности и неизвестности. Я смотрел в окно как заворожённый и не мог отвести взгляд, уже не в силах отогнать от себя мысль о том, что в одном из этих автомобилей могут быть и мои друзья.
— Беженцы, — очевидно проследив за моим взглядом, вздохнул Антон.
— В прошлый раз меньше было, — бодро поддержал разговор Серый.
— Да, — согласился Антон и добавил: — Боюсь, что этот поток будет только расти...
— Как думаете, а мои могут быть в этом потоке? — спросил я попутчиков.
Антон повернулся ко мне и, кивнув, спросил:
— А у них машина есть?
— Да, Димка недавно купил. Правда, ездит ещё плохо, Ира говорила.
— А что за марка?
— Да я забыл. Не думал, что понадобится...
— Если они в этом потоке, то им повезло...
От этих слов Антона у меня всё внутри похолодело.
— Тебе что-то известно? — начал было я, но Антон меня перебил:
— Там не один прилёт был, но Георгий Михайлович говорил, что у них подвал глубокий...
— Да, да, — подхватил я, цепляясь за последние слова Антона, точно за соломинку. — Очень глубокий, очень...
— Тогда шанс есть.
— Шанс, Глеб, всегда есть, — вмешался в разговор Серый. — И не верь никому, кто будет говорить тебе, что шансов нет. В прошлой командировке мы из-под такого огня дедульку лежачего вытащили...
— Да, было дело, — ухмыльнулся Антон, и взгляд его от этого воспоминания подобрел.
— А все нам говорили, что шансов нет, — продолжал Серый, не отвлекаясь от дороги, которая с каждым новым метром становилась всё хуже. — А мы рискнули и спасли дедушку...
— И никого из своих не потеряли, — добавил Антон.
— Это правда, — отозвался Серый. — Мы везунчики.
Он миновал очередной блокпост и продолжил:
— Сейчас заезжаем в город и в гостиницу, а с утра поедем подарки развозить.
— Нет, гостиница переполнена, — грустно сообщил Антон, укладывая в сумку документы. — Я «Горняка» встретил. Говорит, остановиться в гостинице — не вариант.
— Тогда куда, к Любе? — весело спросил Серый.
— Ну да, а куда же ещё?
— А кто это — Люба? — спросил я.
— Люба — жена одного нашего хорошего товарища, — строго ответил Антон, развернувшись ко мне.
— Эх, мне бы такую жену! — вновь заговорил Серый.
— Успеешь ещё, — улыбнулся Антон.
— Да, за вами успеешь, — ухмыльнулся Серый. — Всех лучших девчонок расхватали...
— Ну знаешь, это дело такое... — начал было Антон.
Договорить он не успел.
Внезапно свет фар выхватил из непроглядной темноты несколько человеческих фигур.
Они возникли прямо перед машиной — так неожиданно, словно выросли из-под земли.
Мужчины в камуфляже стояли посреди дороги.
— Хохлы! — рявкнул Серый.
Машина резко взревела и, подбрасывая нас на ухабах, рванулась вперёд.
Я успел увидеть, как фигуры шарахнулись в разные стороны. Кто-то отпрыгнул к обочине, кто-то бросился прочь от дороги. В следующее мгновение автомобиль уже нёсся мимо них.
Меня подбрасывало вместе с машиной, и я то и дело ударялся головой о потолок. От грохота, рёва двигателя и собственных ударов я почти ничего не слышал.
— Ещё и стреляют, гады! — прокричал Серый, намертво вцепившись в руль.
Удивительно, но страха я не почувствовал. Может быть, потому, что не слышал выстрелов? А может, потому, что эти люди в камуфляже внешне ничем не отличались для меня от тех, кого я уже видел на блокпостах?
— Всё, Серый, оторвались! Бросай газ, а то у Глеба скоро сотрясение будет! — скомандовал Антон.
— Да ничего страшного! Я рукой голову закрываю! — отозвался я.
Сергей заметно сбавил скорость, но ещё некоторое время напряжённо всматривался в темноту дороги.
— Вот откуда они здесь?
— ДРГ, — сухо ответил Антон.
— А что такое ДРГ? — спросил я.
— Диверсионно-разведывательная группа.
— А как вы узнали, что это хохлы? — продолжал допытываться я.
— По повязкам на рукавах. Запоминай, «Стажёр»: у наших повязки или красные, или белые, а все остальные — хохлы.
— Но тут же тыл... — начал было я, но Антон перебил:
— В этой войне тыла нет и быть не может.
— Как это? — не сдавался я.
— Это гражданская война...
— А говорят... — попытался возразить я, но на этот раз меня перебил Серый:
— Говорят, что кур доят, а коровы несутся...
— Пока это гражданская война, но, думаю, ненадолго... — грустно произнёс Антон.
— Скорее бы это закончилось, — поддержал его я.
— Ты меня неправильно понял. Я так полагаю, что гражданская война плавно перейдёт в мировую...
— В ядерную? Да кто на это пойдёт? Это же всем конец. Нет, люди не такие дураки... — возражал я.
— А по мне, так как раз такие! — бодро отреагировал Серый. — Ну вот скажи, Глеб, можно назвать умными этих майдаунов? А?
Ответить я не успел, потому что мы въехали в город и тема разговора резко сменилась.
— Что так темно - то? — напряжённо вглядываясь в вырванный светом фар участок дороги, спросил Серый.
И тут где-то далеко прогремел взрыв.
— Вот тебе и ответ, — поправляя кепку, сказал Антон.
— Видать, линию повредили или трансформатор...
Город, по улицам которого мы ехали, казался не просто пустым, а мёртвым. Серые силуэты домов с чёрными, глухими окнами, опустевшие тротуары... И тишина. Странная, зловещая тишина совершенно другого мир
— А где все люди? — спросил я, пытаясь хоть как-то справиться с тревожным впечатлением от увиденного.
— Да ты же сам видел очередь на границе, — не отрывая глаз от дороги, ответил Сергей.
— Что, прямо все уехали?
— Нет, конечно, — вмешался Антон. — Кто не уехал, те в подвалах сидят. А что им делать? Жить-то всем хочется. Серый, смотри, поворот не пропусти...
— Да помню я, помню.
Автомобиль, несмотря на все старания Серого, словно нарочно не пропускал ни одной ямы в разбитом асфальте и, подобно кораблю, попавшему в шторм, то тяжело нырял носом вниз, то так же тяжело выныривал. В эти мгновения свет фар успевал скользнуть по мрачным стенам домов и разбитым, чернеющим в них окнам.
Однако битого стекла я нигде не видел.
Это меня удивило.
— Странно: окна разбиты, а осколков нет...
— Так местные всё убирают. Как только обстрел заканчивается, они сразу порядок наводят... — ответил Антон. Потом вдруг добавил: — Всё, Серый, видишь магазин? У него и сворачивай!
— Я же сказал, что помню! — обиженно пробурчал Серый.
Мы свернули во двор пятиэтажного дома. Он показался мне ещё более тёмным и мрачным, чем улица.
— Тут! — скомандовал Антон.
Машина, поравнявшись с крайним подъездом, тотчас остановилась.
— Фары гасить? — тихо спросил Серый.
— Погоди, найду фонарь, тогда и выключишь.
— Ты когда-нибудь слышал тишину? — неожиданно прервав свой рассказ, обратился ко мне Глеб.
— Уж не хочешь ли ты сказать, что ты её услышал? — переспросил я рассказчика.
— Да, да! — ответил он, подняв глаза и взглянув куда-то сквозь меня. — Именно услышал.
— Как это? — недоверчиво спросил я.
— Так же, как музыку.
— Ты серьёзно? У тишины бывает музыка? — недоумевал я, силясь представить, что могло послышаться моему собеседнику и что он принял за музыку тишины.
— Тишина разной бывает, — задумчиво продолжил Глеб. — Та тишина разила безысходностью и звучала басами. Грузными, давящими... Нет, это невозможно описать...
— Ты столько внимания уделяешь описанию тишины... — удивился я.
— Да, наверное, тебе это кажется излишним. Но ещё утром я был в чистенькой, уютненькой, пахнущей кофе и круассанами Москве, а через несколько часов оказался в совершенно другой реальности. В другом мире, если хочешь. О котором я совсем ничего не знал. Вернее, думал, что знал... Но всё оказалось совсем не так, как я себе представлял. И это меня поражало...
Глеб виновато развёл руками и продолжил:
— Нашёл, вырубай! — раздался голос Антона, вырвавший меня из странного оцепенения. — Из машины не выходить! Я — в подвал.
Круглое пятнышко жёлтого света от фонаря весело запрыгало по красным кирпичам дома, скользнуло по двери подъезда и вскоре исчезло в темноте.
— Наверное, тут заночуем... — потянувшись, мечтательно произнёс Серый и зевнул.
— В подвале? — уточнил я.
— Да, так безопаснее. Лишь бы место нашлось.
Но договорить он не успел.
Яркая вспышка вдруг возникла прямо за лобовым стеклом и на мгновение ослепила меня. Почти одновременно с ней раздался резкий, оглушающий грохот.
«Взрыв!» — мелькнуло у меня в голове.
И в ту же секунду что-то горячее и тяжёлое скользнуло по моим волосам, оцарапав голову.
Жгучая боль в районе макушки заставила меня с силой схватиться за голову обеими руками. Я согнулся пополам и повалился набок.
Кровь горячим потоком быстро заливала глаза и, стекая по щекам, попадала в рот...
Это было последнее, что я помнил.
Дальше — провал.
Очнулся я уже на заднем сиденье автомобиля со связанными за спиной руками. Глаза были замотаны какой-то ветошью настолько плотно, что определить, день сейчас или ночь, я не мог.
Машина неслась по ухабистой дороге, и меня, лежащего на полу, бросало из стороны в сторону, как манекен. Каждый бугорок, каждый резкий поворот, каждая ямка отдавались болью во всём теле.
От постоянных ударов о металлические поверхности машины голова буквально раскалывалась и отказывалась соображать.
Но страшная догадка возникла не столько в моём помутнённом сознании, сколько где-то глубоко, на уровне инстинкта.
И она упрямо твердила мне одно ужасное слово:
«Плен».
— И что ты почувствовал в этот момент? Испугался? — не удержавшись, спросил я Глеба.
— Не то чтобы... Одним словом, трудно описать, что тогда творилось у меня в душе, в голове... Конечно, испуг был. К тому же я был растерян, думал о судьбе моих товарищей... Но настоящего страха, как ни странно, не было. По своей наивности я полагал, что, как только узнают, что я не военный и миссия у меня самая что ни на есть гуманная, меня тут же отпустят.
Я попытался заговорить, но в это время машина резко повернула, и я, всем телом завалившись вправо, коснулся щекой чьей-то ноги.
— Дивися, Петро, москаль прокинувся! — услышал я справа от себя высокий, визгливый мужской голос.
— І шо? — ответил ему напарник с более грубым голосом. — Утихомир його, поки не прибули.
Это было последнее, что я услышал.
В следующий момент удар чем-то тяжёлым по голове выключил меня, по-видимому, надолго.

 Глава 17. ПЛЕН
После того как меня окатили водой, я очнулся во дворе какого-то разрушенного дома из белого кирпича. Руки и ноги были свободны, повязки на глазах тоже уже не было.
Вода холодными потоками стекала с моих волос на и без того мокрое лицо и мешала оглядеться. Проведя по лицу мокрым рукавом, я попытался подняться, но тут же получил сильный удар в спину, потерял равновесие и вновь очутился на земле.
— Доброго ранку, сепар! Як тобі спалося? — раздался позади меня зычный мужской голос.
Но не успел я оглянуться, как нестройный, раскатистый хохот, доносившийся, казалось, со всех сторон, заставил меня вздрогнуть.
Я огляделся.
Вокруг меня столпилось человек десять. Крепкие, молодые, одетые большей частью не по-военному. И у всех — злые, холодные глаза, не менявшие своего выражения даже во время смеха.
— Я не сепар, — прохрипел я.
И тут же получил новый удар в спину.
— А я казав: сепар!
Знаешь, я ведь никогда в драках не участвовал. Вернее сказать, почти не участвовал...
Так, один раз, ещё в Ташкенте, до знакомства с Марусей, пристали ко мне трое хулиганов. Драка была недолгой. Потолкались мы с ними, а как только они меня повалили, откуда ни возьмись появился Димка и раскидал их с криком:
«Лежачего не бьют!»
А потом, помогая мне отряхиваться, приговаривал:
«Ничего, Глебка, за одного битого двух небитых дают».
Так вот это правило — «Лежачего не бьют» — почему-то накрепко засело у меня в голове.
Поэтому, когда они, нахохотавшись вдоволь, точно по команде начали месить меня ногами, я растерялся.
Поначалу пытался уворачиваться, катаясь с боку на бок и прикрываясь руками...
Да где там...
Они били меня с таким остервенением...
Не могу сказать, сколько это продолжалось. Мне казалось — целую вечность.
И самое главное — я не понимал: за что?
Очнулся, когда меня снова окатили водой.
Слышу, кто-то спрашивает по-русски:
— Местный?
Я хотел открыть глаза, посмотреть, кто говорит, да не тут-то было. Не открываются. Заплыли...
Всё тело болит, аж дышать больно...
— Нет, — говорю. — Я из Москвы, друзей разыскиваю.
— Сепаров, что ли, ищешь?
— Нет, мои друзья не местные. Они недавно тут живут. Мы вообще из Ташкента...
Я надеялся, что эта информация хоть как-то облегчит моё положение.
Но ошибся.
— Из какого ещё Ташкента? — услышал я разъярённый голос над собой. — Ты ж только что говорил, что из Москвы? Брешешь, гад!
И он больно ударил меня чем-то похожим на палку по рёбрам.
От боли я вскрикнул.
— Колись, гад, шпионить приехал? Ищейка москальская! Я зараз хлопців покличу, вони з тебе за хвилину відбивну зроблять! Зрозумів?
— Я не знаю украинского языка, — держась за ушибленные рёбра, ответил я.
Но мой ответ, видимо, разозлил его ещё больше.
— Это у вас, собак, язык, а у нас — мова, зрозумів?!
Он орал и со всей силы пинал меня ногами.
В третий раз я очнулся уже в помещении.
Глаза так и не открывались. Голова распухла и гудела. Впрочем, как и всё тело...
— А как ты догадался, что находишься в помещении? — спросил я Глеба.
— Воздух был довольно спёртый. И акустика... Совершенно другая акустика.
— Понятно, — согласился я. — А дальше что?
— А дальше меня опять начали допрашивать. Только теперь их было много, и говорили они исключительно по-украински. Я то отвечал на вопросы, то говорил, что не понимаю, но им было плевать и на мои ответы, и на моё молчание.
Они просто меня били.
Короче говоря, не верили они мне...
Я не знал, что делать. Мне хотелось только одного — чтобы этот кошмар поскорее закончился.
Не помню уже точно, как это получилось, но после очередной порции ударов я сказал им, что они, вероятно, принимают меня за кого-то другого. А я — пианист и никакого отношения к происходящему на Украине не имею.
Да, забыл сказать: их ещё страшно бесило, что я говорил не «в Украине», а «на Украине».
Так вот, после того как я признался, что являюсь пианистом, они заржали, как кони, и кто-то весело произнёс:
— Чуєте, братці? Піаніста в нас ще не було!
После этих слов моё избиение прекратилось, и снова раздался дружный смех.
Они что-то говорили, но я уже не слушал. Их голоса слились для меня в один грозный, враждебный гул.
Но вдруг кто-то что-то выкрикнул...
Я, признаться, даже не разобрал что.
Меня схватили и куда-то поволокли...
Глеб поднял глаза и вопросительно взглянул на меня.
— А ты знаешь, как будет по-украински «молоток»?
— Нет, — ответил я.
— А так и будет — «молоток».
Он помолчал.
— Это было моё первое «украинское» слово, которое я запомнил на всю жизнь.
И вот что они сделали...
Глеб протянул руки и показал мне свои изувеченные пальцы.
— Молотком.
Он грустно ухмыльнулся и вытер глаза тыльной стороной ладони.
Не найдя, что сказать, я тяжело вздохнул:
— Прости, что заставил тебя вспомнить...
— Когда-то я с большим скепсисом относился к фразе «невозможно забыть». Мне казалось, что при желании забыть можно всё что угодно. Но это воспоминание теперь навсегда со мной.
Так что зря ты себя винишь.
Да и вообще, честно говоря, до той поездки я особенно глубоко не задумывался над словами «плен», «пытки»...
Нет, я, конечно, читал, смотрел фильмы о войне, слушал рассказы ветеранов, узников концлагерей... Как все.
И мне, как большинству, казалось, что всё это осталось там, в далёком, героическом прошлом.
Что мы, современные люди, никогда не допустим повторения...
— Но ведь были и Афганистан, и Чечня, и Фергана, в конце концов... — возразил я.
— Да, были. Но мне казалось, что там всё было иначе... Восточные и кавказские народы — они другие. Там были свои нюансы. А тут — Украина, которая лично для меня была отколовшейся частью России...
Ладно, не стоит на этом задерживаться... Короче говоря, от боли я вновь потерял сознание...
Сказав это, Глеб на минуту затих и внимательно посмотрел на свои руки, точно увидел их только что.
— Наверное, хорошо, что я тогда не мог видеть своих рук...
Губы его задрожали, в глазах заблестели слёзы. Он порывисто встал из-за стола и в мгновение ока оказался у окна. Резко распахнув его, Глеб впустил в душное, прокуренное помещение морозный воздух. Мы оба невольно вдохнули его полной грудью. От свежего морозного воздуха слегка закружилась голова, но сразу стало легче.
— Прости, мне нужно отдышаться, — сказал он, повернув ко мне блестевшее от слёз лицо.
— Мне тоже, — ответил я и подошёл к нему. — Люблю большие окна. А ты?
Я старался отвлечь Глеба от тяжёлых воспоминаний, перевести разговор на что-нибудь нейтральное.
Но он неожиданно продолжил:
— В помещении, в котором я очнулся в последний раз, было единственное окно. Я его из-за заплывших глаз даже увидеть не мог...
— Эй, хлопчик, живой, что ли? Ответь, слышь? Живой, что ли?
Тревожный шёпот над самой моей головой настойчиво возвращал меня в реальность.
А реальность была, должен тебе сказать, жуткая.
Каждая клетка моего тела просто изнывала от боли. Особенно болели руки. Из-за опухших глаз я ничего не видел. Пронизывающий холод пола, на котором я лежал, казался невыносимым.
А запах...
Вернее, даже не запах, а...
Глеб прищурил глаза, точно пытаясь что-то припомнить. Потом вдруг щёлкнул пальцами и победно произнёс:
— Смрад! Вот как это называлось. Смрад! Прости, со мной такое иногда случается.
— Что случается? — не понял я.
— Нужные слова из головы вылетают. Вот вроде на языке вертится, а вспомнить никак не получается. Не поверишь, бывает — сутками мучаюсь.
— Почему не поверю? Очень даже поверю! Это же обычное дело. Для меня, во всяком случае, — поддержал я его. — Но ты остановился на том, что, очнувшись, почувствовал холод пола и этот... смрад.
— Да, да. Это был отвратительный, тошнотворный запах. Как ни пытался я понять, откуда он исходит и чем пахнет, ничего не получалось. То ли от этого смрада, то ли от отупляющей головной боли я соображал с большим трудом.
А шёпот над моей головой всё продолжал задавать один и тот же вопрос:
— Живой, хлопчик чи ні?
— Живой, — прохрипел я и попробовал было сесть.
Но стоило мне пошевелиться, как резкая боль пронзила спину. Я невольно вскрикнул и снова повалился на холодный пол.
Крик мой, больше похожий на стон, прозвучал так слабо, что, казалось, тут же канул в небытие, даже не вызвав эха.
— Тс-с! — услышал я снова громкий шёпот. — Осторожно, не шевелись, я тебе помогу. Как звать-то тебя, хлопец?
— Глеб, — простонал я.
— Как святой благоверный князь-страстотерпец Глеб?
— Не знаю. Я атеист, — через силу ответил я. — А вы что, священник?
— Священник. Отец Михаил, — ответил мой незнакомец и, точно спохватившись, добавил: — Ты ж, небось, пить хочешь? Полежи тут, я мигом.
Честно говоря, у меня и сил-то особо не было шевелиться.
— Погоди, вот я тебе сейчас водички дам. Мы со Славиком спрятали, как знали, что понадобится... — вновь донёсся до меня уже знакомый шёпот отца Михаила.
Не успел я опомниться, как он, тяжело дыша и покряхтывая, приподнял меня и подтащил к стене, где я смог сесть, облокотившись на неё.
Невольно у меня вырвался вздох облегчения.
— Спасибо, — прохрипел я.
И тут же почувствовал, как влажное горлышко пластиковой бутылки коснулось моих губ, а прохладный поток свежей воды устремился в пересохшее горло, возвращая мне не только способность говорить, но и какие-то остатки сил.
— Да ты не торопись, маленькими глотками пей. Так быстрее напьёшься. А то воды у нас мало... Когда Славика вернут, тоже, небось, пить захочет, — продолжал нашёптывать отец Михаил.
После вторичного упоминания о неведомом Славике я отстранил от себя бутылку и выдохнул:
— Спасибо!
— Спаси Христос! — грустно ответил отец Михаил, закручивая крышку.
— Где мы? — с трудом собирая мысли в раскалывавшейся от боли голове, спросил я.
— В плену... — тяжело вздохнул он.
— Это я понял. А где именно?
— А Бог его знает где. Они ж не говорят...
Он немного помолчал, потом добавил:
— Я тут тебе тряпочку с холодной водичкой ненадолго на глаза положу, а то уж очень сильно они у тебя опухли. Не бойся, это что-то вроде компресса.
Когда холодный компресс накрыл мои глаза, отец Михаил вновь заговорил:
— Тебе бы раны промыть, да воды у нас совсем мало... А ты знаешь что? Поспи. Сон — лучшее лекарство. Я тут пальто нашёл... Драное, правда, да для наших нужд вполне потребное. Сам на нём спал. Оно доброе. А то пол тут цементный, холодный...
С этими словами он отошёл, и до меня стали доноситься звуки какой-то возни.
— А как же вы? — прошептал я так громко, как только мог.
От этого сразу страшно заболели рёбра, и я застонал.
— Ты чего шумишь? — спросил отец Михаил, точно телепортировавшийся обратно. — Мне оно сейчас ни к чему, а тебе нужно силами собраться, восстановиться поскорее.
С этими словами он принялся бережно поворачивать меня с боку на бок, одновременно ловко подсовывая под спину пальто.
На каждый мой невольный стон он отзывался удивительно бодрившим слух шёпотом:
— Потерпи, сынок... Господь терпел и нам велел. Тебе сейчас спать надо. Ты спи, спи... А я помолюсь за тебя...
— Удалось поспать-то в таких условиях? — спросил я Глеба.
— Да я спал. Но как заснул — не помню. Просто вырубился, и всё!
Так спят люди с высокой температурой: то проваливаясь в сон, то выпадая из него, то чувствуя боль, то словно забывая о ней.
И спал я, по-видимому, долго. Во всяком случае, снов всяких перевидал немало.
Если захочешь, потом расскажу.
— Неужели ты их запомнил?
Глеб ухмыльнулся.
— Запомнил... Такие сны, захочешь — не забудешь... Но об этом как-нибудь в другой раз.
Сколько я проспал, сказать не могу. Но то ли благодаря чудесному компрессу, то ли молитвам отца Михаила отёки, закрывавшие глаза, уменьшились настолько, что, очнувшись, я впервые смог оценить обстановку вокруг себя.
Помещение, в котором я оказался, было похоже то ли на контейнер, то ли на склад.
Единственное маленькое окно находилось довольно высоко, почти под потолком. Оно было зарешёчено и почти не давало света.
Когда глаза окончательно привыкли к царившему вокруг мраку, мне удалось разглядеть фигуру моего спасителя.
Отец Михаил стоял на коленях и, очевидно, молился.
Я хотел было его окликнуть, но осёкся и промолчал.
Молился он долго.
Наконец отец Михаил поднялся с колен, поклонился и, трижды перекрестившись, посмотрел в мою сторону.
— Очнулся? Ну, слава Богу!
— Что, долго я спал? — спросил я.
— Долго. Но это хорошо. Кушать хочешь? Пока ты спал, меня тут печеньем угостили.
— Кто? — прохрипел я.
— На вот, водички попей, — радостно распорядился отец Михаил, поднося бутылку к моим губам.
— А как же Славик? — осведомился я.
— Теперь и тебе, и Славику хватит. Мне же ещё одну бутылку с водой дали. Пей, не бойся.
— Всё, спасибо, — сказал я, сделав несколько небольших глотков и отстраняя от себя бутылку тыльной стороной ладони.
— Что, болят пальцы-то? — озабоченно спросил отец Михаил.
— Гудят, — ответил я, не в силах точнее описать боль, постоянно мучившую меня.
— Ничего, сейчас мы и на пальчики компрессик сделаем, — ласково, словно разговаривая с младенцем, проговорил он.
Неизвестно откуда появившийся у него лоскут материи он смочил водой из бутылки.
— Сначала только протрём... Если больно будет, ты уж потерпи... Я постараюсь аккуратненько...
Он принялся бережно протирать мои изувеченные пальцы, одновременно пытаясь осторожно прощупать, насколько сильно они повреждены.
В какой-то момент резкая боль пронзила кисть, и я застонал.
— Всё, всё, прости ради Христа, Глебушка! — тут же зашептал отец Михаил. — Знатно они тебя отделали...
Молотком!
— Прости их, Господи, ибо не ведают, что творят... — прошептал, перекрестившись, отец Михаил и принялся бережно обматывать мои пальцы мокрой тряпицей.
Странный переворот произошёл в моей душе от его слов. Не знаю даже, как это описать...
Может быть, именно в этот момент я наконец осознал, что больше никогда не смогу играть... Что вся моя жизнь, наполненная искусством, любовью, творчеством, закончилась в тот день, когда я встретился с этими «чудовищами»! И всё моё будущее, да что там будущее — само моё существование теперь зависит от них...
Ненависть — жгучая, затмевающая разум, рождённая осознанием собственного бессилия и невозможностью хоть что-то изменить, — огнём разливалась по всему моему телу, заглушая боль.
— Что это вы за них просите? — сквозь зубы процедил я.
— А кто ж за них ещё попросит? — со вздохом ответил он.
— Да никто и не должен за них просить! Это ж не люди! Они чудовища, нелюди! Я пианистом был... Понимаете, отец Михаил? А они...
Тут я разрыдался.
Отец Михаил обнял меня и погладил по голове.
— Что делать, Глебушка... Они такие же дети Господа нашего, как и мы с тобой. И Отец наш Небесный знаешь, как скорбит оттого, что дети Его убивают друг друга...
Говорил он спокойно и уверенно, однако в голосе его было что-то горькое.
— По-вашему, значит, Бог всё это видит и спокойно наблюдает? И это — Бог милосердный?
— А что же Он, по-твоему, должен делать?
— Не знаю... Если Он Бог, то не должен терпеть несправедливость... Разве не так?
— А Он и не терпит...
— Как же не терпит?! А это что?! — перейдя на громкий шёпот, протянул я к нему свои руки.
Отец Михаил осторожно взял их в ладони и, бережно поднеся к губам, поцеловал.
— Не надо... — смутившись его поступка, ответил я и рывком высвободил руки.
— Всем воздастся, Глебушка, всем! Господь всё видит! Тебе, конечно, хочется, чтобы возмездие свершилось сразу, на твоих глазах...
Я промолчал, а он продолжил:
— Только Бог может знать, как, кого и когда наказать, чтобы наказание это было самым сильным и чтобы человеческая душа поняла, за что наказана...
— Намекаете на Высший суд?
— И на Высший суд тоже.
— А мне как же теперь? Как я смогу жить?
— Знаешь, по своему опыту могу тебе сказать: если Господь закрывает дверь, то непременно открывает окно.
— Только не в моём случае, — зло, сквозь зубы ответил я.
— В тебе сейчас гнев говорит. Не дай ему перерасти в ненависть...
— Да я их уже ненавижу...
Отец Михаил глубоко вздохнул.
— Давай теперь другие пальчики полечим, а то компресс совсем высох.
И он с прежним усердием, но уже молча принялся проделывать те же манипуляции с пальцами другой руки.
— А откуда у вас вода с печеньем появились? — спросил я, когда он закончил.
Отец Михаил, явно обрадовавшись моему вопросу, извлёк из складок своей просторной рясы два печенья.
— Вот, покушай.
— Это всё мне?
— Да, ешь, не бойся.
— А Славику?
— А для Славика у меня ещё два печенья есть.
— А вам?
— А мне не надо. Я водой и молитвой обойдусь. Ешь. Я тебе пока расскажу, что было, пока ты спал.
Он немного помолчал и продолжил:
— Пришли по твою душу двое. Увидели, что ты без сознания, и уже собрались обратно уходить. Один даже вышел, а ко второму, к тому, что помоложе был, я сам подошёл. Хотел про Славика узнать. И тут он меня спрашивает:
— Вы отец Михаил?
— Да, — отвечаю.
— Помните, вы ж меня крестили в двухтысячном, в ноябре? Тогда ещё первый снег пошёл. Я — Андрей.
— Веры Николаевны внук?
— Ну...
Вспомнил я его. А он мне воды принёс и это печенье. Сказал, что еды у него своей нет, а из общей взять не может — следят строго...
— Соврал, наверное, — ответил я.
— Почему же? Я ему верю.
— Что ж они, по-вашему, друг за другом следят?
— Не знаю. Но вполне возможно, что друг другу они не доверяют... Да и за воду — спасибо.
— Может, он за вас тогда словечко замолвит?
— Не думаю. Зачем ему перед своими подставляться? Он мальчишка совсем. Кто его слушать станет?
— Неужели ему вас не жаль?
— Конечно, жаль. Было бы не жаль — сделал бы вид, что не знает меня. А тут сам ко мне обратился.
Отец Михаил глубоко вздохнул.
— Я уж за него помолился... Тяжело всё это...
Не могу сказать, сколько прошло времени, прежде чем я смог впервые спокойно поговорить с отцом Михаилом. Рассказав ему вкратце свою историю, я, в свою очередь, спросил:
— А вы-то как здесь оказались?
— Да... — вполголоса, точно стесняясь собственного рассказа, ответил мой новый знакомый и махнул рукой. — Остап Непейвода сдал. Он мне давно грозил.
— Что значит «сдал»? Вы что, прятались?
— Да никуда я не прятался. Служил в своём приходе. Я уже пятнадцать лет там служу. А лет пять назад этот самый Остап переехал в наш город и давай со мной воевать.
— Как это? — удивился я.
— Да по-разному. Он прихожанин УПЦ, потому наш приход считал незаконным. Но вся его война больше на озорство была похожа. То яйцом в меня кинет, то дохлую кошку на порог подбросит... Наши прихожанки — бабушки — с ним ругались, даже сумками его побивали, да я их останавливал.
«Что с человека взять, коль ему Господь ума не дал?» — думал я тогда.
Не думал только, что он настолько опасным окажется...
Отец Михаил глубоко вздохнул и продолжил:
— Поехал он на Майдан. Я, что называется, перекрестился. Почитай, до Нового года от него ни слуху ни духу не было. А в самое Рождество, рано утром, подкараулил он меня у церковной ограды и говорит: «Не довго тобі, ворогу, по землі ходити. Тепер наша влада така, що краще тікай у свою Росію».
И кулаком мне прямо перед носом — вот так! — потряс.
Отец Михаил сжал кулак и несколько раз потряс им перед моим лицом.
— А полиция что? — не унимался я. — Или вы не обращались?
— Обращался, а как же? Только они даже заявления не приняли.
Он вновь тяжело вздохнул.
— А три дня назад вечером, когда я уже собирался идти домой, в церковь нагрянула толпа в масках... Знаешь, такие здоровые хлопцы в балаклавах... И давай всё крушить.
Меня повалили и ну ногами пинать. Я было хотел за алтарём укрыться, да где там... Догнали.
Правда, потом отвлеклись на разгром, и я выполз во двор.
Насилу жив остался.
Кое-как на ноги встал, перекрестился, а навстречу мне Славик!
Бежит, лицо красное, в глазах ужас... И кричит:
— Отец Михаил! Отец Михаил! Тікайте, зараз церкву палити будуть!
Смотрю — а в конце улицы толпа с факелами идёт.
Сгрёб я Славика в охапку и бегом в проулок. Думал, оттуда на центральную улицу выскочим, а там уж нас не тронут.
— А Славик ваш сын?
— Да, можно сказать, что сын.
Отец Михаил ненадолго замолчал.
— Жену мою Господь рано к себе призвал...
— Болела?
— Нет. Машина сбила. Пьяный за рулём был...
Он тяжело вздохнул.
— Так что детей своих у меня нет. Не успел...
— Так вы больше не женились?
— Нет. Не сподобил Господь.
Он немного помолчал, словно решая, стоит ли продолжать.
— А Славика я во дворе церкви впервые увидел. Смотрю — стоит малец лет девяти-десяти на вид. Грязный, худой, глаза колючие...
Спрашиваю:
— Что, мол, ты тут делаешь?
А он мне:
— В церковь хочу.
Я ему:
— Если хочешь, что ж не заходишь?
— Стыдно, — говорит. — Там так красиво, а я... грязный.
Взял я его за руку и говорю:
— Пойдём со мной. То, что одежда грязная, — не беда. Беда — это когда душа тёмная и мысли грязные. А твоя душа светлая, раз к Богу тянется...

— С тех пор Славик при мне всегда был. Я его родителей разыскал, поговорил с ними, денег немного дал... Непутёвые они люди, алкоголики. Вот и взял я над ним опеку. В школу определил. Если правду сказать, так немало мне с ним повозиться пришлось... Учиться он категорически не хотел! Так и сидел бы день-деньской возле меня!
Отец Михаил смахнул со щеки слезу и добавил:
— Столько всего мы с ним вместе претерпели... А за день до нашего пленения он вдруг подходит ко мне и спрашивает: «Долго ли на священника учиться?» А я ему: «Долго, всю жизнь. А тебе зачем?» — «Я, — говорит, — тоже хочу, как ты, в церкви служить». И посмотрел на меня так серьёзно, словно взрослое решение принял. Обнял я его крепко, прижал к себе, только сказать ничего не смог — горло перехватило... А у самого душа радуется... Теперь вот думаю: пусть только вернут мне его... Уж я ему всё скажу... А то вдруг он не понял, что я рад...
Он смахнул рукавом слезу и продолжил:
— А теперь мне только и осталось, что Господа нашего просить за него...
— Значит, вам не удалось убежать от той толпы?
— От той толпы, что с факелами шла, мы спаслись. Только когда мы в проулок свернули, нам навстречу вышла другая толпа во главе с этим самым Остапом.
— Дивіться, хлопці, російський поп! — крикнул он, тыча пальцем в нашу сторону.
А те хлопцы словно только и ждали его команды — как волки голодные, накинулись на нас... Славика от меня оторвали, крест и скуфью с меня сорвали, за волосы схватили, повалили... В этой сутолоке потерял я его из виду и, кроме ног, бьющих меня, уже ничего не видел. Только кричал во весь голос:
— Беги, Славик, беги!..
Но, видать, не получилось у него убежать... — заключил он и тяжело вздохнул.
— Вас обоих схватили?
— Меня очень долго били, пока я сознание не потерял, а потом бросили сюда. Очнулся я от того, что кто-то не то плачет, не то просто хнычет надо мной... Повернулся и увидел Славика. У меня в груди прямо заныло... А он увидел, что я пошевелился, и давай меня обнимать и приговаривать:
— Живой, отец Михаил, живой...
— Живой, слава Богу! — отвечал я, гладя его по голове.
А ту бутылку воды он нашёл. До нас, видать, кто-то припрятал, а Славик нашёл.
Сказав это, мой собеседник, кряхтя, поднялся с пола и растворился во тьме, точно его никогда тут и не было.
— Отец Михаил! — шёпотом позвал я, но в ответ мой слух различил лишь какое-то едва уловимое шебуршание, доносящееся из глубины нашей темницы.
— Отец Михаил! — чуть громче, но всё ещё шёпотом позвал я.
— Тут я, не бойся! — донеслось до меня из глубины помещения.
— А давно Славика забрали?
— Давно, в тот же день. Когда они тебя притащили, я думал, что это они его тащат...
— Ну, вы не отчаивайтесь, теперь уж, наверное, Славика вашего скоро вернут... — неуверенно попробовал поддержать я отца Михаила.
— Да ты обращайся ко мне на «ты», я не такой уж и старый, а ты, как я вижу, не очень-то и молодой. А отчаиваться мне вера не даёт... Грех это, великий грех...
— Не знаешь, чем тут так воняет? — не удержавшись, спросил я.
— Чем, чем? Кровью, — невозмутимо ответил отец Михаил.
— Как кровью? Где ж она? — крутя головой в бесполезных попытках что-то разглядеть вокруг себя, спросил я.
— Да она тут везде, — угрюмо продолжил он, — как на бойне.
— На бойне?! — удивился я, никогда не бывавший в столь экзотическом для себя месте, и вновь почувствовал приступ головной боли и тошноты.
— Тихо, Глебушка, не шуми! — вдруг раздался шёпот возле самого моего уха. — Тут лучше не шуметь, а то услышат, что ты в себя пришёл, и заберут.
— Куда заберут?
— На допрос, я так думаю.
— Меня-то что допрашивать? Мне им рассказать нечего. Я ж не местный. Мне бы узнать, что с моими товарищами...
— О товарищах лучше их не спрашивай. Правды всё равно они тебе не скажут, а разозлить их уж точно разозлишь!
— Так я им про себя всё уже рассказал...
— А Славик, мальчишка совсем, что им рассказать может? А вон сколько держат... Им не рассказы от нас нужны...
— А что? — взволновался я.
— Им души наши нужны!
— В смысле — смерть наша? — насторожился я.
— Да дело не в этом...
— Как это не в этом?! Я сюда приехал друзей своих найти. Мы выросли вместе, в Ташкенте... Я же не военный, не этот, как его, не ополченец...
— Да ты не бойся, Глеб. Хоть ты и не крещёный, а я о тебе молюсь и Бога за тебя прошу.
— Да крещёный я. Мама говорила, что бабушка настояла, чтобы меня крестили.
— Молодец, твоя бабушка. Не испугалась. А раз крещёный, то вместе молиться можем.
— Не умею я молиться, да и не верю я...
— А бабушка твоя верила, и вера её, возможно, тебя от смерти спасла... Неужто хоть в благодарность за это ты не помолишься?
— Да я и молитв никаких не знаю.
— Так я научу. Давай для начала «Отче наш».
Глеб прервал собственное повествование, грустно улыбнулся и, загадочно взглянув на меня, продолжил:
— Ты не поверишь, я «Отче наш» с первого раза запомнил так, что хоть среди ночи меня разбуди — без запиночки прочту. Сам понять не могу, как это получилось.
Отец Михаил подсел ко мне поближе и, понизив голос, страстно зашептал:
— Вот ты говоришь, что в Бога не веришь, а я тебе так скажу: Господь из любви к человеку обо всём этом предупреждал.
— О чём предупреждал? — опешив от страсти в словах доселе спокойного священника, спросил я.
— О том, что к концу времён зло умножится на земле. Войны, голод, болезни... Антихрист над миром станет... И многие ему поверят...
— Антихрист — это чёрт, что ли? С рогами и копытами? — усмехнулся я.
— Тебе смешно? — разочарованно спросил отец Михаил.
— Да вы не обижайтесь на меня, отец Михаил. Только сами подумайте: кто поверит мохнатому существу с рогами, копытами и хвостом? Бред какой-то.
— А солидному человеку, хорошей наружности, с высшим образованием, может, даже духовным...?
— Что вы хотите сказать?
— Что антихрист не дурак и отец лжи! А значит, и мастер перевоплощения...
— Как в «Мастере и Маргарите»: теперь он посетил Москву? А в нашем случае — Украину? Нет, всё равно бред какой-то.
— Каждый океан начинается с ручейка. Ты небось думаешь, что всё, что здесь происходит, началось из-за Майдана? Как бы не так! Запомни мои слова: это предтеча Большой войны, и пройдёт она не столько по земле, сколько по душам людей. Вот смотри: церковь разграбили, сожгли, паству распугали — казалось бы, что ещё надо? Нет, мало им! Чувствуют, что не победа это! Потому что души наши и веру сломить не могут, а без этого их безбожная власть — мёртвая власть!
— Так они ж тоже христиане... — попытался возразить я, но отец Михаил меня остановил:
— Раскольники они, суть — иуды, христопродавцы!
— А вы ещё говорите, что они такие же дети Бога, как и мы!
— Так оно и есть. Вот хоть бы возьми Каина и Авеля! Разве не были они оба детьми одного отца? И разве это помешало Каину убить собственного брата? Первый земной грех стал грехом братоубийства. Дети одного отца — а один против другого восстал. Вот и здесь то же самое: все дети Божьи, только одни за Него, а другие — против Него.
Он замолчал и тихо добавил:
— В страшное время, Глеб, живём, в страшное. И страшнее всего мне, Глебушка, как бы душу свою бессмертную, глядя на все беззакония, вокруг творящиеся, сохранить. Не поддаться на искушение самосуда.
— И что же, скажите, что это страшное время нам тоже Бог послал?
— Бог человеколюбив и скорбит по чадам своим. Только разве Господь не предупреждал нас о конце времён? — возмущённо спросил мой собеседник громким шёпотом и, очевидно, испугавшись высоты собственного голоса, взглянул в сторону, где, вероятно, находилась дверь, и прислушался.
— Тихо, — заключил он и добавил: — Ну и слава Богу!
— А если я, к примеру, не читал Библию и не знаю, о чём там написано...
— А кого незнание закона освободило от наказания? — буркнул отец Михаил. — Но ты же не пошёл церкви палить? Значит, ты не богоборец и сердце твоё открыто для Господа! А на Украине нынче власть богоборческая! Отсюда видно: битва нам предстоит с антихристом.
— Странно всё это. Вы что, считаете, что подонки, которые нас удерживают тут, — антихристы? Может, они просто бандиты? Ведь невозможно, согласитесь, определить, кто, как вы выражаетесь, «антихрист», а кто просто маргинал...
— Все, в чьей душе нет Бога, — антихристы! Душ пустых не бывает!
— А я не думаю, что всё так серьёзно! Это американцы воду мутят, — возразил я, стараясь свернуть с религиозной темы. — Где только переворот, революция цветная — там отовсюду американские или английские уши торчат. Как только украинцы разберутся...
— А, американцы, по-твоему, просто так перевороты устраивают? Потому и разделяются люди на тех, кто за истинного Бога, и на иуд, что Господа нашего предали.
— Это ты, отец Михаил, с религиозной точки зрения говоришь, а я — атеист...
Отец Михаил коснулся меня рукой и, приложив палец к губам, тихо сказал:
— Тсс!
В это время где-то за стеной раздались шаги.
— Ложись, — скомандовал отец Михаил, — и глаза закрой, а то заберут.


Глава 18. Славик
Раздался тяжёлый скрип, и в ярко освещённом проёме открывшейся двери появились два силуэта, тащившие за руки обвисшее тело.
— Приймай свого хлопця, попе! — послышался из дверного проёма молодой, бодрый голос.
Я мгновенно закрыл глаза и затаил дыхание.
— Живой? — раздался дрогнувший голос отца Михаила.
— Живий, здається. Москаль ще не здох?
— Он без сознания, — соврал им отец Михаил.
Дверь с грохотом захлопнулась.
Я тотчас открыл глаза и увидел, как священник подполз к неподвижному телу Славика, обхватил его обеими руками и, бережно прижимая к себе, горько заплакал.
Мне очень хотелось подойти к нему, поддержать, сказать хоть что-нибудь... Но каждое движение причиняло такую боль, что я невольно стонал.
Вдруг отец Михаил обернулся ко мне и тихо, но очень уверенно произнёс:
— Самое главное, что он теперь со мной. А я уж, с Божьей помощью, о нём позабочусь.
В это время Славик застонал, и отец Михаил мгновенно оживился.
— Славик, сынок, узнаёшь меня? Это я, отец Михаил. Помнишь?
— Помню... — слабым голосом ответил Славик.
Священник заметно повеселел.
— Вот и хорошо! Ты, наверное, пить хочешь? Мы тебе тут водички оставили. Сейчас принесу, погоди...
Но, оставшись без его поддержки, Славик громко простонал:
— Не уходите, отец Михаил...
Отец Михаил, уже направившийся за водой, на мгновение остановился и, обернувшись к нему, ласково произнёс:
— Потерпи, сынок. Сейчас водички попьёшь — и тебе полегчает.
Славик затих, а отец Михаил, вынув из тайника бутылку с водой, поспешил к нему.
— Пей, сынок! Вода, знаешь, как силы-то возвращает... Как в песне поётся: мол, без воды и ни туды, и ни сюды...
— Холодно... — едва слышно пожаловался Славик, сделав несколько глотков.
— Холодно? — переспросил отец Михаил, оглядываясь по сторонам. — Это мы сейчас исправим...
Он произнёс это нараспев, явно обдумывая, как помочь мальчику. Потом вдруг, словно осенённый какой-то мыслью, отложил бутылку в сторону и принялся снимать с себя рясу.
— Не надо! Возьми пальто, я уже согрелся, — предложил я, пытаясь вытащить пальто из-под себя.
Но отец Михаил был непреклонен.
— Нет, Глебушка, за меня не бойся. Я и в подряснике себя хорошо чувствую.
С этими словами он подошёл к Славику, присел возле него и стал бережно укутывать подростка своей просторной рясой.
Славик больше ничего не говорил. Только глухо постанывал.
Я смотрел на них — на отца Михаила и на этого худенького парнишку, на Славика, — и сердце у меня сжималось.
— Спи, сынок, — закончив свои хлопоты, вздохнул отец Михаил. — А я помолюсь...
Потом он посмотрел на меня:
— Глебушка, давай вместе помолимся?
— А не услышат?
— Так мы тихонечко... Шёпотом...
Мы начали молиться.
Но молитву нашу прервал голос Славика:
— Пить, папа... Пить...
Отец Михаил вскочил с колен и бросился к тайнику.
— Сейчас, сынок! Не бойся, я здесь, я с тобой... — твердил он.
Он повторял эти слова, пока шёл за бутылкой, пока откручивал крышку, пока осторожно приподнимал голову Славика...
— Не могу больше, папа... — простонал Славик и вдруг обмяк.
Ни я, ни отец Михаил сразу не поняли, что произошло.
— Не можешь — не пей. Ничего страшного, в другой раз выпьешь... Славик, что ты, сынок?
От этого последнего вопроса священника у меня по спине побежали мурашки.
Страшная догадка, точно змея, проникла мне в сердце, но я изо всех сил гнал её от себя.
— Может, он сознание потерял? — с надеждой спросил я.
— Может... — ответил отец Михаил, цепляясь за моё предположение, как за спасительную соломинку.
Он вдруг вскочил.
— Ему врач нужен!
Сказал он это так уверенно, словно сам пытался заставить себя поверить, что врач ещё может помочь.
Подбежав к двери, отец Михаил принялся изо всех сил стучать в неё.
На удивление, дверь открылась довольно быстро, и на пороге появился высокий, крупный мужчина в камуфляжной форме.
— Що сталося?
— Мальчику плохо! Его срочно нужно показать врачу!
Военный не спеша вошёл внутрь, посмотрел сверху вниз на Славика и, ухмыльнувшись, ответил:
— Сам понесеш його до лікаря.
Отец Михаил с трудом поднял тяжёлое, обмякшее тело Славика на руки и направился было к выходу.
Но у самой двери вдруг остановился.
Обернулся ко мне и сказал:
— Молись, Глеб... По вере всем воздастся. По вере...
И, крепко прижав Славика к груди, исчез в ярком прямоугольнике открытой двери.
Глава 19. После плена
— Больше я ни его, ни Славика уже живыми не видел.
— Живыми? Их что, убили?
— Да. Сразу. Славик, скорее всего, умер ещё тогда, в камере... А отца Михаила расстреляли в спину, когда он нёс Славика к доктору. Так они вместе — отец Михаил со Славиком на руках — в яму и упали.
— А ты что, видел их? — не удержался я.
— Видел. Вечером того же дня меня освободили ополченцы... Тогда я впервые увидел при нормальном освещении и отца Михаила, и Славика. Их при мне из ямы достали...
Глеб на мгновение замолчал.
— Лица у обоих были хоть и избитые, но спокойные... Даже умиротворённые. Там же их и похоронили.
Меня с горем пополам переправили в ростовский госпиталь, подлатали...
— А что стало с Сергеем и Антоном, ты узнал?
— Узнал. Сергей там, на месте, погиб, а Антон спасся. Успел в подвал спуститься, и его даже не зацепило.
— Повезло, значит.
Глеб согласно кивнул.
— Повезло... Но ненадолго. В следующую командировку их машину расстреляли. Никто не выжил.
— А что с твоими ташкентскими друзьями? Ты их нашёл?
Глеб опустил глаза и чуть заметно кивнул.
— Нашёл... Потом, уже после госпиталя.
Он тяжело вздохнул.
— Могилу.
Я ничего не сказал.
— Бомба попала прямо в подвал... Их по трём дворам собирали...
Глеб подошёл к окну, открыл его и закурил.
Я молча смотрел на него, силясь понять, как этот самый обыкновенный с виду человек, мимо которого я, наверное, когда-нибудь прошёл бы, даже не оглянувшись, смог вынести столько боли и при этом не ожесточиться, не сломаться...
— Ты больше не вернулся в Москву? — спросил я, когда Глеб, докурив, закрыл окно.
— Почему же? Вернулся.
— И как тебя встретила Полина?
— Спросила, что с руками, и очень удивилась, что я курю, — ухмыльнувшись, ответил Глеб.
— И всё? После всего, что ты пережил?
— Она же ничего не знала, — точно защищая её, ответил Глеб.
— А что ты сказал про руки?
— Я сказал, что произошёл несчастный случай и мне на руки упала декорация.
— И она поверила?
— Не знаю... Наверное.
Он пожал плечами.
— Впрочем, мне тогда было не до неё. Мне предстоял разговор с Марусей.
— Да, точно! Она же в Америке ещё ничего не знала...
— Вот именно.
Глеб снова подошёл к столу и сел напротив меня.
— Два дня я собирался с духом, а на третий позвонил. Оказалось, она уже обо всём догадалась.
— Как? Каким образом?
— Она сказала, что, когда я так надолго исчез, ей всё стало ясно. Но она всё равно ждала моего возвращения... И волновалась за меня.
— Она, наверное, расплакалась?
— Нет... Представь себе — нет. Она мне показалась даже несколько отрешённой.
— Ты ей всё рассказал? Как мне?
— Нет, что ты! Если честно, я вообще никому этого не рассказывал. Тем более ей.
Он задумался.
— Мы простились как-то буднично. Она поблагодарила меня, сказала, что я лучший друг на земле... И я лёг спать, потому что у нас уже была глубокая ночь.
Впервые после плена я заснул сразу.
Мне опять приснилась лавка торговца.
Только теперь она была залита солнечным светом, а товары на полках сияли новизной. Старый лавочник сидел в том же кресле, только теперь оно тоже было новым. На нём был ослепительно белый хитон. Он улыбался и махал мне рукой.
— Вы прощаетесь со мной, отажон? — спросил я и помахал ему в ответ.
Вдруг за его спиной, не замечая меня, прошли тётя Маша, моя мама, Ира, Димка и Маруся с Агашей на руках.
Они были так увлечены друг другом, что совсем не реагировали на мои окрики.
Звонок по скайпу безжалостно вырвал меня из сна, и, сонный, я поплёлся к открытому ноутбуку принимать вызов.
Это был Роберт.
Он что-то кричал, суетился... Спросонок я ничего не мог разобрать и думал только об одном: он же знает, что у меня проблемы с английским, так почему он не позвал Марусю?
Постепенно из потока английских слов я вдруг стал выхватывать одно:
«Маруся...»
— Роберт, что с Марусей?! Где она?!
Он повернул камеру.
И я увидел...
Женскую фигуру в длинном платье, неподвижно висевшую над столом.
— Скорую! Вызывай скорую! — заорал я, окончательно забыв английский язык.
Роберт куда-то побежал, забыв выключить трансляцию. И я видел, как приехавшие люди снимали её... Видел, как Роберт плакал... Как ходил из угла в угол, точно неприкаянный...
Всё было кончено.
Я сел на кровать и...
Больше ничего не помню.
Несколько дней пролежал в беспамятстве. Полина с Ромкой ухаживали за мной. А когда мне стало немного лучше, я смог прочитать письмо от Роберта.
Он писал, что Марусю похоронили на их местном кладбище, рядом с его отцом.
Кулон, который я подарил ей на день рождения, положили вместе с ней в гроб.
Она сама попросила об этом в предсмертной записке.
— Записка была адресована Роберту?
— Конечно.
— И что она ему написала?
Глеб долго молчал.
— Просила никого не винить в её смерти... И просила у всех, кто её любит, прощения за невольно причинённую боль.
— Если Роберт тебе её показал, значит, он понимал, что ты её любил?
— Думаю, да...
Он горько усмехнулся.
— Я перечитывал эту записку потом сотни раз. Всё пытался понять, что она чувствовала, когда писала эти слова...
Он покачал головой.
— Но так и не смог.
— Почему?
— Слишком страшно...
— Вот, собственно, и всё. Потом через своего друга-полковника я отправился обратно. На войну.
— Обратно? Но зачем?
Глеб поднял на меня глаза. Голубые льдинки в его глазах блеснули знакомым огоньком.
— Даже не знаю, как тебе это объяснить...
Он немного подумал и продолжил:
— Теперь эта война стала моей. Я поехал туда просто узнать... Просто найти...
А она отобрала у меня самых близких людей. Она не оставила мне даже Марусю.
Эта война убила её на другом континенте.
Знаешь, полковник мне говорил:
«Тебе надо успокоиться. Ты уже ничего не изменишь...»
А я думаю, что изменю.
Может быть, благодаря мне какую-нибудь молодую семью не разорвёт бомбой на мелкие части.
Может быть, благодаря мне священник, которого не убьют, ещё научит кого-то молитве. Может быть, какой-нибудь мальчишка-подросток осуществит свою мечту и станет священником. Может быть, пока я здесь, какой-нибудь молодой женщине не придётся лезть в петлю только потому, что у неё больше не осталось причин жить...
— А в Ростове ты что делаешь?
— Да так... В госпиталь надо было наведаться.
— А завтра опять на войну?
— На войну. Но сначала к могилам своих заеду.
— А потом?
— Потом — туда.
— И долго ты собираешься так жить?
Глеб посмотрел на меня и неожиданно улыбнулся.
— Не знаю.
Он снова опустил глаза.
— Когда всё закончится, я перезахороню отца Михаила и Славика на их родине, рядом с женой отца Михаила. Думаю, им там будет лучше.
— Хорошо придумал.
— А ещё...
Он запнулся.
— Ещё я думаю поставить один большой памятник.
— Кому?
— Тёте Маше... Димке... Ирине с Агашей... И Марусе. Поставлю скамеечку и посажу вишню. Не ташкентскую, конечно... Мне кажется, так будет правильно. Они должны быть вместе. Хотя бы после смерти.
Я посмотрел на Глеба.
— А мне кажется, они уже вместе.
Он поднял на меня глаза. И вдруг улыбнулся. Не горько, не печально, как улыбался до этого. По-настоящему.
— Знаешь... — тихо сказал он. — А ведь я тоже иногда так думаю.
— А как же музыка, Глеб?
— А что, музыка? Она всегда со мной, — ответил он и поднёс палец ко лбу.
— Но ты же хотел написать... — неуверенно начал я, но он меня прервал:
— Напишу, обязательно напишу. У меня вообще ещё очень много дел...
Он подошёл к окну и посмотрел куда-то вдаль.
За стеклом уже начинало светать. Ночь медленно отступала, и первые, ещё совсем слабые лучи солнца ложились на крыши домов.
Потом едва слышно произнёс:
— Может быть, поэтому я до сих пор и живу.
Я хотел что-то ответить, но не смог. Да и что тут можно было сказать?
Передо мной стоял человек, у которого война отняла почти всё. Друзей. Любимых. Мечту. Музыку.
Но почему-то не смогла отнять самого главного.
Его способность любить.
И тогда я вдруг понял: возможно, именно поэтому он и выжил.
Глеб отвернулся от окна и посмотрел на меня.
— Ну что? — спросил он. — Чай будешь?
Я улыбнулся.
— Буду.
Он улыбнулся в ответ:
— Ночь скоротали с чаем, и день встретим с ним же. Эх, жаль, навата у нас нет...
Эпилог.
Время неумолимо. С той достопамятной ночи прошло немало лет, и я частенько вспоминал Глеба — мысленно задаваясь вопросами: где он? Жив ли? Со временем я почти убедил себя, что наша новая встреча едва ли возможна. Жизнь катилась по своей колее, затягивая меня в суету, и я всё реже возвращался к тому ночному разговору. Поэтому, когда этим летом выпала творческая командировка в Ростов, я думал лишь о юге, о солнце и о том, что, может, удастся поесть настоящих донских раков.
Гостиницу я забронировал заранее — летом в южных городах с этим всегда напряг. Оставив вещи, вышел побродить по центру, перекусить. Но солнце в зените припекло так, что я нырнул в тень парка. Людей было немного — мамы с колясками, пара старушек на скамейках. Я присел, разглядывая кроны, и вдруг услышал знакомый голос:
— Маруся, ну куда ты убежала? Какое мороженое будешь?
Я обернулся. Девочка лет пяти, в светлом сарафанчике, вприпрыжку неслась к худощавому мужчине в камуфляжной майке. Он стоял у киоска, придерживая костыль под мышкой, и улыбался ей — той улыбкой, которую я помнил.
— Глеб! — крикнул я.
Он повернулся, и в его глазах мелькнуло узнавание, а потом — тёплая, чуть растерянная радость.
— Вот это встреча! — сказал он, расплачиваясь. Мы обнялись, и я почувствовал, как он опирается на костыль, но плечи у него были прямые, как и прежде.
— Ранен?
— Ерунда. Кость цела. А ты какими судьбами?
— Командировка.
Мы сели на лавку. Девочка подошла, протянула ему эскимо на палочке:
— Пап, открой...
— Знакомься, Маруся, это дядя Сергей, мой старый товарищ.
— Маруся, — серьёзно сказала девчушка и протянула мне пухлую ладошку. Я пожал её, и она улыбнулась — совсем как Глеб, той же светлой, чуть смущённой улыбкой.
— Беги, поиграй, — сказал он, распаковав мороженое. Она отбежала, но то и дело оглядывалась на нас.
— Маруся? — спросил я тихо.
Он вздохнул, глядя ей вслед:
— Да. Маруся.
— А жена знает о... ну, о том, что было?
— Моя жена знает всё.
— Счастливец. Такая женщина — на вес золота. Где ты её нашёл?
— Там и нашёл. Это Люба.
— Та самая? Возле дома которой...
— Она самая. Муж её в ополчении погиб, на блокпосте.
Я хотел спросить ещё, но осекся. Глеб смотрел на дочь, и в его взгляде было что-то такое, отчего слова казались лишними.
— Ты теперь в Ростове? — спросил я, чтобы перевести разговор.
— Нет. Я на войне. А семья здесь. Любашин дом сильно повредили, пока не отремонтировали, я решил их сюда привезти.
— Молодец. Может, вечером посидим? Познакомишь меня с женой?
Он вдруг широко улыбнулся — и в этой улыбке было столько счастья, что у меня ёкнуло сердце.
— Не могу, Серёжа. Любаша мне сегодня Димку родила.
Я даже не сразу нашёлся, что сказать:
— Да брось... Так не бывает.
— Я тоже так думал. А теперь...
Он замолчал, и я увидел, как по его щеке скатилась слеза — он не смахивал её, просто зажмурился на мгновение.
— Маруся ещё не знает, что у неё брат. Мы сейчас в роддом едем. А вечером я уложу её, и мы с тобой посидим. Обязательно.
Мы обменялись номерами, он сбросил адрес. Потом окликнул дочь:
— Маруся, иди, к маме поедем!
Она подбежала, взяла его за руку, но на полпути обернулась, помахала мне — серьёзно и по - взрослому. Я помахал в ответ.
Они пошли по аллее — он, чуть прихрамывая, опираясь на костыль, и маленькая девочка, которая то и дело подпрыгивала рядом, что-то рассказывая. Я смотрел им вслед, и в груди было тесно — от тихой радости за него, от того, что он, наконец, дождался своего, и от щемящей мысли, что всё это хорошее пришло к нему так поздно, но всё-таки пришло. И я подумал, что, наверное, это и есть самое важное — когда даже после всего можно идти по солнечному парку, держа за руку дочь, и знать, что тебя ждут.