В свободном полёте

Глава 1

   Я до сих пор помню первое сентября 1964 года – день, когда я пошёл в школу. Меня разбудили непривычно рано, одели в красивую форму – накануне мама долго проверяла, что она, после ушивок и укорачивания, сидит на мне как полагается. Одежда была куплена «на вырост», поэтому маме пришлось поколдовать над ней. Брюки, белая рубашка, жакет с карманами. В руках огромный букет цветов. Мама долго объясняла мне, кому именно вручить эти цветы, по непонятым для меня причинам ей это было важно. Портфель до школы несла мама.
   Нескольких мальчишек и девчонок, оказавшихся со мной в одном классе, я уже знал. По детскому саду, по уличным играм. Мы старались держаться кучкой, но это не получалось. После длинных речей, адресованных родителям учеников и учителям, нас развели по классам. Я попал в класс, обозначенный буквой «б», к учительнице по имени Ольга Афанасьевна. Она рассадила нас по партам – я оказался на четвертой или пятой парте среднего ряда – и мы приступили к учёбе. Удивительно, но никаких других воспоминаний, относящихся к первому году обучения в школе у меня не осталось. Кроме одного: я закончил год с отличными оценками и в последний день учёбы получил похвальную грамоту.
   Я полагаю, что мама решила так: раз учёба даётся мне легко, то нагрузку нужно увеличить. И поэтому спустя несколько дней после того, как я начал учёбу во втором классе мама повела меня записывать в музыкальную школу. Ещё летом она рассказала, что у меня есть возможность стать выдающимся музыкантом, и взялась помогать мне в этом с упорством, достойным восхищения. Сначала были длинные, но интересные рассказы о великих скрипачах прошлого - от Паганини до Ойстраха. Мать видела меня в этом ряду. Потом меня водили по знакомым, дома у которых кто-то играл на музыкальных инструментах. Мне объясняли, что такое пианино и рояль, флейта и саксофон, виолончель и скрипка.
   Меня несколько раз водили к двум девушкам, студенткам местного музыкального училища, чьим основным инструментом была скрипка. Они играли передо мной, затем начинали объяснять, из каких частей скрипка состоит. Кульминацией этих визитов был тот момент, когда мне давали скрипку в руки.
   Она была невероятно велика, мне не удавалось прижать её к подбородку, так как мне показывали, а смычок, казалось мне, может проткнуть любого, кто осмелится подойти в тот момент, когда я проводил им по струнам.
Затем меня просили петь, и я за этими девушками пытался повторить писклявым голосом странные звуки «до» или «си».
   Почему из десятков музыкальных инструментов мама выбрала именно скрипку – для меня загадка до сих пор. Я никогда не спрашивал. Боялся напомнить ей о своих неудачах, ибо это вызывало поток слёз.
   Но я с нетерпением ждал того дня, когда меня поведут записывать в музыкальную школу. Я с гордостью вошёл в старое двухэтажное здание, которому предстояло стать моей альма матер и… испытал первое разочарование. В тот день записывали не в музыкальную школу, а лишь на экзамен, который нужно было пройти, чтобы в эту школу попасть. В том, что пройду, сомнений не было (мама сказала), и я ждал день экзамена с нетерпением.
   В судьбоносный день – так считала мама - меня одели в странный жёлтый костюм с беретом, так что я сам себе стал напоминать главного героя детского журнала «Мурзилка». Мама осталась в коридоре, а я зашёл в большую комнату, где за столом сидели несколько чрезвычайно серьёзных дядь и тёть.
   У меня спросили, знаю ли я песню про ёлочку, которая родилась в лесу. Я утвердительно кивнул, и меня попросили спеть.
   После первого куплета мне сказали «достаточно». Я попытался продолжить, но меня за руку подвели к пианино. Тётенька нажала клавишу и попросила спеть долгое «а-а-а». Я исполнил. Потом она нажала другую клавишу, и попросила повторить. Я не догадался, что она просила исполнить ту же «а-а-а» арию в другой тональности. Просто повторил прежнее «а-а-а».
Мне сказали «достаточно» и я вышел.
   Через час вывесили список зачисленных. К невероятному изумлению мамы меня в нём не оказалось. Мама велела мне ждать и пошла выяснять причину.
   Я слышал голоса, порою рассерженные, иногда доносились мамины всхлипы. Все уже ушли, а я по-прежнему сидел на кривом стуле в коридоре.
   Мама выскочила из дверей приёмной комиссии, как пробка из бутылки. Схватила меня за руку и потащила меня прочь от этого жуткого заведения, где не в состоянии оценить моё дарование. Она кому-то грозила своим кулачком, и говорила, что они все ещё увидят!!!
   Мама была не из тех, кто с лёгкостью отступает.
   Так, даже и не начавшись, закончилась моя карьера великого скрипача.
Через неделю она потащила меня к какой-то музыкальной бабушке.
Та также, как и мы, жила в частном доме, в её комнате, на обширной полке стояло несколько аккордеонов. Она выбрала самый маленький и помогла мне надеть его. Затем показала, как правильно нажимать на клавиши.
   Сложность заключалась в том, что одновременно нужно было растягивать или сжимать инструмент, совмещать это у меня плохо получалось. Но бабушка сказала, что руки у меня сильные, а остальное - дело привычки.
   Меня долго терзали, показывая, как правильно надевать на себя аккордеон, потом мама обсуждала с этой бабушкой – звали её Татьяна Корнеевна – детали. Бабушка советовала не торопиться, купить пока небольшой, можно со вторых рук. А через год-два, когда первые этапы обучения будут позади, можно будет приобрести инструмент посерьёзней.
   Она дала маме записку, с которой нужно было идти к какому-то мастеру по аккордеонам, у него был – старушка это знала точно – аккордеон замечательной немецкой фирмы «Вальтмейстер», две четверти – то, что мне надо, в отличном состоянии, почти новый.
   Через день аккордеон был у меня дома.
   Я ходил на занятия к Татьяне Корнеевне два раза в неделю.
   Мать следила за моими успехами с упорством, достойным восхищения. Через три месяца я был уже готов проклясть этот инструмент, но стоило мне сказать робкое: «Я уже сегодня два часа играл», как тут следовал грозный окрик, и начинался рассказ о том, что без усердия и упорства моим уделом будет подметание улиц.
   Потребовалось два года, чтобы я сказал себе «Подметать улицы? Не так уж плохо. Не хуже, чем играть на аккордеоне»
   Единственным произведением, которое я разучил и хорошо играл, была песня о сурке, который повсюду шёл за мной.
  По разным странам я бродил
  И мой сурок со мною.
  И сыт всегда везде я был
  И мой сурок со мною.
    Эту мелодию я играл всякий раз, когда к нам приходили гости. Все восторженно наблюдали за мной, а я мечтал, чтобы сурок издох.
И даже после того, как я прекратил занятия музыкой у Татьяны Корнеевны, меня просили сыграть этого «Сурка». Но однажды аккордеон пришлось продать, и мой роман с сурком закончился.
   В девятом классе мы «проходили» Чехова. В рассказе «Ионыч» молодой человек говорил «Умри, несчастная». Он говорил это и в пять, и в четырнадцать.  Слова «Умри, несчастная» в устах пятилетнего ребёнка были смешны. Далее эти люди не видели ребёнка, они видели свои воспоминания. И поэтому те самые «умри, несчастная», вызывали у них ностальгический восторг. Бытие в отрыве от времени. В этом юноше я узнал себя. Мне стало не по себе. Если бы я верил в бога, то воздал бы ему хвалу за то, что однажды, когда наша семья оказалась в тяжёлой ситуации, аккордеон «Вальтмейстер» продали.
   Но… Мне с невероятной силой захотелось проверить себя – а сумею ли я спустя три года после расставания с моим инструментом исполнить мой вариант чеховского «Умри, несчастная»? Несколько дней я потратил на поиск аккордеона. С трепетом продел руки под ремни, пробежался пальцами по клавишам, проверил басы, подобрал подходящий регистр и заиграл!
   Я ничего не забыл! Но теперь, в моём изменившемся воображении я был уже не савояром, таскавшим с собой живую игрушку, а тем самым сурком, которого тащат неизвестно куда и который надеется лишь на то, чтобы завтра не было бы хуже!
Я полагаю, что и сейчас, спустя столько лет, если аккордеон окажется в моих руках, то я без проблем сыграю эту жалостливую песенку. Она стала частью меня.
Итак, однажды у меня хватило мужества и упорства заявить: «Больше я к Татьяне Корнеевне не пойду». Был скандал, у мамы была истерика. Приходила Татьяна Корнеевна, и как могла, утешала маму.
   Целое лето я был счастливым. Бегал с мальчишками, играл во всякие игры, и читал приключенческую литературу.
   В конце лета мама повела меня на балет «Щелкунчик», который привёз в город какой-то гастролирующий театр. Представление почему-то проходило на небольшой сцене Дворца культуры железнодорожников, а не драматического театра.
Балет мне понравился. То, что не было оркестра - балет шёл под фонограмму – меня не огорчило. Я не был придирчив.
   Всю дорогу от Дворца культуры до дома мама рассказывала мне о балете.
Мама была искусной рассказчицей. Её голос менялся в зависимости от того, о чём она говорила. В детстве она превращала чтение сказок в небольшие представления. То она говорила вальяжным басом, подражая медведю, то тоненьким голосом зайца, то рассудительным голосом ежа. Но и когда эпоха сказок прошла, она не меняла своего отношения к рассказам. Она показывала чиновника, демонстрирующего свою важность, резко переходила на голос заискивающего просителя, а следом – на голос отчаявшейся балерины. В её устах любой рассказ, даже на серьёзную тему, превращался в маленький спектакль. Если бы её жизнь в юности складывалась иначе, то она непременно бы стала актрисой, и, притом, успешной. Но жизнь сложилась так, как сложилась, и она была вечной неудачницей.
   Я не догадывался, что поход на балет не был случайным до тех пор, пока она не повела меня в школу бального танца.
   Я оказался перед дилеммой: балет мне понравился, но я не собирался танцевать сам. А школа бального танца, как быстро понял я – это подготовительный этап к поступлению в балетное училище.
– Я тебя насильно тащить туда не буду, – говорила мама. – Ну а если получится? Ты ничего не теряешь, в худшем случае, у тебя останется умение красиво танцевать.
   И она переходила на рассказы о том, как умение танцевать выручало в трудную минуту героев её рассказов.
   Обучение бальным танцам началось с разучивания отдельных элементов танца, называемых «па».
Па глиссе, па балансе, па де бек.
   Спустя много лет я сознаюсь – мне нравилось. Но мальчишки из моей компании не упускали случая, чтобы похихикать над этим. Танцы в их понятии были чем-то число девчоночьим. А в те времена мальчишки лезли вон из кожи, чтобы быть во всём отличными от девчонок.
   В группе нас было десять человек: шесть девочек и четыре мальчика. Из-за этого у меня не было постоянной партнёрши. Со мной чаще всего танцевала Вика, которая мне совершенно не нравилась. Ни внешне, ни поведением, ни тем, как она танцевала. Её отношение ко всему, с чем сталкивалась, можно было охарактеризовать одним словом: «Пренебрежение». Мне больше нравилось танцевать с Галей, но это случалось лишь в одном из трёх или даже четырёх случаев. Один раз я проводил Галю до дома, она была удивлена и не могла или не хотела говорить о чём-либо кроме прошедшего урока. Поэтому около её дома я с облегчением расстался с ней намотав на ещё несуществующий ус, что с девчонками надо уметь общаться.
   Как вы понимаете, я подыскиваю оправдание тому, что через год я сказал маме: «На танцы больше пойду». Я ожидал бурной реакции, но, к моему удивлению, её не было! Возможно потому, что у мамы в голове вызревала новая идея.
   Мама записала меня в театральный кружок Дворца пионеров. Наверное, полагала, что приобретённые на уроках музыки и танца навыки мне помогут.
   Снова учёба. Мы читали «с выражением» стихи и прозу, учились говорить громко – так чтобы нас услышали даже в самом дальнем уголке зала, и пробовали перевоплощаться, то есть выдавать себя за кого-то другого.
   В декабре мы начали репетировать первый спектакль – сказку Маршака «Двенадцать месяцев». Я был Февралём.
   Спектакль мы несколько раз показывали на сцене Дворца пионеров и один раз – в Клубе железнодорожников. Приходили мои друзья, смотрели и потом подтрунивали: «Почему тебе дали роль Февраля? Это же самый короткий месяц в году, значит его должен был играть самый низкий из вас. А ты был на полголовы выше Января и Марта»
   Весной мы поставили сказку «Весёлый солдат» по мотивам сказок Андерсена. В ней я был трактирщиком.
   Мне трудно дать объективную оценку моим театральным стараниям. Но перед началом занятий в шестом классе мама неожиданно спросила:
– Ты хочешь продолжать в театральном кружке?
   Я мгновенно понял, что если она заговорила таким образом, значит, надежд на мою успешную театральную карьеру у неё нет. Я на всякий случай переспросил – что, я могу не идти туда? И получив утвердительный ответ, возликовал. Но ликование длилось недолго. Спустя несколько дней мама повела меня в изостудию. Так назывался кружок, где учили рисовать.
   Со мной побеседовали, и мы пришли к единодушному мнению, что я начну «с карандаша», то есть, с рисунков карандашом.
   В отличие от предыдущих кружков, изостудия мне по-настоящему понравилась. Я рисовал с удовольствием – мне нравилось показывать персонажей книг или моих фантазий такими, какими они были в моём представлении. Наиболее понравившимися работами мама украшала стены нашего дома. Обязанностью гостей, приходивших к нам, было восхищаться этими рисунками и пророчить мне большое будущее.
   В шестом классе сменился классный руководитель. На смену пожилой и до флегматичности спокойной учительнице пришёл молодой и энергичный учитель математики с громким именем Лев Николаевич. Свои обязанности он понимал широко и начал с того, что попытался охватить кружками как можно большее количество учеников.  В один из первых дней учёбы в шестом классе он объявил, что все мы, кроме тех, кто по какой-то причине должен бежать домой после школы, идём на станцию юных техников.
   В конечном итоге до стации юных техников дошли только восемь ребят. Но Лев Николаевич не унывал. Завёл нас в комнату, где шла запись в кружки, и начал представлять нам кружки и их руководителей.
   В первый из представленных кружков – «Радио и Электроника» тут же записались четверо из пришедших. Меня на радиодело не тянуло.
   Потом нам рассказали про судомодельный кружок и туда немедленно записались двое из наших. Потом ещё один мальчик записался в ракетомодельный кружок.
   К столу, где записывали в авиамодельный кружок, мы подошли вдвоём – я и Лев Николаевич.
– Я был уверен, что ты выберешь именно этот кружок, – сказал он.
   Это был ещё тот период жизни, когда окружающие знали, чего я хочу, лучше меня.
Вечером я с невинным выражением на лице рассказал маме, что записался в авиамодельный кружок.
   На её лице было написано такое изумление, которое я прежде не видел.
– Как? Сам?
   Я рассказал про инициативу Льва Николаевича. Только не упомянул, что кружок для меня фактически выбрал он.
– Он у вас сумасшедший! Только начал вести класс, и уже знает, что кому надо. Ничего страшного, никто тебя туда ходить не обязывает, завтра скажешь, что передумал, и забудем это твоё сегодняшнее приключение, как кошмарный сон.
   Если бы она начала уговаривать, я бы, может, и поддался. Но называть мой поход на Станцию юных техников приключением – это было уже слишком. Приключение – в моём понятии – это погоня на лошадях или мотоциклах, преодоление барьеров, борьба с бандитами или пиратами. Еле сдерживаясь, я объяснил маме, что это было моим сознательным выбором, и я от него не отступлю.
   Такого мама от меня не ожидала. Резко повернулась и ушла на кухню. Скоро до меня донеслись её всхлипывания.
   Я сидел, не шевелясь. К двенадцати годам я уже понимал, что моя мама не из тех, кто плачет при трудностях и обидах. У неё был «железный характер». (Слова тёти Веры, маминой сестры). Но у неё был прирождённый талант актрисы.
   Я не поддался. Просто ушёл в свою комнатку спать. Не умывшись и не почистив зубы.
   Утром мы делали вид, что ничего не случилось, но почти не разговаривали друг с другом. Оба показывали характер.
   Противостояние закончилось через пару дней. Мама смирилась. У меня теперь было два кружка: авиамодельный и студия ИЗО.
   Но вернёмся в пятый класс, ибо там произошло то, что стало для меня важнее школы и кружков.
   Я влюбился.
   В начальной школе каждый год в классе бывали изменения. Кто-то уходил – обычно, из-за переезда, кто-то приходил. В 5-б классе оказались шесть учеников, которых не было в 4-б. Среди них – Инна Прудова, которая стала моей соседкой по парте.
   У неё были большие чёрные глаза и длинные косы. Обычно она (а может, её мама) укладывала их колечками.
   Она с удовольствием принимала мои ухаживания. Я приносил ей из дома шоколадные конфеты – когда такие, оказывались у нас. Затаив дыхание, и ощущая глубину собственного падения, я воровал деньги из маминой сумочки, чтобы купить конфеты для Инны. Я провожал её до дома – несмотря на хихиканье наших мальчишек. Наш путь до дома продолжался иногда целый час. Бывали случаи, что мы вместе забирали из садика её младшего брата Петю, которого она звала «Жуком». Мы втроём заходили в её дом - она также жила в частном доме с садом и огородом, и там играли. В четыре часа она меня выгоняла - Инна почему-то не хотела, чтобы нас вместе заставали её родители. Были случаи, что всё-таки заставали – когда заигравшись, мы забывали о времени, и спохватывались лишь тогда, когда на пороге появлялась её мама. Но она, вопреки моим опасениям, относилась ко мне совершенно спокойно, иногда просила помочь Инне с арифметикой.
   Инна училась неважно. И не только по математике. Я как мог, помогал. Делал за неё домашние задания, подсказывал. Мы даже разработали систему специальных знаков. Она, отвечая у доски, внимательно смотрела за подаваемыми ей знаками. Большой помощи эти подсказки не имели, но позволяли мне останавливать её, когда она начинала говорить нелепости.
   Мне удалось добиться того, что у неё по математике пошли четвёрки. Мне этого показалось мало, и я решил – раз не удаётся поднять её до моих оценок, то я спущу свои. Стал делать умышленные ошибки. Учительница математики, уже успевшая привыкнуть к моим успехам, пожимала плечами и спрашивала:
– О чём ты мечтал, когда писал контрольную? У тебя куча нелепых ошибок!
   Мама была изумлена, когда увидела в дневнике, среди оценок за первую четверть, две четвёрки. Я уверял, что это случайность. Но за вторую четверть четвёрок уже стало три.
   В начальной школе я был отличником. Мама с гордостью показывала всем, кому только могла, мои грамоты и похвальные листы.
   Во время зимних каникул шестого класса она потащила меня к своему знакомому – так она выразилась – по имени Борис Яковлевич.
   Мамины знакомые и подруги часто были героями её рассказов. Можно было подумать, что у неё в друзьях половина города. Меня это не удивляло - она была женщиной общительной, словоохотливой, обаятельной. Но домой гостей она приглашала редко - ей было стыдно за нашу облупленную «халупу». Так она называла маленький двухкомнатный домик с уборной во дворе и небольшим огородом, который был для нас – как она говорила – «хорошим подспорьем». Домик этот достался по наследству моему отцу незадолго перед тем, как он женился на маме. Он собирался его переделать, но вскоре отношения родителей дали трещину, которая быстро увеличивалась. Кончилось всё это тем, что он оставил домик маме, а сам уехал в Харьков.
   Мама очень неохотно вспоминала те времена, когда мы жили все вместе, и категорически отказывалась отвечать на вопрос, почему они разошлись? «Ты ещё в таких делах не разбираешься. Подрастёшь, я тебе сама расскажу» - говорила она.
Надо отдать ей должное – в отличие от многих женщин, оказавшихся в таком положении, мама не пыталась настроить меня против отца. Конечно, отпускала в его адрес колючие замечания – по поводу алиментов, например – ей казалось, что он скрывает часть заработка, чтобы платить меньше, саркастически комментировала, что мог бы писать сыну чаще, чем раз в квартал, и кривилась, глядя на то, какие подарки он прислал мне ко дню рождения.
   Но я отвлёкся. Мама привела меня в какую-то непонятную организацию, где Борис Яковлевич работал главным бухгалтером. По дороге она с увлечением – иначе не скажешь – рассказывала мне, сколь важна такая работа. Директор ни одного шага не делает без того, чтобы не проконсультироваться прежде с Борисом Яковлевичем.
Мы оказались в большой комнате, где сидели бухгалтера. Вдоль двух стен стояли шкафы, забитые толстыми папками. В воздухе витал запах бумажной пыли. Центральное место на столах бухгалтеров занимали громадные счёты. Работники двигали костяшками с такой резвостью, что комната была наполнена деревянным стуком. В углу совсем иной трелью разливался электрический арифмометр. И посреди этого царства стоял Борис Яковлевич, в клетчатом пиджаке и нарукавниках, отчаянно жестикулируя, объяснял мне, сколь важно хорошо знать арифметику.
   Я делал вид, что слушаю его, а сам искоса поглядывал на мать. Она смотрела на этого бухгалтера с умилением, смысл которого дошёл до меня много лет спустя. Но тогда я пытался понять – что произошло? Она больше не хочет видеть меня в ряду знаменитостей – пусть не музыканта и не танцора, но кого-то того, чьё имя будет у всех на устах? Она хочет, чтобы я после окончания школы надел такие же нарукавники и похоронил себя среди бумажной пыли? Или всё гораздо проще – этот самый главный бухгалтер должен объяснить мне нужность занятий математикой?
Чем более я его слушал, тем более убеждался в правоте моего предположения. И, наконец, не выдержав, прервал его:
– Для бухгалтерии математика не нужна. Хватит арифметики. А математика – это там, где дифференциальные уравнения и комплексные числа. Здесь они не нужны.
   За пару месяцев до этого я прочитал занимательную книжку «Чёрная маска из аль джебры», в которой в увлекательной форме рассказывалось о математике. Из неё я нахватался «умных» слов и понятий, которыми можно было шокировать кого угодно.
– Какие числа? – не понял Борис Яковлевич.
– В комплексных числах разница между арифметикой и математикой, – сказал я с гордостью. И нагло продолжил. – Вы здесь кроме четырёх действий арифметики ничего не используете. Как часто вам приходится отыскивать среднее геометрическое?
– Что за чушь! – возмутился главный бухгалтер.
– Если среднее геометрическое – это чушь, тогда мне здесь делать нечего.
– Тебя никто не просит что-либо делать! – возмутилась мама. Но было уже поздно.     Желание продолжать беседу на учёную тему пропало у обеих сторон.
   Мама перестаралась. Страх перед помещением, заполненным бумажной пылью, оказался столь велик, что в следующей четверти у меня по математике была уже тройка.
   Это выходило за пределы того, что мама могла понять и допустить. Причину моего изменившегося отношения к учёбе нужно было найти, и притом, срочно. Она изменила угол, под которым смотрела на мои увлечения и это помогло ей найти «причину» случившегося.
   Во всём был виноват авиамоделизм, на который я записался без её ведома.
Надо сказать, что авиамоделизмом я занимался с интересом и удовольствием. В мой лексикон вошли новые слова и понятия: нервюры, шпангоуты, лонжероны, подъёмная сила, угол атаки и многое другое. Эти слова открывали мне дверь в новый мир, где творилось волшебство, способное поднять в воздух машины, весящие сотни тонн, придать им скорость в тысячи километров в час. Помимо моделей, которые я делал на станции юных техников, дома я мастерил планер, класса А-2 с размахом крыльев в полтора метра, и таймерную модель самолёта – в расчёте на то, что мама согласится купить мне специальный бензиновый двигатель за 8 рублей. Вырезал лобзиком нервюры, строгал рейки, доводя их до нужного размера и склеивал их клеем, приготовленным из старых плёнок и ацетона.
   Мама забралась на стул и сорвала прикреплённый к потолку уже почти готовый планер – традиционное для авиамоделистов место хранения моделей. Затем она набросилась на него с такой яростью, словно он был виновником всех наших проблем. Ломала крылья о край стола, крошила уже обтянутый папиросной бумаги стабилизатор, топтала фюзеляж. Затем бежала на кухню, чтобы запихнуть в печку обломки моделей, которым уже не суждено было подняться в воздух.
   Я, сжав зубы, сидел на стуле. По моим щекам текли слёзы. Последний раз в жизни.
   Среди участников авиамодельного кружка был мальчик по имени Витя из 8-А из соседнего класса, с которым я дружил. На следующий день я рассказал ему о случившемся и попросил передать руководителю кружка, о том, что я больше ходить на занятия не сумею.
   Но произошло то, чего я не ожидал. В воскресенье руководитель кружка появился у нас дома. Он оценивающе посмотрел на маму и повернулся ко мне:
– Дима, шёл бы ты погулять, пока я с твоей мамой поговорю.
Я оторопел. Мама – тоже.
– Ну? – повторил он.
Я схватил куртку и шапку и выскочил на улицу.
   Я старался быть поближе к окну, в надежде услышать хотя бы обрывки фраз. Иногда это удавалось. Я слышал мамино «Он был круглым отличником!» и раскатистое – «Я двадцать лет с детьми работаю!»
   Через полчаса учитель вышел и позвал меня пальцем:
– Проводи-ка меня до дома.
   Выяснилось, что он живёт неподалёку. По дороге руководитель кружка рассказал о договоре с мамой: если я поднимаю оценку по математике в следующей четверти, мне разрешат вернуться в кружок.
   «Будут проблемы – приходи» - сказал он, когда мы прощались. Я повернулся, чтобы уйти, но он вдруг окликнул меня.
– Погоди. Если мама не извинится перед тобой, скажешь.
   Мама извинится? Всю дорогу до дома я на разный манер повторял эту фразу. Я мог представить всё, что угодно (как мне тогда казалось), кроме извиняющейся мамы.
Дома я застал её, занимающуюся обычными делами.
– Он живёт на соседней улице, – сказал я, как бы между прочим. Не то, чтобы я хотел, чтобы она об этом знала, мне важна была её реакция. Его фраза «Будет проблемы – приходи» означала, что он готов помогать мне, и мама должна была об этом знать.
   В четвёртой четверти я получил по математике «пять». До меня дошло, что мои оценки никак не отразится на отношении Инны ко мне.
   Седьмой класс ознаменовался для меня возвращением в авиамодельный кружок и участием в городской выставке детских рисунков. Но главное случилось весной, в мае.
   Маме не нравились Великие Луки. Она мечтала жить в большом городе, где много театров, музеев и где культурная жизнь бьёт ключом. Из всех крупных городов она отдавала предпочтение Ленинграду. «Там даже воздух особый» - говорила она.
Я любил слушать её рассказы об этом городе. Она была там всего два или три раза, каждый раз по неделе или две, но рассказывала так, словно провела там многие годы и знала каждую улочку, каждое здание, каждый мост. Она проводила для меня незримые экскурсии по городу, и я с нетерпением ждал того момента, когда мы туда поедем.
   В мае 1971 года она несколько раз уезжала «по делам», не рассказывая мне, о каких делах идёт речь. Меня это не напрягало, я радовался дням полной свободы. Разогреть или приготовить себе поесть для меня уже в те года проблемы не составляло.
   В последних числах мая она вернулась, сияющей от радости.
– Мы переезжаем в Гатчину! – объявила она с порога. И очень удивилась, когда я не бросился к ней на шею от радости. А я испугался. Сразу представил, что мне предстоит расставание со школой, с кружками, с Инной и с многим-многим другим, что составляло мою жизнь.
   А мама взахлёб рассказывала, как ей удалось получить разрешение на покупку дома в Гатчине, и как она искала такой дом. Главным было найти такой, чтобы тех денег, которые мы можем выручить за наш дом, плюс то, что она накопила за долгие годы тяжёлого труда хватило бы на новый дом. И чтобы место было хорошее, и дом добротный. И она нашла! Не целый дом, конечно, а половинка, но какая это разница! Две отдельные комнаты, 24 метра, кухня хорошая, веранда, во дворе добротный сарай…
   Она описывала дом, в который нам предстояло переехать так подробно, что через час мне стало казать, что она прожила там несколько месяцев.
Но, главное, было в том, что это всего сорок километров от Ленинграда. Час на электричке. Можно жить в Гатчине, и работать в Ленинграде.
– Ты представляешь?! – восторгалась она. – Без проблем можно поехать в Мариинку! Или в Комисаржевку! А если хочешь – в ТЮЗ! Всё доступно! Я запишу тебя на курс лекций по истории живописи в Эрмитаже!
   Передо мной открывались столь грандиозные перспективы, что я вскоре и сам заразился её энтузиазмом.
   Через день появились первые покупатели. Некоторые осматривали наш дом поверхностно, другие въедливо, и обрушивали такое количество вопросов, словно мы сами этот дом строили и знали его устройство и состояние до последней досточки. Некоторые спрашивали, почему улица не асфальтирована, словно это было нашей недоработкой.
   Мама уволилась с работы и готовилась к переезду. Мы – к великой моей радости – выбрасывали вещи, которые нам будут не понадобятся в новой жизни, и упаковывали старые.
   За дом упорно не хотели давать те деньги, которые мама просила, и нам пришлось сбавить цену.
– Ничего, выкрутимся, – говорила мама. – Главное уже сделано.
   Наконец, требуемая сумма была получена, и мама умчалась в Гатчину, пообещав вернуться дня через три-четыре. И тогда мы поедем в Гатчину вместе!
Но её возвращение задержалось, она даже вызвала к себе телеграммой тётю Веру. Покупка оказалась более хлопотливым делом, чем мы себе представляли.
   Мама вернулась через неделю. Я смотрел телик, когда услышал щелчок в замке и звук открывающейся двери. Я бросился в коридор.
   Вид мамы ужаснул меня. Она была до безобразия коротко подстрижена. Вокруг правого глаза виднелась синева, припудренная косметикой. Около левого уха – линия жуткого шрама, также припудренного косметикой.
   Мама увидела меня и по её щекам потекли слёзы. Она не всхлипывала, не шмыгала носом – как это она умела, демонстрируя другим свой горе и отчаяние, она плакала беззвучно.
   С воплем «Что???» я бросился к ней.
   И здесь произошло то, что, как говорят, будет стоять перед глазами и на смертном одре. Мама опустилась передо мной на колени. Обхватила мои ноги и стала бубнить «Прости, прости»
   Голова пошла кругом. Я попытался поднять маму с колен. Это удалось не сразу, мне было всего четырнадцать. Нет, наверное, не всего четырнадцать, а уже четырнадцать. Потому что мне в конце концов удалось поднять её и дотащить до дивана.
   В этот момент дверь снова распахнулась, и в дом зашли тётя Вера и дядя Степан
   Через минуту я знал всё. В Гатчине на маму напали бандиты. Её жестоко избили и отобрали деньги.
– Ты понимаешь, – говорила немногого успокоившаяся после таблетки мама, – у нас больше нет ничего. Нет дома, мы его продали. Нам негде жить. Нет денег – ни тех, что я столько лет копила, ни тех, что получили от продажи нашего дома. У меня нет работы и нет прописки. Из этого дома я уже выписалась, а прописываться больше негде. Мы на улице.
   Незадолго до этого я читал роман Мало «Без семьи», где были описаны скитания мальчика, оказавшегося на улице без средств к существованию. Я представил себя на его месте и мне стало не по себе.
   Дядя Степан начал успокаивать маму.
– Нет такого положения, из которого не было бы выхода. Что случилось, то случилось. Не плакать надо, а действовать. Так что садимся за стол, и намечаем…
   И когда мама не слышала, добавил:
– Предупреждал же её! Не вози деньги наличными! Бери чек!
Он повторял это несколько раз, наверное для того, чтобы я лучше запомнил и никогда не делал подобных ошибок.
   Итог обсуждений, продолжавшихся несколько дней, был скорбен. Меня было решено отправить к папе. Мама связалась с ним, рассказала, что случилось, и он тут же согласился.
   Мама начала искать для себя маленькую комнатушку.
Вещи решили распродать.
   Всё нужное мне – одежда, обувь и немного школьных принадлежностей вместились в чемодан и рюкзак. Распродажей своих оставшихся вещей я занялся сам. Мне это давало ощущение причастности к поиску выхода из той беды, в которой мы оказались.
Во мне внезапно открылась деловая хватка. Велосипед я привёл в порядок – он выглядел так, словно его только вчера купили – и продал за 25 рублей, исправную кордовую модель самолёта с двигателем в полтора кубика – за 15 рублей, и почти готовую модель планера класса А-1 за 8 рублей. Продал магнитофон и приёмник. Аккордеон «Вальтмейстер» всё чаще попадался нам на глаза, и я сказал маме:
– И его – тоже. Разбогатеем – купим новый. И не две четверти, а полный.
Дом я покидал со странным чувством – словно я подвёл черту под каким-то чрезвычайно важным этапом жизни. Расставание с нажитым было частью платы за начало новой жизни.

Глава 2

   Папа встречал меня на железнодорожном вокзале Харькова. Крепко пожал руку и забрал чемодан. По дороге напомнил, что его жену зовут Оксаной Михайловной, их дочке пять лет и зовут её Леся. Я буду жить с Лесей в одной комнате, и должен буду относиться к ней со всей ответственностью. Как любящий брат.
   Жена отца встретила меня настороженно, но без неприязни. Мне устроили экскурсию по двухкомнатной квартире, показывая, что где лежит. Привезенную одежду уложили в шкаф, напомнили, что при входе в квартиру, принято надевать тапочки.
   После частного дома с печкой и уборной во дворе квартира с туалетом, ванной и центральным отоплением показалась мне чуть ли не вершиной благополучия. Мама наставляла меня, требуя, чтобы я помогал, но какая помощь нужна там, где нет необходимости таскать воду, заготавливать дрова, топить печь? Мелочи.
   Леся первое время относилась ко мне с невероятной подозрительностью. Как-то раз, когда мы что-то обсуждали с отцом, она подбежала и, схватив его за ногу, словно добычу, произнесла с гордостью и хвастовством: «Мой папа!».
   Жену отца я не хотел – даже в уме, для себя - называть мачехой. Неприятное слово.  Мы согласились, что между собой я буду знать её просто Оксана, но на людях – непременно по имени и отчеству.
   К семье отца я привык быстро, и все тягостные события начала лета отошли на второй план.
   Я отводил Лесю в садик и забирал её оттуда, гулял с ней, и она вскоре прониклась ко мне любовью. Позднее, когда началась учёба в школе, она садилась возле стола и внимательно наблюдала, что я делаю, засыпая вопросами. Я терпеливо отвечал. Удивительно, но то, что приходилось уделять ей много внимания, меня совершенно не тяготило. Наверное, общение с ней стало воплощением моей бывшей мечты о братике или сестрёнке.
   Через неделю после начала занятий в школе отец повёл меня в ДСШ – Детскую Спортивную школу. Показал зал, в котором в два ряда стояли столы, за которыми были высокие стойки с рекламами тех или иных кружков. Фотографии довольных ребят и девочек с кубками в руках, на стадионах и в помещениях.
– Выбери, что тебе по душе, – сказал отец и вышел на улицу – покурить.
   Я замер. Неожиданно до меня дошло, что такую формулировку я слышал впервые. «Что тебе по душе». Никто прежде этим не интересовался. Мама сначала пыталась сделать из меня знаменитость, и это определяло кружки, в которые она меня запихивала. Потом мне говорили «Есть возможность» И вот впервые мне сказали - иди, выбирай.
   Я прошёл из конца в конец зала, осматривая стенды. Футбол, волейбол, баскетбол. Плавание, гимнастика, самбо. Фигурное катание, фехтование, настольный теннис.
   Я выбрал фехтование. Полагаю, что виноват в этом был Дюма.
   Подошёл отец, поинтересовался у тренера, что нужно приобрести для кружка? То, что шпагу покупать не надо, отцу понравилось. Наверное, не хотел тратить деньги и не хотел, чтобы дома хранилось холодное оружие, до которого может добраться Леся.
Было необычно, что отец никак не оценивал мой выбор. Ни хорошо, ни плохо. Маме бы этого хватило бы на несколько дней.
   В новый класс я влился без особых проблем. Сверстники хихикали по поводу Великих Лук, спрашивали с наигранной серьёзной миной: город назвали так потому, что там живут только великие люди? Я отшучивался, что не великий я человек, потому и уехал. О случившейся у нас беде я никому не рассказывал.
   Мама писала мне длинные письма странного содержания. Давала подробные и нелепые инструкции, как вести себя с новой женой отца и объясняла, почему я не должен обижать маленькую девочку, которая мне по отцу родная сестра.
   Её письма, как правило, я уничтожал сразу после прочтения. Я не боялся, что их содержание как-то отразится на отношении ко мне, но опасался, что если они попадут в руки папы или Оксаны, то их отношение к моей матери ухудшится.
   Учёба шла не просто. Были проблемы с украинским языком, были проблемы с зоологией, которую я невзлюбил с первого дня. Но на четвёрки всё-таки вытягивал. Лучше всего дела обстояли с математикой. Учительница математики, Вера Николаевна, обратила на меня внимание, и включила в группу учеников, которым она давала индивидуальные задания. Весной я впервые участвовал в городской олимпиаде по математике и занял второе место. Меня отправили на областную олимпиаду, но там я получил лишь поощрительный отзыв.
   Мама сняла в Великих Луках маленькую комнатку, по сравнению с которой бывший наш дом показался бы дворцом. Но к будущему году она что-то придумает, уверяла мама в письмах.
   Я закончил восьмой класс, июнь провёл в летнем спортивном лагере. Ничто не предвещало перемен, и я был готов остаться с отцом ещё на год.
   Но по возвращении из лагеря меня ждало письмо от мамы. Она сообщала, что у нас теперь есть квартира, то есть большая комната в коммунальной квартире в славном городе Пушкине, что под Ленинградом.
   Отец недоумённо пожимал плечами. Ему было непонятно, как ей удалось провернуть такое.
– Двадцатиметровая комната в квартире на две семьи – для Ленинграда это звучит почти фантастикой, – говорил отец. И, наклонившись к моему уху, говорил: – Если что-то пойдёт не так…Для тебя здесь всегда найдётся место.
   Квартира в небольшом переулке около бульвара Алексея Толстого меня поразила. Высокие - более трёх метров – потолки, просторный коридор, большая кухня с двумя газовыми плитами и двумя холодильниками по углам, туалет, ванная. Кроме нас, в квартире жила ещё одна семья – муж, жена и их взрослый сын, музыкант. Потом выяснилось, что у них есть ещё дочь, но она с семьей ждёт в Ленинграде, и приезжает лишь изредка. В десяти минутах ходьбы от дома станция электрички Царскосельский железной дороги. Полчаса до Витебского вокзала.
   Комната была меблирована, мама сказала, что мебель эту нужно беречь, у нас нет средств на покупку другой. Предупредила, что сосед часто играет на пианино, мы на это не должны обращать внимание. Тем более, что это не сложно – стены толстые, слышно плохо.
   Мама устроилась на работу в Ленинградский университет.
С помощью ширм и шкафа мне отгородили угол, в котором поставили кровать и письменный стол. Получилось очень даже уютно.
   Мама взялась за меня с прежней энергией. Объяснила мне, что если я буду слушать её и не наделаю глупостей, меня ждёт чудесная карьера. В Пушкине есть математическая школа, связанная с Ленинградским университетом. Успешное окончание школы гарантирует мне поступление в университет. К тому времени, когда я закончу университет, положение мамы на работе станет прочным, значимым, и она сумеет добиться, чтобы меня взяли в аспирантуру.
   Четырёхэтажное здание школы на бульваре Алексея Толстого, куда привела меня мама, было пропитано духом престижности и новизны. Пока завуч изучал мой дневник, аттестат за восьмой класс и те грамоты, что я привёз из Харькова, мама рассказывала о моей любви к точным наукам и о том, какие чудесные авиамодели я мастерил.
   На завуча мамины уговоры большого воздействия не имели, он лишь назвал дату экзамена по математике.
   Экзаменуемых было в тот день десять или одиннадцать человек. Нас рассадили по одному за стол и дали листок с двадцатью задачами.
   В первой задаче предлагали разделить что-то на ноль. Я поднял руку, подзывая учителя.
– Здесь опечатка, – сказал я ему. – Деление на ноль.
   Он остался почему-то недоволен.
– Никаких опечаток нет. Напиши, как ты считаешь правильным.
   Я понял – мой такой вопрос мог подсказать другим, что нас пытаются подловить. Меня не сумели, но, может, кто-то другой попадётся?
   Но спустя пару задач снова попался пример с подвохом. Треугольник, стороны которого имели длину 2, 3 и 5 см. Просили определить его площадь по известной формуле. Я рассмеялся почти вслух, так что учитель, ходивший между рядов, тут же подошёл ко мне.
– Что случилось?
– Если эти цифры верны, то это не треугольник…
– Пиши, что думаешь, – сердито сказал он и отошёл в сторону.
   Ни одна из задач не вызвала у меня затруднений.
   Так я стал учеником 9-Г, математического, класса 530 ленинградской школы.
   Но самым ярким событием начавшего учебного года стало знакомство с Лерой.
   Первый раз я увидел её 1-го сентября, когда мы, ученики 9-Г класса впервые собрались вместе. Но тогда я не обратил на неё внимания. В отличие от Инны, в которую я влюбился, едва только увидел, чувство к Лере возникло не сразу. Отсчёт можно начать с того момента, когда она подставила мне ножку.
   Урок физкультуры не состоялся, и все рванули на выход. Я почему-то задержался, и направился к выходу из спортзала последним. Но когда я проходил мимо пирамиды матов из-за них выдвинулась нога. Если бы я не был поглощён своими мыслями, то заметил. Но… Я растянулся во весь рост. А из уютного укрытия, где сидела на полу Лера, донеслось «Ой!». Она сидела, прислонившись спиной к какому-то снаряду, согнув ноги в коленях, и читала книгу. И именно в тот момент, когда я проходил мимо, она решила выпрямить ноги.
   Лера подбежала ко мне и тут же начала просить прощения, объясняя, что не видела меня, и потому так не вовремя выставила свои ноги…
   Я поднялся, потирая ушибленные места, глянул на Леру, глаза которой были наполнены слезами сочувствия, и что-то во мне сдвинулось.
– Прости меня, я случайно, случайно, – с отчаянием в голосе тараторила она.
   Я вздохнул и неожиданно для себя выдал:
– Один поцелуй, и я буду считать инцидент исчерпанным.
   Не знаю, как это в моей голове родилась такая фраза. Сказал и сам растерялся от неожиданности. Лера помедлила секунду, подошла ко мне вплотную и поцеловала меня в губы.
– Теперь я не сумею жить без твоих поцелуев, – прошептал я.
Её реакция была неожиданной:
– Дурак! – схватила портфель и умчалась.
   Но я сказал чистую правду. И Лера поняла это.
   Осень 1972 года запомнилась мне бесконечными прогулками с Лерой по паркам и музеям Пушкина. И целованием в укромных местах. Её мама, Ольга Леонидовна, работала экскурсоводом в Екатерининском дворце. Она проводила нас без билетов на территорию дворца, а иногда и устраивала для нас персональные экскурсии. Потом я провожал Леру до дома – она жила в пяти минутах ходьбы от меня.
   Мои частые прогулки с Лерой не остались незамеченными.
– Ты с ней поосторожней, – хихикали ребята из нашего класса, знавшие её, лучше, чем я. – У неё папа военный, там в доме все строевым шагом ходят. Если что не так, он тебе голову оторвёт.
   Я немедленно вспоминал фильм «Звуки музыки», где главный герой – фон Трап – командовал своими детьми, как солдатами.
   Инна почти всегда приглашала меня зайти, когда я провожал её до дома, и я не понимал, почему Лера ведёт себя иначе. Но однажды нас, долго прощающихся у входа в подъезд, застала Ольга Леонидовна.
– Чего вы стоите здесь? Зайдите домой!
   Поведение Леры сразу изменилось. Она схватила меня за руку и потащила за собой.
   Большая просторная квартира была примером образцового порядка. Каждая вещь была на своём месте. Снятую обувь обитатели квартиры тут же ставили на определённые места на обувной полке. Тапочки были выстроены в линейку. Мне тут же показали, где тапочки для гостей. В комнате у Леры был такой же порядок: книги занимали свои места на полках, тетрадки были сложены стопкой на столе, кровать была застлана. Впрочем, она тут же бухнулась на кровать, предоставив мне возможность усесться на единственный в комнате стул.
   Через десять минут нас позвали на кухню, где Ольга Леонидова накормила нас пирожками, которые мы запивали горячим какао. А затем вежливо, но твёрдо, напомнила нам, что пора делать уроки. Девочка не спорила, была приучена, что так надо.
   С тех пор Лера стала время от времени приглашать меня домой.
   Во время осенних каникул состоялось моё знакомство с её отцом.
   Мы с Лерой договорились пойти в кино. Я поднялся на второй этаж и позвонил в дверь. Я ожидал, что откроет уже собравшаяся Лера, но дверь открыл широкоплечий мужчина в форме. Я тут же бросил короткий взгляд на его погоны. Подполковник.
Он внимательно посмотрел на меня пронизывающим взглядом.
– Дима?
Я кивнул.
– Владимир Степанович, - представился он командным голосом и протянул руку для рукопожатия. Я тут же вспомнил недавний фильм «Офицеры».
   Через пару минут мы сидели на диване в салоне.
– Расскажи, откуда ты? – начал Владимир Степанович.
Я рассказал, что приехал в Пушкин из Харькова. Обычно расспросы на этом заканчивались. Но Владимир Степанович счёл мой ответ неполным.
– Так ты с отцом всего год жил? А до этого жил с матерью?
   Дальнейшее было похоже на одноактную пьесу под названием «Допрос партизана». Я пытался уйти от неприятных для меня вопросов, которые сыпались на меня градом, а он мастерски вынуждал продолжать рассказ.
   Лера, которая поначалу пыталась вытащить меня из цепких рук отца, теперь смотрела на меня с испугом.
– Значит, без жилья, без денег и без работы?
   Я старался представить всё, как почти что рядовую житейскую неурядицу, но с каждым моим словом отец Леры становился всё более мрачным. Наконец, вопросы иссякли, и он глубоко вздохнул.
– Ну парнишка, огребли вы по полной, да ещё с добавкой. Одно слава богу, что мать не убили. У нас за одну тысячу порешить могут. А ты не знала? – повернулся он к Лере.
   Лера отрицательно покачала головой.
– А ты спрашивала? – грозно спросил он.
– Я это никому не рассказывал, – вступился я за Леру.
– Понимаю. И я бы молчал. Спрашивать надо уметь, – он строго посмотрел на дочку. По его лицу было понятно – ругал без слов.
   Лера вышла из дома расстроенная.
– Почему ты ничего не рассказал мне?
– А ты бы рассказала?
   Лера замолчала. Наверное, пыталась поставить себя на моём место. Я очень надеялся, что она догадается, что я просто не хотел, чтобы меня жалели. Лера вдруг спросила:
– Ты знаешь, кем мой отец работает?
– Военный, – удивился я. Кем ещё может быть человек в форме?
– Он преподаёт в Академии военно-воздушных сил. Ты не видел, как он сжался, когда ты сказал, что ради нескольких рублей ты продал все сделанные тобой модели?
   Я не заметил. Интересно, как бы он среагировал на рассказ о том, что за год до этого мама ломала мои модели о край стола?
– Он сейчас много бывает дома, готовится к защите докторской. Защитится – полковника получит, – тут же похвасталась она.
   После кино мы долго гуляли, а потом она попросилась ко мне. Захотела посмотреть, как я живу. Я изо всех сил старался произвести на неё как можно лучшее впечатление. В три секунды подобрал всё то, что казалось беспорядочно брошенным, помня о порядке в её доме, и похвастался двумя висевшими на стенах рисунками – летящий орёл и старая крепость. Мама сумела сохранить их. Этим я окончательно покорил Леру. Объяснил ей, что сейчас я не рисую, нет времени – школа плюс фехтование, но бросать рисование не намерен.
   Затем я сделал чай, достал из шкафчика печенье, пытаясь представить себя гостеприимным хозяином.
   И тут появилась мама. Обычно раньше семи не появляется, а тут вернулась в шесть. Она ворвалась в комнату с вопросом – чья это куртка висит на нашей вешалке, но увидев Леру, замолчала, не договорив. Она смотрела на неё, как на непонятное явление, возникшее тогда и там, когда оно принципиально не могло произойти. Лера вскочила, и заговорила, что ей уже давно пора домой. Мама внимательно наблюдала за нами.
   Я бросился за Лерой, говоря маме, что я должен её проводить. Мама недовольно буркнула что-то вроде «Сама она дороги домой не найдёт?»
   По возвращению мама учинила мне настоящий допрос: кто это, зачем я пригласил её домой? Я рассказал ей, что это моя одноклассница, но это её не успокоило.
Её реакция меня удивила. В прежней жизни случаев, когда ко мне заходили друзья и одноклассники, включая девочек, было немало. Никакого неодобрения прежде мама не высказывала. Что случилось на это раз? Догадалась, что я влюблён в Леру? Но разве это плохо – любить кого-то?
   Лишь постепенно до меня дошло, что причиной такой реакции была обыкновенная ревность. От влияния, которое оказывали на меня прежние друзья, она могла отмахнуться. Здесь же – она поняла в одно мгновение – такое не пройдёт. Мама не хотела конкуренции. Мне оставалось с горечью сравнивать реакцию Ольги Леонидовны на моё появление в доме Леры, и реакцию моей мамы.
   Но, к моему счастью, Лера не приняла близко к сердцу неприветливость мамы. Она продолжила временами заходить ко мне, каждый раз говоря, что «на минуточку, не более»
   В один из дней декабря Лера на перемене подозвала меня и продемонстрировала билеты в театр имени Кирова на балет «Щелкунчик»
– Пойдёшь?!
– Конечно, – сказал я. Разве можно было в этом сомневаться?
– Ты не знаешь самого главного, – сказала она с лицом заговорщика. – Ты не знаешь, откуда у меня эти билеты.
   Не знал. Более того, мне это казалось несущественным.
– Папа принёс. У них в Академии временами распространяют театральные билеты, он взял специально для нас.
   Не знаю, кого это впечатлило сильнее –меня, или Леру. Для меня это было нормальным знаком внимания, для Леры – признаком того, что отец принимает и уважает её выбор.
   Зима, и последующая весна принесли немалые изменения. Мама теперь приходила домой или поздно, или очень поздно, оправдывая это какими-то подработками. Убеждала меня, чтобы я не ждал, а ложился бы спать.
   Но однажды она вообще не пришла. В двенадцать я засобирался спать, помня её обычное наставление «не ждать», и вдруг мне стало тревожно. Однажды она чуть не погибла. Откуда у неё уверенность, что другого нападения бандитов не может произойти?
   К двум часам ночи я понял – далее ждать бессмысленно. Пойти в милицию? Или? Что-то меня удерживало от этого. Я погрузился в воспоминания последних месяцев. В памяти всплыли те детали, на которые я прежде внимания не обращал. Тщательный подбор одежды и белья. Регулярные походы в салоны красоты вместо обычных парикмахерских. Боже, куда я смотрел?
   В три я задремал на диване. Принципиально не ложился в кровать.
Проснулся я от того, что щёлкнула дверь. В комнату вошла мама.
– Прости, – тут же начала она. – Я вчера вечером зашла к подруге, случайно попала на день рождения. Совершенно потеряла чувство времени, может вино подействовало. Но я же говорила тебе, что не нужно ждать…
– Мама, – тихо сказал я. – Ты была у подруги, или у друга?
   Она замерла. Вздохнула, прошла в дальний угол комнаты и села на стул. А я вспомнил фильм «Мама вышла замуж». Но тот парень, Борис, был совершенно не похож на меня. И ситуация была другая.
– Я хотела тебе сама рассказать, но очень боялась, что ты…
– Что я буду возражать?
   Она молчала. А я неожиданно понял, что теперь я – это её прошлое. А этот «друг» - её будущее. И что рядом с ним я всегда буду в проигрыше. Потому что она не планирует его переделывать, принимает таким, как есть. А я в её представлении то же, что глина в руках скульптора: надо лепить, чтобы не просто что-то получилось, а то, о чём она мечтает.
   Мама начала что-то рассказывать и объяснять. Сначала – о том мужчине, которого встретила. До меня доходили обрывки её слов, но я старался не слышать, мне очень хотелось заткнуть уши. Но потом я услышал такое, что почувствовал себя стоящим на краю обрыва. Или на проволоке над ареной цирка. Малейшая оплошность – и полетишь вниз.
   Комната, в которой мы живём – съёмная. Она не хотела огорчать меня, и потому скрыла это. Жильцы уехали на год, скоро вернутся, но она уже подыскивает для меня другую комнату, пусть не такую большую, но хорошую. Она будет приезжать – готовить, убирать, стирать. А на выходные я буду приезжать к ним. Но будет лучше, если удастся перевести меня в Ленинградскую школу-интернат номер 45 при ЛГУ. Это математическая школа для детей из Ленинградской области. У меня хорошие шансы попасть туда, она уже проверяла. Во-первых, мы прописаны не в Пушкине, а в деревне, что в десяти километрах от него. Во-вторых, моё третье место на областной математической олимпиаде в этом году – гарантия поступления в эту школу. Выпускники этой школы имею преимущество при поступлении в университет…
   Она продолжала рассказ, а у меня перед глазами было выступление Остапа-Сулеймана-Берта-Мария Бендера перед шахматистами из Васюков. И когда настал момент, соответствующий той секунде фильма, когда Председатель клуба в исполнении Савелия Крамарова свалился со стула, я напомнил маме, что мне пора в школу. Эффект был примерно тот же.
   В новой моей жизни было так: мама приезжала два раза в неделю – по средам и субботам. Готовила, стирала, убирала и всячески пыталась угодить мне. Я, наоборот, старался ничего не просить. Когда она спрашивала «Что приготовить?», я отвечал, что на её вкус. Или то, на приготовление чего нужно меньше времени.
   Я рассказал обо всём Лере, и она стала бывать у меня чаще. Временами она засиживалась до позднего вечера.
   Иногда она сидела рядом, порой забиралась ко мне на колени. Я обнимал её, прижимал к себе. Потом мы целовались. Я несколько раз пытался стащить с неё платье, но она одёргивала. Если она была в брюках или в джинсах, то я действовал иначе: расстёгивал их (она не возражала) и запускал руку под трусики. Она замирала, я медленно опускал руку всё глубже и глубже, пока она – каждый раз внезапно - не выдёргивала мою руку. Порой мы менялись, и она проделывала похожее со мной. Мне хотелось большего, но она не позволяла, и я про себя клял её родителей за строгое воспитание.
   Надо добавить, что после года, прожитого с отцом наши отношения заметно улучшились. Я ездил в Харьков каждые полгода. Но особый разговор - это наша с Лесей переписка. Писать она не умела, и начала рисовать письма. Она так и говорила: «рисую письмо». Рассказывала о том, что происходило с ней, что она видела, о чём размышляла. Сначала было смешно и занимательно, но постепенно каракули, выходившие из-под её карандаша, стали по-настоящему содержательными. Хотя их нужно было разгадывать. Такая игра мне нравилась, и я отвечал похожими рисунками. Мы стали договариваться об обозначениях, вроде таких, что две горизонтальные чёрточки обозначают движение, незамкнутое колечко – ожидание, треугольник обозначал беспокойство, три палочки в форме «П» - надежду. Наверное, так создавались иероглифы. Переписка рисунками продолжалась много лет, фактически мы разработали язык рисунков, который никто, кроме нас не понимал. В какой-то момент это сыграло роковую роль в моей жизни.
   В июле мы с мамой поехали в ленинградскую школу номер 45. Мама уже рассказала историю о том, как мы остались без дома в Гатчине, умолчав о некоторых моментах – я понял это по тем вопросам, которые мне задавали. Но главной была беседа с ответственным за приём новых учеников. У него была смешная фамилия - Башмаков. Я ожидал экзамена и обстоятельной беседы. Но он посадил меня рядом в пустом классе и задал один единственный вопрос, но столь оригинальный, что я помню его до сих пор.
 – В комнате три лампочки, а у входа в комнату три выключателя. Дверь закрыта. Каждый выключатель включает и выключает определённую лампочку. Как узнать, какую лампочку включает и выключает каждый выключатель, если открыть дверь и зайти в комнату можно только один раз.
   На столе лежал лист бумаги, и я быстро сделал рисунок комнаты, похожей на тот класс, в котором мы сидели. Нарисовал примерно такие же плафоны с металлическими рассеивающими кольцами. Нарисовал непомерно большие выключатели. Затем - Марка Ивановича у двери –маленький шарж. Тянул время. Ответ пришёл с последним штрихом. Я нарисовал схему.
   Он кивнул – принято. И вдруг спросил:
– Я могу взять этот листок?
– Конечно! – я был озадачен. Он был здесь главным, и мог позволить себе, что угодно. В следующую секунду моё эго взлетело под потолок: во-первых, я был зачислен в школу-интернат при ЛГУ, во-вторых, ему понравился шарж!
   Мама была полна решимости познакомить меня со своим «другом». Я мысленно называл его именно так, и дал себе зарок – стараться не обращаться к нему по имени. И не называть его иначе, как «Друг».  Долго отнекивался, и лишь, когда уже не оставалось иного, согласился.
   Среднего роста, средней внешности, средней полноты. Даже волосы его были какого-то неопределённого, среднего цвета - не брюнет, не шатен, не блондин. У него было серое пальто и такая же серая кепка. Встречаться со мной ему хотелось не более, чем мне – с ним. Просто он знал, что надо. Никуда не денешься.
   Классическая ситуация – когда все говорят одно, а думают другое. Мы любезничали и задавали друг другу вопросы, ответы на которые нас совершенно не интересовали.
   Друг жил вместе с мамой – ветхой старушечкой лет семидесяти или восьмидесяти на Васильевском острове. У них были две комнаты в коммунальной квартире – большую занимал друг, меньшую – его мать. В квартире жили четыре семьи, одиннадцать человек согласно прописке. Основное, что объединяло жильцов – ожидание реконструкции дома, которая должна была вот-вот начаться. Тогда всех расселят по отдельным квартирам. Неважно, куда – на Охту, или в Купчино – главное, у каждой из семей будет собственная отдельная квартира. Будущее переселение обсуждалось, как самое великое и значимое событие жизни, жильцы не скрывали радости избавлениях от тех, с кем они сейчас премило разговаривали.
   В последующие месяцы я приезжал к маме по субботам, обычно, к обеду. В это время Друга обычно дома не было. Трудно было понять, то ли он умышленно куда-то уходил, потому что не хочет встречаться со мной, то ли у него такой рабочий график. 
   Мама давала мне десять рублей в месяц на карманные расходы. Это давало возможность по выходным уезжать в Пушкин, к Лере. Бывали случаи, что я оставался ночевать у неё. Меня укладывали на диван в большой комнате и зорко следили, чтобы ночью я не перебрался бы к Лере.
   На поверку Владимир Степанович оказался гораздо более мягким и обаятельным, чем это казалось поначалу. Как в той песенке: «На лицо ужасные, добрые внутри».   Он не был ужасным, просто был строгим. Потому что военный. Мне это нравилось, я хотел быть в чём-то похожим на него. Владимир Степанович доставал нам билеты в театр, благодаря этому мы с Лерой посмотрели «Мольера» в БДТ, «Царя Фёдора Иоанновича» в театре Комиссаржевской, «Троянской войны не будет» в театре Сатиры и другие спектакли, названия которых я уже и не припомню. Однажды я тихонечко сказал Лере, что мне очень неудобно, что он тратится на билеты, может я ему буду отдавать деньги? Реакция Леры была неожиданной – она долго, почти до слёз смеялась. Я смотрел на неё в недоумении.
– Хорошо, что ты сначала спросил у меня. Если бы ты предложил ему деньги, он бы прихлопнул тебя, как муху.
   Однажды я случайно услышал обрывок разговора Ольги Леонидовны и Владимира Степановича.
– Что ты так с ним возишься?
   Я понял, что это обо мне. Напрягся. Следующие слова меня изумили:
– На человека похож…
   Дальше я не услышал. Что он имел в виду? Все мы люди. Очень разные, но люди. И каждый, независимо от его личных качеств, имеет право называться человеком. В известной повести Бориса Полевого лётчик Маресьев был назван «Настоящим человеком». Но это, как учили на уроках литературы, художественный образ, выражение, подчёркивающее определённые качества человека.
   В конце февраля, во время одного из моих приездов, Владимир Степанович неожиданно указал мне на диван в большой комнате и властным голосом сказал:
– Сядь. Поговорить надо.
   Голос у него был не такой, как всегда. Лера это тоже заметила, и, посмотрев на отца, словно спрашивая разрешения, устроилась рядом.
– Ты куда после школы собираешься?
   Мои планы ни для кого не были секретом. Разумеется, после школы-интерната при ЛГУ я собирался поступать в этот самый университет. Тем более, нас готовили к этому. Давали прорешать задачи с письменных вступительных экзаменов и устраивали то, что было похоже на репетиции устных экзаменов.
– У меня к тебе другое предложение. Иди-ка в нашу Академию. Если ты не знал, так рассказываю: уровень преподавания в Академии не ниже, чем в университете. Почти сто профессоров, триста доцентов. Но есть отличия. Первое – это условия проживания. Общежитие университета ты знаешь, а наше я тебе покажу. Сравнишь. Хотя сравнивать их – почти что курьёз. Далее. В университете стипендия копеечная, на неё прокормиться и одеться – задача непростая, у тебя прочного тыла нет. В Академии ты на полном гособеспечении. Паёк курсанта Академии военно-воздушных сил ты ещё потом будешь много лет вспоминать. Полное обмундирование – от носков до полушубков. Деньги на карманные расходы. По ситуации уже через два года можешь получить лейтенантские погоны и покинуть общежитие. Но самое главное – впереди. Распределение. Многие из выпускников Академии уходят работать в военные научно-исследовательские организации. И какие! Кстати, не только авиационного профиля. Есть такие темы, что их только военным доверяют. Там серьёзная наука. Тебе не надо объяснять – научные исследования, в которых заинтересованы военные, финансируются гораздо лучше, чем прочие. И ещё там адъюнктура – аналог гражданской аспирантуры. Как и на гражданке – адъюнктура бывает и очная, и заочная.
   В марте Академия будет проводить день открытых дверей – для тех, кто собирается поступать. Приходи, посмотришь, я тебя по всем интересным местам проведу.
   Владимир Степанович закончил и посмотрел на меня вопросительно.
   Он полагал, что такое предложение будет для меня сюрпризом! Но я уже думал об этом! У одного из моих одноклассников – Гоши - брат учился в этой академии. Гоша собирался последовать за ним. Но я не подал виду. 
– Нужно подумать…
– Вот так надо! – неожиданно воскликнул Владимир Степанович, повернувшись к дочери. – Даже когда тебе сулят золотые горы, не бросайся стремглав вперёд. Подумай сначала!
– Папа, золотые горы бывают только в сказках! – она схватила меня за руку и потащила меня в свою комнату.
– Понял? – она почти что затолкнула меня в комнату, сама же осталась у двери: закрыла её и прислонилась к ней спиной, словно готовясь дать отпор всякому, кто попытается зайти вслед за нами.
– Что понял?
– Что через два года ты станешь офицером, и мы сумеем снять комнату…
Я понял.
   Она уже всё решила.
Я буду учиться в Академии.
   Через два года мы поженимся, это та ситуация, при которой курсантов уже после второго курса выпускают в «большую жизнь» с офицерским званием (Они думали, что я не знаю). К тому времени её папа уже будет профессором и полковником, и поможет попасть в адъюнктуру.
   Успешная карьера, к которой всегда стремилась моя мать. Только по-другому. Мама, несмотря ни на что, оставалась романтиком. Ей казалось, что на социальном олимпе находятся артисты, музыканты, художники, поэты. Ей не удалось пробиться на эту вершину, и она решила положить жизнь на то, чтобы затолкнуть туда меня. Потребовалось немало времени, чтобы до неё дошло, что подобное ей не по силам. И ей словно подрезали крылья. Или с неё спали розовые очки. Она оглянулась и поняла, что для начала ей бы надо лучше или хуже, но устроить свою жизнь. Устройством моей она продолжала заниматься по инерции. Мне тут же пришла на ум механистическая модель: не просто изменить направление движения, если прежние 16 лет двигалась в одном направлении.
– Ты роковая женщина, то есть девушка. Делаешь со мной, всё, что хочешь. И у меня нет сил противиться этому. И желания тоже нет. Наоборот, я хочу…
   О том, чего я хотел в тот момент, рассказывать не стал. Думаю, она догадалась, поскольку мы стояли в обнимку у дверей как никогда долго.
   Мама узнала о том, что я подал документы в военную Академию – лишь в мае.  Потребовалась её согласие, поскольку учёба в Академии – это начало службы в армии, а мне ещё не было восемнадцати, и без разрешения родителей поступать туда я не мог.
– Как это? – растерялась она. – Почему? Ты же готовился в университет!
– Я передумал, – лаконично ответил я. – Уровень преподавания не хуже, чем в университете, но зато на полном госообеспечении. Тебе же проще будет.
– Димочка, дорогой, ты не понимаешь главного! Заботиться о детях, тратить на них силы и деньги – это же…не в тягость! Любая мама ради своего ребёнка готова на всё!
   Я вспомнил, как она топтала фюзеляж недостроенного самолёта. Если она заупрямится, то я напомню об этом. Сделаю так, чтобы об этом знали все. Сначала она ломала модели самолётов, которые я строил, а теперь не разрешает поступать в Академию военно-воздушных сил.
   Я протянул ей лист, на котором она должна была расписаться.
Это было подобие дуэли. Если я дрогну, снова примусь объяснять, уговаривать или требовать – это будет воспринято ею как победа, пусть даже не окончательная.
Мы замерли напротив друг друга. Не знаю, сколько времени прошло, но мама в конце концов не выдержала. Не глядя на меня взяла протянутый лист и быстро подписала согласие.
– Спасибо, – сдержанно ответил я.
   Я понял, что наши пути по жизни окончательно разошлись.


Глава 3

   В Академию я поступил легко. Экзаменаторы были настроены добродушно, у меня сложилось фантастическое ощущение, что они каким-то чудом чувствуют, что я знаю, а что – нет, и потому спрашивают только то, в чём я уверен. Последний экзамен был письменным, нужно было ждать результат, и многие нервничали, гадая – прошли, или нет? С нескрываемой самоуверенностью я заявлял, что не сомневаюсь в успехе. Даже Лера, которая в это время сдавала экзамены в Университет, поражалась моей выдержке. Сама она нервничала, и сдала экзамены хуже, чем могла бы, но всё равно поступила.
   Академия поразила меня необычайным разнообразием характеров курсантов. Мы были более разными, чем ученики той школы-интерната, которую я закончил. Умом я понимал, что это вовсе не странно, но не представлял, насколько разными могут быть ребята с одного факультета, с одной кафедры. Сюрпризом стала постоянная «борьба за место». Лучшее место в лекционном зале, в казарме, в библиотеке и даже в столовой, хотя полагалось сидеть на одних и тех же местах. Среди моих товарищей оказалось немало, как метко заметил Владимир Степанович – «отягощённых тщеславием». В какой-то степени и я «болел» этой болезнью, но не слишком сильно: мне нравилось быть в первых рядах, но это не было для меня главным. На лидеров обращали слишком много внимания, с них зачастую требовали больше, чем с других, и это мне не нравилось.
   Но я втянулся в новый для меня ритм жизни, и он меня не тяготил.
   В зимние каникулы курсантов отпускали по домам на две недели. Но мне оказалось некуда ехать. В конце декабря мама и её Друг (я принципиально не хотел называть его иначе) получили отдельную двухкомнатную квартиру около Парка Победы. Переезжали они, конечно, втроём: мама, Друг и мать Друга, то есть мамина свекровь. К свекрови мама относилась примерно так, как я к Другу, с той разницей, что ей приходилось терпеть – это у меня была возможность избегать встреч. Меня попросили помочь в переезде, и я отказался от идеи уехать в Харьков. В переезде я поучаствовал немного, ночевать на кухне, хоть и достаточно просторной по тем временам, мне не хотелось, и я возвращался к себе в казарму.
   На второй или третий день каникул я позвонил Лере сказать, что после обеда приеду.
– Не приезжай! – вдруг выпалила она. – Я сама приеду, когда можно будет.
И тут же повесила трубку.
   Что-то случилось. Я несколько минут ходил взад-вперёд по казарме, а затем быстро собрался и поехал.
   Из трёх комнат её квартиры две плюс кухня выходили на одну сторону дома, а третья, как раз Лерина, на другую. Я решил понаблюдать за её комнатой, хотя даже сам себе не мог объяснить, что я рассчитывал увидеть? Надеялся, что она именно в этот момент подойдёт к окну?
   Через десять минут я понял бессмысленность затеи: на курсанта в шинели оборачивались все, кто проходил мимо детской площадки, за которой я прятался. Я подошёл к дому и, выбрав момент, когда вокруг никого не было, бросил снежок в окно Леры.
   Никакой реакции. Возможно, её просто не было в комнате. Тогда я направился к ближайшей телефонной будке и позвонил. Решил, что ничего говорить не буду, мне просто было важно, чтобы ответила именно она. Буду имитировать треск и шум, для чего вооружился листком бумаги.
   Трубку сняла Ольга Леонидовна. На её «Алло» я усиленно зашуршал листиком бумаги. После второго «Алло» повесил трубку. Леры дома нет? Покрутился и позвонил Кате Ефимовой – девочке из нашего класса, которая дружила с Лерой с первого класса. Она оказалась дома. Тут же объяснила, что почти случайно. Я немедленно напросился к ней в гости.
   Сначала мы поговорили немного об учёбе – для приличия, а затем она в лоб спросила:
– Что-то с Лерой?
   Я взял с неё клятву молчания, и рассказал о самом странном разговоре из всех, которые были у меня с Лерой за два года.
– Может, у неё дома что-то случилось? – предположила Катя.
Я пожал плечами: всё может быть.
– Вот что: возвращайся в свою академию, а я, как освобожусь, схожу к Лере. Вечером позвони мне. Если будет что – расскажу. Не забудь потом на свадьбу пригласить.
   Я послушал её совета. Тем более, что у меня появилась мысль сходить на кафедру, где работал отец Леры. И удивился сам себе: почему мне это не пришло в голову раньше?
   Владимира Степановича я встретил около Академии. Он направлялся к метро. Думаю, он, поздоровавшись, хотел пройти мимо, но я остановил его нелепым вопросом: «Как у вас дела?»
   Он встал, как вкопанный. Ничего удивительного - прежде я никогда не спрашивал, как у него дела? Всегда было так: он у меня спрашивал, а я отвечал.
Он пристально посмотрел на меня.
– Что случилось?
   Я попытался его успокоить, но эффект получился обратным.
– Ты чего-то не договариваешь.
Я, конечно, отнекивался.
– Или ты провожаешь меня до метро, или немедленно идёшь в казарму.
– В казарму, – сказал я.
   Он посмотрел на меня тяжёлым взглядом.
– Завтра в десять чтобы был на моей кафедре. Ясно?
Голос такой, что поневоле скажешь «Так точно!»
   В девять вечера – время, о котором договаривался с Катей (с трудом дождался) – отправился к телефону-автомату, который был рядом с казармой. (Позвонить из Академии всегда было проблемой.) В обычное время к телефону не пускали – нечего болтать! – но во время каникул командование было более мягким по отношению к курсантам.
   Была очередь из таких, же как я курсантов, которым некуда было ехать. Пришлось ждать, пока аппарат освободится, лишь в половине десятого я сумел дозвониться.
– Была я у неё, – тут же поведала Катя. – Еле-еле выудила из неё что-то. Она с мамой поругалась. Из-за тебя. Мама с классическими приколами – мол нагуляешь ребёнка, и образования не получишь.
   Я не удивился. Видел изменившееся отношение ко мне со стороны Ольги Леонидовны. Неприятно, но не страшно. Лера характером ей не уступала. И папе – тоже. Под внешней мягкостью скрывался стальной сердечник.
   Утром следующего дня, в назначенное время, я был у дверей пятьдесят четвёртой кафедры. В Академии кафедры названий не имели, только номера. Все, конечно, знали, чем какая кафедра занимается. Но номер вместо названия позволял кафедрам трактовать их профиль весьма широко, из-за чего интересы кафедр иногда пересекались.
   Постучал и тут же вошёл. В большой комнате по случаю каникул сидели всего трое преподавателей.
– Разрешите войти?
   И тут же, повернувшись к Владимиру Степановичу, начал рапорт:
– Товарищ подполковник! По вашему приказанию…
   Он вскочил, досадливо отмахнулся от моего рапорта: «Отставить» и повёл меня за собой в смежную комнату. Там усадил за стол, а сам остался стоять у окошка, выходившего во двор Академии. Стал так, что словно хотел одним глазом наблюдать за тем, что происходит во дворе, а вторым – за мной.
   Сначала мне показалось, что он действительно наблюдает за тем, что происходит во дворе. Но потом я увидел шевелящиеся губы и сообразил – он что-то говорит «про себя». Спустя секунду сообразил – ругается.
– Товарищ под…
   Он не дал мне договорить. Резко повернулся ко мне.
– Заткнись со своим подполковником. Говорил же тебе – когда мы наедине, ни званий, ни Устава, ни субординации нет.
   Он выругался. Наверное, от этого ему стало легче, потому что он тут же сменил тон.
– Прости. Просто здесь я командир. А дома мною другие командуют.
Он сделал паузу и отвернулся к окну. Тот разговор был полон пауз.
– Понимаешь, я должен сказать тебе то, чего я совершенно не хочу говорить. Потому что я уважаю тебя. Потому что ты мне симпатичен. Потому что я вижу в тебе человека с будущим.
– Скажите, вам станет легче.
Снова пауза.
– Тебе нельзя больше появляться в нашем доме. – И тут же с поспешностью добавил: – Пока.
   Снова пауза. Если во время этих слов он смотрел на меня, то теперь уставился в окно.
– Валерия сказала маме, что хочет, чтобы на время каникул ты пожил у нас. Ну… Ты понимаешь… Вместе… Ну а Ольга Леонидовна… Она немного консервативна. Как и все мамы. Тут же вспомнила, что вам обоим ещё нет восемнадцати. Ну и дальше – как полагается, стандартные возражения, учёба, и так далее, догадываешься.
Он опустился почти до шёпота. И вдруг повернулся ко мне.
– Ну ты же знаешь Леру! У неё мамин характер! Такая же упрямая. Пригрозила, что уйдёт из дому. И ведь может, ты же её знаешь! Одно спасает – у неё денег на жизнь нет! И у тебя, слава богу, нет!
   Он спохватился, что снова говорит громко, командным голосом. Вернулся к шёпоту.
– Потерпите ещё полтора года! Получишь лейтенанта – и всё! Первые два курса самые главные, кто их одолел, доучится до конца. А ещё лучше, если подождёте два с половиной года. После третьего курса становится легче. Общеобразовательные предметы кончаются, только специальность, а это интересней.
   Он стал рассказывать о важности учёбы. И о том, что нужно уметь ждать. И об искусстве правильно выбирать время для любых поступков.
   Казалось, ещё чуть-чуть, и его взволнованная речь перейдёт в лекцию для одного слушателя.   А я с трепетом представлял, как поселился бы в комнате Леры. И как она с удовольствием и радостью от предвкушения любви вечером раздевается и юркает ко мне под одеяло. Она хочет этого! А я сижу здесь…
– Сегодня Ольга Леонидовна утащила Леру с собой на работу. Готова на цепь её посадить. И вот что я подумал: надо бы тебе на время исчезнуть. Скажем, уехать в Харьков, к отцу. Дай страстям остыть.  Оля успокоится, перестанет цепь для Леры мастерить. И Лера спустится с небес на землю. А там, насколько я знаю, телефон есть, будете перезваниваться. Оля об этом знать не будет. А через недельку-другую всё вернётся на круги своя.
   Он перестал называть свою жену по имени-отчеству, теперь и для меня она превращалась просто в Олю.
– Принимаешь моё предложение?
– Лера знает?
Он кивнул. И тут я выпалил, совершенно внезапно для себя, словно это прорвалось из глубины души минуя волю, разум и всё остальное.
– Передайте Лере, что я её люблю.
   Владимир Степанович уставился на меня. Затем его лицо изменилось, и я увидел, как мелко задрожал его подбородок. Он быстро справился с собой, вернувшись к своему обычному состоянию. Подскочил ко мне, обнял, затем крепко пожал руку.
– Подойди через час в учебную часть, я дам команду оформить тебе проездные документы. У тебя деньги есть?
– Есть, – поспешно сказал я. Не хватало только, чтобы он меня ещё и деньгами снабжал.
Через два дня я был в Харькове.
   Мои телефонные разговоры с Лерой не остались незамеченными, я лишь старался говорить не слишком долго, чтобы отец не получил астрономического счёта за междугородние разговоры. Но самый большой интерес к моим разговорам проявила Олеся. Она ухитрилась подсмотреть, как я звонил, и по крайней мере, дважды (может и больше, я не знаю) звонила Лере. Выясняла, когда Лера влюбилась в меня, каким она видит наше будущее, и попросила разрешения приезжать к нам, когда поженимся.
Лера позднее рассказывала мне об этом с восторгом. И спрашивала сама себя: «Неужели, и я в первом классе была такой?»
   Владимир Степанович оказался прав – Оля постепенно успокоилась. Первого апреля Лере исполнилось восемнадцать лет, и меня пригласили на день рождения. Было много гостей, и Лера подняла тост, содержание которого поняли не все. Она поблагодарила родителей за всё, что они сделали для неё и закончила категоричной фразой:
– Дальше – я сама.
   Посмотрела в упор на маму. Та поняла и опустила голову. Смирилась?
   После одержанной моральной победы Лера вела себя, тем не менее, осторожно. Летом, после сессии, она должна была либо поехать в стройотряд, либо отработать месяц бесплатно на ремонте одного из корпусов университета. На стройотряды мы смотрели с опаской, были очень велики шансы попасть на строительство Байкало-Амурской магистрали. Перспектива провести два месяца в тысячах километров от дома нас не вдохновляла. Но и на ремонт одного из корпусов университета она тоже не хотела. Тем более, что там денег не платили. Что-то искала, но что – для меня долгое время оставалось загадкой. Лишь в конце июня, когда мне уже нужно было уезжать в лагеря – летняя боевая практика для курсантов, она рассказала, что записалась на полтора месяца на археологические раскопки, которые будут вести студенты-историки. Раскопки будут производиться на территории Мирожского монастыря в Пскове.
   Родители Леры смотрели на неё квадратными глазами, а она взахлёб рассказывала им о почти тысячелетней истории этого монастыря.
   Я слушал эти рассказы осторожно. Что-то она не договаривала. Но что – я понять тогда не сумел, меня ждала поездка «в лагеря».
   Таким термином в Академии обозначали выезд на военную практику. Место, где мы в полевых условиях будем отрабатывать навыки, с которыми теоретически познакомились за год учёбы. Лагеря после первого курса были наполнены самыми простыми упражнениями, составлявшими так называемый «курс молодого бойца»: умение вести стрельбу в полевых условиях, маскировка, оказание первой помощи и многое другое, о чём слышали прежде лишь на занятиях.
   Самым памятным в то лето для меня оказалось знакомство с воздушной стихией. С одной стороны – жёсткая регламентация, когда каждый день и час расписаны, с другой – командование неожиданно позволило желающим познакомиться с воздушной стихией. То есть, познакомиться с азами парашютного спорта.
   Я вызвался, и не пожалел. Тот день, когда мне предстоял первый прыжок, запомнился мне до мельчайших деталей.
   Главным для меня было – сумею ли я преодолеть заложенные во мне природой инстинкты и самому шагнуть в бездну?  Или меня под улюлюканье товарищей будут выталкивать? А я буду цепляться за отполированные руками моих предшественников поручни.
   Тренировки, включавшие прыжки со стенда, представлявшего собой старый фюзеляж самолёта, установленного на столбиках в полутора метрах от земли, прошли успешно.  Мы отрабатывали автоматизм. Становишься в очередь, забегаешь в самолёт, надеваешь кольцо леера на перекладину. Пробежка по фюзеляжу, прыжок с высоты полтора метра, и снова бегом в очередь для следующего прыжка. Неужели автоматизм подавляет человеческие инстинкты? И на самолёте, в пятистах метрах от земли, я буду также проворно бежать по фюзеляжу и прыгать в открытый люк? Или остановлюсь?
   Более всего я боялся показать себя слабаком перед товарищами.
Но всё прошло гораздо спокойнее, чем я думал. Инструктор никого не торопил. Я подошёл к открытому люку и, стараясь не смотреть вниз, глянул на инструктора.
– Поправь левую пряжку, – скомандовал инструктор.
   Я скосил глаза на левую пряжку, пытаясь понять, что от меня требуется, прикоснулся к ней правой рукой. И тут же сильным толчком был выпихнут в пустоту.
Лента леера просвистела мимо лица, меня повернуло воздушным потоком, и тут же я услышал шуршание раскрывающегося парашюта. Ремни натянулись, свист ветра перемешался с шелестом парашютного шёлка. Ещё рывок – и всё вокруг меня замерло. Я висел в воздухе между небом и землёй.
   Ни с чем несравненная радость полёта. Чувство безграничного счастья. Никогда я не любил мир так, как во время этого парения. Я с восторгом смотрел на приближающуюся землю, поднимал голову, чтобы увидеть парашют, отыскивал глазами моих товарищей, также паривших между небом и землёй.
   После приземления я был готов бежать к самолёту ещё раз, чтобы повторить это несравненное ощущение, но… По плану мы должны были делать по одному прыжку в день, не более.
   За время лагерей я сделал пять прыжков.
   В конце июля лагеря закончились, и я убыл – в армии не уходят в отпуск или на каникулы, а убывают – в отпуск. Приехал к маме, переоделся в гражданку и тут же, дневной электричкой, уехал в Псков.
   Леру я предупредил о дате приезда письмом, отправленным «до востребования». Она успела ответить, что будет ждать каждый день, начиная с того числа, когда я обещал, с шести часов вечера и до… пока не приеду.
Странное дело: мне было важно только лишь приехать. Что будет потом – где я остановлюсь, чем мы будем заниматься – меня совершенно не беспокоило. По сравнению со встречей после полуторамесячной разлуки это было не важно.
   Я расспросил прохожих у вокзала, как дойти до почтамта. Оказалось, это недалеко, и я пошёл пешком – нужно было куда-то девать остававшиеся до шести время. Город показался мне уютным и спокойным, и я не торопился.
   У центральной почты – именно здесь Лера получала мои письма, отправленные «до востребования» - я остановился. И в ту же минуту обрушившийся на меня вихрь объятий и счастья чуть было не сбил меня с ног.
   Прохожие оборачивались, но нас это не беспокоило. Затем Лера схватила меня за руку и потащила за собой.
– Куда? – спросил я. Хотя мне было абсолютно всё равно.
– Увидишь!
   Через полчаса она привела к длинному старому деревянному дому. Мы зашли во двор, обошли дом, и оказались у слегка покосившейся пристройки. Движением волшебника Лера достала ключ, отомкнула дверь и протолкнула меня вперёд. Я оказался в маленькой уютной комнатке с большой кроватью, шкафом, столом и парой стульев.
– Это наша квартира! – гордо объявила она.
– Наша? – изумился я.
– Да! Я сняла её до конца лета!
   А далее Лера взахлёб рассказывала мне, как у неё родился грандиозный план – как увильнуть от отбытия студенческой повинности, и как сделать так, чтобы у нас оказалась возможность остаться наедине.
– В Ленинграде у нас такой возможности не было бы! С той стройки мне пришлось бы каждый день возвращаться домой, а здесь! Официально я живу в общежитии, письма мне шлют туда, секретность соблюдена.
   И она закружилась по комнатке.
   Мир сжался до размеров этой комнатки, и в этом мире существовали только мы, и никто больше.
   Первые дни мы почти не выходили из комнаты. Потом Лера вернулась к работе на раскопках – чтобы её не потеряли из виду. Вместе приехали и вместе с ними она должна была уезжать. Деньги за участие в этой исторической экспедиции не платили, и мы могли рассчитывать только на то, что привезли с собой. Я, к моему стыду привёз совсем немного – курсанты отпускных не получают, а просить у мамы было бы унижением. Так что жили, в основном, за счёт её денег. Она готовилась задолго, откладывая большую часть стипендии на предстоящую поездку. Питание было скромным: варили картошку, макароны, рис. Пару раз нам удавалось достать немного колбасы. Временами Лере удавалось утаскивать еду из столовой, где кормили (бесплатно!) приехавших на раскопки. Мы были счастливы, и на такие мелочи внимания не обращали.
   Много лет после этого при слове «монастырь» у меня в памяти всплывал образ покосившейся пристройки к старому деревянному дому.
   Вскоре после возвращения выяснилось, что родители Леры обо всём догадывались. Мама Леры даже собралась в Псков, но Владимир Степанович остановил – поздно.
   Следующие каникулы – зимние – я уже провёл в доме Леры. Именно тогда я ощутил глубину философии анекдотов, героями которых были тёща и зять. Проходит время, меняются люди, а проблема всё та же…
   Каким-то образом мои товарищи по учёбе узнали о том, что моя возлюбленная – дочка доцента с 54-ой кафедры. В мой адрес сыпались остроты, но насмешек почти не было. Благодаря хорошей учёбе и успехам в фехтовании (меня даже включили в команду факультета) я заслужил уважение товарищей.
   Лето 1976 было насыщено. Во-первых, мы с Лерой поженились. Свадьбу сыграли в квартире Леры. С «моей» стороны гостей было немного - пришла мама (без Друга), приехала тётя Вера с мужем, приехали отец вместе с Олесей, и несколько моих друзей. Я строго-настрого предупредил маму, чтобы она не делала кислой физиономии, когда будет общаться (скорее всего, по необходимости) со своим бывшем мужем. И вообще – не стоит упоминать о том, что они разведены. Леся, благодаря своему неукротимому характеру, оказалась в центре внимания.
   К моему большому удивлению, не я в нашей группе женился первым. Накануне сессии на несколько дней исчез Слава Пирогов – спокойный и немного замкнутый парень. Он был из Ленинграда, по выходным обычно отсутствовал – отпускали домой. Удивительно, что и куратор молчал, хотя и знал о предстоящей женитьбе Славы.
   Тем же летом мне досрочно, в порядке исключения, присвоили офицерское звание, и отпустили – как у нас говорили – «На вольные хлеба». Владимир Степанович, защитивший ещё в прошлом году докторскую диссертацию, получил наконец-то из Высшей Аттестационной Комиссии диплом о присвоении ему степени Доктора технических наук. И практически сразу получил должность профессора.
   Большой сюрприз – мы не ожидали – сделали для нас родители Леры – подыскали отдельное жильё. За недорогую по ленинградским понятиям цену – всего 35 рублей в месяц – нашли для нас небольшую комнату – десять метров - в коммуналке на Васильевском острове. Первый этаж, окна, выходящие на улицу, по которой гремят трамваи, высокие потолки, шестеро соседей (три семьи). Дом в 60-х годах прошёл капитальный ремонт, и квартира сохраняла чистый, опрятный вид. До Университета двадцать минут спокойным шагом, и, главное, нормальные соседи. Среди них выделялся Лука Кириллович, или, как мы его звали – дедушка Лука. Он занимал самую просторную из комнат. Нам тут же рассказали, что когда-то ему принадлежали две комнаты, обе – самые большие из имевшихся, но после смерти жены его «уплотнили», отобрав одну из комнат. В нашей комнатке до революции жила прислуга.
Ольга Леонидовна с долей сарказма выговаривала Лере, что та сейчас узнает, что значит быть «там», куда она так стремилась.
– Кончится еда, – с сарказмом говорила она, – звоните, мы с папой организуем экспедицию по спасению голодающих.
– Посмотрим, как вы в лейтенантское довольствие уложитесь, – в такт ей хихикал Владимир Степанович.
   Моё довольствие плюс стипендия Леры составляли двести рублей в месяц. Кроме того, обедал я в Академии. Тем не менее, нам еле хватало…
   Весьма быстро Лера стала демонстрировать свой характер. Не знаю, от кого она больше переняла – от матери, или от отца – но стало ясно, что спорить с ней, если не бесполезно, то, по крайней мере, очень сложно. Но было то, во что она совершенно не вмешивалась – моя служба. Это было для неё своего рода «табу». Слова, вроде: «У меня дежурство» принимались как команда к немедленному исполнению. Этот островок моей абсолютной независимости (от неё) хорошо помогал при мелких конфликтах, которые порой возникали.
   Я пытался сравнивать её со своей мамой, и не получалось. Я не мог представить свою маму девятнадцатилетней. Пытался, но не получалось. Мешал накопленный опыт жизни с мамой.
   В редкие вечера, когда я оказывался один (Лера временами задерживалась в библиотеке или у подруг), заходил дедушка Лука. Он был одержим идей палеоконтактов, то есть полагал, что в прошлом землю посещали инопланетяне. Материалы из газет и журналов он вырезал (если можно было) и наклеивал в простенькие альбомы для рисования. Когда нельзя было вырезать – переписывал. Я и прежде встречал людей, одержимых верой в инопланетян, но дедушку Луку отличал системный подход. Он не только каталогизировал все собранные сообщения, но и оценивал их достоверность, по разработанной им же методике. В отдельной тетради у него были собраны свидетельства о встречах с инопланетянами, которым он присвоил высший уровень достоверности.
– Главное, ¬– говорил он. – не убеждать себя в том, что «такого быть не может». Оставайся открытым для всего нового, даже если оно невероятно. Такая информация будет поступать прежде всего к военным, и ты – если будешь смотреть на мир непредвзято – сумеешь оказаться в числе первых, кто столкнётся с иным разумом.
Его рассказы были интересны, и я, хоть и не верил во всякие «летающие тарелки», дал себе слово никогда не использовать выражение «такого быть не может».   
   Подошло время выбирать специализацию. Судьбу решила моя работа в НТО.
В военно-учебных заведениях, так же, как и в гражданских, существовали НТО - научно-технические общества. Небольшие коллективы, в которых мы под руководством преподавателей выполняли не слишком сложные научные работы. Кафедры получали заказы на проведение исследовательских работ, назначали ответственного преподавателя, а тот уже подбирал себе курсантов, способных, по его мнению, добиться результатов в предложенном исследовании. К одной из таких работ привлекли и меня.
   К середине семидесятых годов количество спутников и их частей (мы использовали термин – фрагментов) достигало тысяч. Нужно было с помощью радиолокаторов обнаруживать их, определять параметры движения, размеры, форму и массу объектов, прогнозировать изменения параметров полёта, а также информировать о возможных столкновениях спутников.
   Меня привлекла специализация – «Селекция движущихся объектов». Впрочем, не только участие в НТО было тому причиной. Руководил этой кафедрой профессор Богуславский Владимир Иосифович, который превращал скучную с виду дисциплину в увлекательное расследование.
- Допустим, - говорил он, - вы в течение пяти секунд наблюдали низко над горизонтом – всего десять градусов – новый объект. Успели определить, что он снова предстанет перед вами через 88 минут. Подождали, и – бац! Вылетают пять объектов. Что это значит? Тот, что вы видели прежде, распался на части? Или один из этих пяти – это ваш? А, может, это совсем другие?
Он требовал от нас всё новых и новых догадок. А потом вдруг останавливался:
- А для чего это я рассказал вам про десять градусов? Думаете, так просто?
   Доска постепенно покрывалась матрицами состояния, и он плавно переходил от почти детективного расследования к математике.
   Профессор Богуславский имел низкое для заведующего кафедрой звание – подполковник. «Знающие» курсанты (всегда среди курсантов и слушателей есть те, кто знают о происходящем в стенах нашего учебного заведения больше других) хихикали – «Это потому, что он Иосифович». Намекали на то, что он еврей.
   Я слышал, и не раз, что евреев в Академию не принимают: ни как преподавателей, ни как курсантов. Сначала я относился к этому с недоверием. Потом понял – это жестокая реальность нашего времени. Но, как говорят, нет правила без исключения. Именно таким исключением оказался Богуславский. «Знающие» объясняли это тем, что он пришёл в Академию очень давно, когда ещё такого ограничения не было, и его решили не трогать. Но чтобы хоть как-то продемонстрировать (перед кем?), что к евреям особое отношение, ему двадцать лет не повышали звание. Так он и в отставку вышел подполковником, как раз в тот год, когда я закончил учёбу.
   Именно с подачи Богуславского я начал работать в одной из лабораторий кафедры.
Однажды лаборатория, в которую я пришёл для работы над проектом, оказалась закрыта, и мы вместе с Колей Рыженко – моим товарищем по работе – остались ожидать в «предбаннике» - комнате, из которой был вход в лабораторию.
   Я достал непрочитанное письмо от Леси и стал его изучать. Это письмо было написано на языке символов, который знали только мы, и на расшифровку его требовалось время.
   За этим занятием и застал меня руководитель работы доцент майор Борташ. Он мельком взглянул на письмо и полез в шкаф за какими-то бумагами. Спустя минуту он снова глянул на меня и на его лице появилось недоумение.
– Что замечательного в этих рисунках? Ты прямо поедаешь их глазами.
   Я размышлял: сказать или нет? Победила симпатия к этому преподавателю. Он обладал редким для прослужившего пятнадцать лет в армии чувством юмора и относился к нам, курсантам с уважением и любовью. Всегда говорил на равных.
   Я объяснил, что это письмо, присланное мне сестричкой. Когда-то мы разработали собственное иероглифическое письмо – она ещё не умела писать – и пользуемся им до сих пор. Прикольно.
– Ты можешь привести пример расшифровки какой-нибудь фразы?
Я показал на символы:
– Вот это символ школы. Вот этот знак указывает, что речь идёт о том, что произошло в школе. Вот это – символ борьбы, драки. А вот…
   Леся рассказывала, что подралась с мальчиком, который её обзывал. Побила его. Папу вызывали в школу. Он возмущался, соглашался с учителем, обещал наказать. Но по дороге домой сказал, что она поступила правильно.
   Майор смотрел то на меня, то на лист. На лице его было написано такое изумление, что я еле удерживался, чтобы не рассмеяться.
– Тебе фамилия Кнорозов о чём-нибудь говорит?
В то время мне эта фамилия ничего не говорила.
– Кнорозов разгадал письменность майя. Иероглифы майя он разделил на несколько групп –постоянные, или обладающие определённым смыслом, и переменные, определяющие грамматическое построение фраз. Предложение «Охотник убил волка» должно быть построено так, чтобы было ясно и понятно – кто кого убил? Возможны варианты. Есть языки, где это достигается порядком слов, в других используются префиксы или суффиксы, в-третьих дополнительными артиклями.
– Это похоже на письменность майя? – изумился я. За изумлением проглядывала гордость. Мы с Лесей придумали то, что эквивалентно письменности одного из самых загадочных народов! Начала, конечно, Леся, но мой вклад был не меньшим.
– Нет, конечно. Но подход…Вы ещё не изучали криптографию? Вы могли бы…
   Он неожиданно осёкся. Затем посмотрел на листок так, что мне стало понятно: он хочет изучить его. Но мне вовсе не хотелось раскрывать перед кем бы то ни было секреты нашей с Лесей переписки. И он это понял.
– Сколько лет вашей сестре?
Я ответил. На его лице изобразились тяжкие душевные терзания.
– Я не настаиваю, но если во имя науки вы могли бы дать мне этот листок на несколько дней… Я обязуюсь хранить в тайне не только содержание этого письма, но и используемый код. Вполне возможно, что использованная система построения текста уникальна. Это может повлиять на ваше будущее.
   Он хотел добавить ещё что-то, но внезапно замолчал. Пауза оказалась столь многозначной, что я понял – овчинка стоит выделки.  Симметричные криптосистемы, в которых для шифрования и дешифровки информации используется тот же самый ключ – это лишь сегодняшний день. Информационные потоки растут, и завтра потребуются новые подходы.
– Хорошо, – сказал я. – Но…
   Борташ понял. Я не хотел, чтобы Рыженко был свидетелем нашего разговора. Он открыл лабораторию, впустил в неё Николая, а меня увёл на кафедру.
   Спустя пару дней меня после занятий остановил Владимир Степанович.
 – Мне вчера майор Борташ кое-что рассказал. Для начала объясни – почему такие вещи я узнаю от других?
– Какие вещи? Детская игра. Борташа заинтересовала детская игра. Много лет назад Леся захотела переписываться со мной, ещё до того, как она узнала, что такое буквы. Вот и полились письма из рисуночков. Постепенно мы эту олесину письменность усовершенствовали.
Владимир Степанович задумался.
– Какова степень участия Олеси?
Я фыркнул.
– Степень участия? Неформальный процесс, ответа нет. Давайте считать, что пятьдесят на пятьдесят. Чем этот листок заинтересовал Борташа?
– Подход. Нестандартный подход. Тебе нужно заняться этим поглубже. Я помогу.
Помощь была своеобразной. Они – Владимир Степанович и Борташ пошли к декану факультета и мне в программу учёбы в индивидуальном порядке добавили курс криптографии. Так что нагрузки мне прибавилось.
   А на следующий год, с подачи того же Борташа, меня зачислили в группу изучения китайского языка.
   Нас было всего шесть человек – слушателей разных факультетов и специальностей. Занятия вёл Игорь Львович Янов. Занятия он начал с рассказа о себе. На четверть – китаец (по его внешности это было незаметно), фамилия его дедушки была Ян, после переезда в Советский Союз изменил фамилию, превратив её из «Ян» в «Янов».  Рассказал, что его отец был близко знаком с Мао Цзэдуном. Впрочем, при всей его словоохотливости, если не болтливости, он не переступал некоторой, только ему известной черты. Мы, например, так и не узнали: штатский он, или военный. На занятия он всегда приходил в гражданском.
   Он энергичной походкой заходил в наш класс, ставил портфель на стол, и с широкой улыбкой говорил:
– Нимен хао!
Мы дружно отвечали:
– Ся ву хао!
   Ни разу он не нарушил традиции, сложившийся с первого же дня.
   В его занятиях не было никакой академичности, временами уроки превращались в игру, в которой он принимал участие наравне с нами. Мы быстро узнали, что нет необходимости выучивать многие тысячи иероглифов («пятьдесят тысяч иероглифов, что есть в китайском языке, не знают даже профессора» – говорил он) и что состоят они из одних и тех же элементов, которых менее сотни.
– Когда ваше понимание перейдёт на подсознательный уровень, – говорил он, – вы начнёте понимать смысл даже незнакомых иероглифов. Две вертикальные прямые, откидная влево, обратный цикл – что это?
   Мы разгадывали новые иероглифы, как кроссворды.
   Мне очень нравилось пересказывать содержание уроков Лере. Происходившее с иероглифами казалось мне каким-то волшебством.
¬- Смотри, - показывал я. – Вот этот иероглиф означает «рот». Я пишу его три раза. Угадай, что получится?
Поначалу Лера пыталась отгадать. Пять, шесть, семь попыток – и все неудачные. Я требовал, чтобы она сдалась, но Лера отступать не привыкла. Чтобы игра не переросла в конфликт, отступать приходилось мне.
- Три иероглифа «рот», расположенные два внизу и один на ними означает «товар» - с гордостью отвечал я.
- Это апофеоз абсурда! – возмущалась она.
- Почему же? Чтобы прокормить много ртов нужно купить товар в ближайшем магазине, - по примеру Игоря Львовича я строил мосты между иероглифами.
Лера фыркала.
- Зачем тебе китайский, если уже решено, что ты будешь заниматься слежением за космосом?
   Но я был романтиком, и мечтал попасть в разведку. Не агентурную, конечно – этим другие занимаются, а техническую. Например, перехватывать и расшифровывать обмены информацией между землёй и космосом. Приход Дэн Сяопина к власти заставил нас поверить в перемены в Китае. Я рассуждал так: Китай несомненно будет форсировать космические исследования, и, стало быть, у нас возникнет потребность в специалистах по космическому радиоперехвату, знающих китайский. Тут-то и вспомнят обо мне. Я буду в первых рядах, и это гарантирует мне успешную карьеру.
Тогда я не мог представить, насколько владение китайским изменит мою жизнь…
   Распределили меня на станцию слежения за спутниками под Москвой.


Глава 4

   Из огромного и шумного Ленинграда мы перебрались в уютный городок под названием Ногинск-9 в шестидесяти километрах от Москвы. Название «Ногинск-9» было выбрано для введения врагов (под этим общим термином мы подразумевали, в первую очередь, американцев) в заблуждение. Ногинск-9 и город Ногинск разделяли многие десятки километров. По замыслу инициаторов такого именования военного посёлка враг, то есть шпион, будет искать 9-ый район в городе Ногинске, и не найдёт… Начнёт спрашивать в 9-ом отделении связи, и…  тут-то его и сцапают.
Организация, куда меня распределили, называлась «Центр Контроля Космического Пространства». Сокращённо – ЦККП. В неофициальной обстановке название сокращали до ЦК. Многим нравилось говорить «Я работаю в ЦК». Никаких насмешек. Впрочем, чаще говорили о воинской части 72715.
   Мне выделили однокомнатную квартиру на верхнем этаже пятиэтажного панельного дома на улице Гагарина. Квартира считалась служебной, была записана за воинской частью. Переводят в другую часть – освобождай квартиру. Состояние её было сносным, от прежних жильцов осталась кое-какая мебель.
   Лера ехала без особого удовольствия. До последнего дня надеялась, что я останусь в Ленинграде. Ещё более поражалась и даже возмущалась Ольга Леонидовна. Правда, её гнев обрушился не на меня, а на мужа, который не посодействовал тому, чтобы я получил распределение поближе. Он убеждал её, что его возможности не безграничны, а во-вторых, меня направляют в организацию, занимающуюся серьёзной наукой. Оттуда попасть в адъюнктуру будет гораздо проще, чем из иного места. В-третьих, это место идеально сочетается с полученной специальностью.
   В первых числах сентября доверху нагруженный «Москвич» Владимира Степановича привёз Леру в Ногинск-9. Подъехал почти вплотную к подъезду.
   Далее соседи с нездоровой ухмылкой наблюдали, как полковник и старший лейтенант таскают чемоданы и узлы на пятый этаж. В нас узнавали новичков. Местные для таких дел вызывают солдат.  Лера была уже на пятом месяце, ей строго-настрого запретили прикасаться к тяжестям. 
   Лера занималась обустройством дома – мы решили, что ей и нечего пытаться найти какую-либо работу, а я пытался на практике использовать полученные за годы учёбы знания.
   В конце декабря Лера уехала в Ленинград. Рожать она решила там. У родителей ей не надо будет ни о чём заботиться, она может рассчитывать на помощь мамы и бабушки, жившей неподалёку. Не нужно будет таскать коляску с пятого этажа вниз и обратно. Я буду приезжать при каждой возможности.
Родила она 11 января – я узнал об этом из телеграммы, которая была вставлена в щель между дверью и косяком. Мне сообщали, что у нас девочка.
   В части мне позволили взять недельный отпуск, и я умчался в Ленинград.
Владимир Степанович с порога обнял меня с такой силой, что едва не сбил мне дыхание.
– Он внучке радуется больше, чем в своё время радовался дочке, – тут же прокомментировала Ольга Леонидовна.
   Леру ещё не выписали, и тесть тут же потащил меня в кухню. Достал из холодильника бутылку «Посольской» и тут же выдавил в неё лимон.
– Мы же с тобой офицеры! – напомнил он. – Вспомним аристократическое прошлое нашего сословия. Пить надо так, чтобы об этом было приятно вспомнить.
   Я был озадачен такой переменой. Тесть для меня всегда был примером рассудительности и умеренности. В прежние времена он говорил, что пить надо так, чтобы на душе стало приятно, и не каплей больше. Верно говорят, что внуков любят больше, чем детей – после того, конечно, как появляются и те, и эти.
Ольга подавала нам еду, но к нашему торжественному ужину не присоединилась.
   На следующий день мы забрали Леру из роддома. В тот же день мы объявили, что выбрали для дочки имя Снежана. Повлияли обильные снегопады в то время.
Спустя неделю я уехал, оставив жену и дочку на попечение её родителей. Вернулась она ко мне через три месяца и началась у неё – как она сама говорила –жизнь на два дома. Пару месяцев со мной, пару месяцев – с родителями. Первые несколько отъездов я воспринимал спокойно – маленький ребёнок, ей тяжело. Чего только стоит затащить коляску с ребёнком на пятый этаж! Потом моё отношение к её частым переездам стало меняться. К родителям ездят в отпуск, можно ещё раз посреди года, но также часто! Вокруг меня было полно офицеров с семьями, я видел, что ни у кого из них жёны не исчезают из дома со столь завидной периодичностью. Лера жаловалась, что в Ногинске ей скучно, пойти некуда. Даже если в местном доме офицеров и есть что-то, то всё равно пойти невозможно – не с кем оставить Снежану. И, наверное, считала дни, когда мне можно будет подать рапорт с просьбой о переводе в Ленинград. Об этом должен был позаботиться Владимир Степанович.
   Лера относилась к моим занятиям китайским языком скептически. Как-то незаметно моя служба оказалась в сфере её интересов, но весьма специфическим образом: всё происходившее со мной или вокруг меня стала оценивать с одной точки зрения – способствует это моему продвижению, или препятствует?
– Твоё знание китайского никак не повлияет на продвижение по службе, – говорила она. – Может даже случиться обратное: посмотрят, что ты знаешь китайский – и пошлют в какой-нибудь Благовещенск, поближе к Китаю.
Я обычно высмеивал такие опасения.
– Ну, если там постоят центр, подобный нашему – скажем, Благовещенск девять – то я с удовольствием поеду. Ты не представляешь, какая там замечательная природа. Леса, горы, реки. Медведей полно. И даже уссурийские тигры заходят…
   Лера, конечно, злилась.
   Чтобы её успокоить, я записался на академический экзамен по китайскому языку. Это не мелочь, военным доплачивали за знание языков. Хотя и тут она нашла повод поворчать: я так много трачу на частные уроки, что их никакая прибавка не компенсирует.
   Экзамен был назначен на 11-ое ноября.
   Я приехал в Москву утренней электричкой и на вокзале был тут же оглушён невероятной новостью: умер Брежнев.
   Это удивительно, но у меня было такое ощущение, что началась новая эра. Я ещё не знал, что будет дальше, но понимал – произойдёт то, о чём я и не мечтал.
Так и случилось. Хотя смерть Брежнева была ни при чём.
   Двенадцатого ноября меня в ЦККП ошарашили странной новостью. Вчера на орбите высотой 610х980 километров был обнаружен спутник, данных о запуске которого не было. Подобные случаи не так уж редки. Военные не любят афишировать свою деятельность. Необычность случившегося была в ином: его обнаружил новый радар, работавший в сантиметровом диапазоне. Старые, работавшие в метровом диапазоне волн, его не видели. Объект был крупным, площадь радиоотражающей поверхности оценили в десять квадратных метров.
   Мы его обозначили 1982-Л607.
  Непонятным и от этого раздражавшим нас было то, что никто не мог объяснить, зачем покрывать спутник радиопоглощающим покрытием? (Не было иного объяснения тому, что объект не виден в метровом диапазоне волн, но виден в сантиметровом). Это не самолёт, который в условиях воздушного боя постоянно меняет параметры движения – направление, скорость, и старается изо всех сил скрыть это. Параметры орбиты спутника неизменны, их можно с лёгкостью рассчитать на год вперёд. Ну, кроме тех случаев, когда он совершает маневр, но спутники маневрируют очень редко, обычно только при переходе с орбиты выведения на рабочую.
И тогда шёпотом начали говорить, что это, наверное, инопланетный космический корабль. Звучало абсурдно, но многим понравилось. Первый, кто высказал это предположение, сказал такое, наверное, шутки ради. Но потом шутливость исчезла.  Чем более мы собирали информацию о нём, тем меньше оставалось места для шуток.
– Не будем торопиться с выводами. Посмотрим, как он будет себя вести, – говорил начальник смены, майор Серов. – Если он будет вести себя необычно…
   И тут же велел не распространять непроверенные слухи. Этим объектом займутся те, кому положено.
   «Те, кому положено» - это был НИИ-4, который имел собственный центр управления полётами, и который мог направить к непонятному объекту один из имевшихся у них в распоряжении спутников контроля.
   Образно говоря, те сутки, которые мы находились в неведении, можно было назвать временем, когда мы общались шёпотом.
   Объект «607», как мы говорили для краткости, вёл себя тихо, ни с кем информацией не обменивался, маневров не выполнял, и страсти улеглись. Все понимали – пока не будет накоплено достаточное количество информации, ничего не прояснится.
   А затем объявили, что «Объект 607» – наш, и велели это не обсуждать. Никто, конечно не поверил – к нам оперативно поступает информация о всех наших запусках, включая испытательные и военные. Мы мгновенно сообразили, что это сообщение для наших зарубежных коллег-конкурентов, в первую очередь американцев. Они, несомненно, также заметили этот объект, и нужно было сбить их интерес.
   А я вспомнил дедушку Луку. Интересно, этот объект попал в его поле зрения?
Постепенно разговоры о том, что «607» – инопланетный космический корабль стихли. Сенсация не состоялась. Думая об этом, я прибавлял слово «пока».
   В последних числах декабря меня вызвал к себе Фёдор Ефремович Озеров, начальник центра.
   Помимо начальника в кабинете был ещё незнакомый полковник. Стулья были расставлены так, что я оказался точно напротив гостя. Это меня насторожило.
– Как прошёл экзамен по китайскому? – подчёркнуто любезно спросил Фёдор Ефремович, едва я уселся на стул.
   Я тут же подумал о станции радиолокационного контроля Мишелёвка в Иркутской области, оснащённой мощной РЛС типа «Днепр» с дальностью обнаружения до 4 тысяч километров. Покрывает почти весь Китай. По нашему ЦК одно время ходили слухи, что хотят послать кого-нибудь туда в длительную командировку – для передачи опыта. Не меня ли хотят отправить туда, ссылаясь на моё знание китайского, как повод?
– Хорошо, – неопределённо ответил я.
– Полковник Телега из космического ведомства, – начальник спохватился, что не познакомил меня с гостем.
   Если из космического ведомства, то явно не о Мишелёвке пойдёт речь. Телега буквально ел меня глазами – изучал. Для чего?
– Мне немного рассказали о вас, – начал Телега. – Вы успешно выполнили в академии курс криптографии, а затем выучили китайский. И даже интересуетесь диалектами.
Сказанное не было вопросом, и я молчал. Пусть этот Телега расскажет побольше, чтобы мне было легче понять, чего он желает (мне смешило и раздражало, что работник космического ведомства носит фамилию Телега).
   Не дождавшись моей реакции, Телега продолжил:
– Что вас подвинуло заниматься китайским?
   Я не люблю подобные вопросы. На мой взгляд, они свидетельствуют о примитивном мышлении. Типа – люблю копировать других. Увидел или услышал, что кто-то изучает, и самому захотелось. То, что путь к подобному решению может быть витиеват и сложен настолько, что невозможно, какое из предшествующих событий оказалось решающим, им в голову не приходит. Тем более, что о моих с Олесей письмах мне никому рассказывать не хотелось. Это только наше. Но Телега был не первым, кто задавал подобный вопрос, поэтому у меня было наготове более или менее приемлемое объяснение.
   Я поведал ему вариант, ориентированный на людей с примитивным мышлением, затем вопросительно посмотрел на Фёдора Ефремовича. Он понял.
– Богдан Захарович, давайте без вступлений.
   Телега сказал «Гм-м», и вытащил из папки, что была у него в руках, листок и положил его передо мной.
   Две строки иероглифов. По шесть в каждой строке.
– Это лишь похоже на китайский, – тут же сказал я.
– Почему ты так думаешь? В китайском языке десятки тысяч иероглифов. Ты знаешь все?
– В этих иероглифах сравнительно небольшое количество элементов, и среди них я не вижу ни одного радикала. Нет типичных для традиционного письма вертикальных или горизонтальных чёрточек.
   Как на экзамене! В билетах был вопрос про радикалы: сколько их, как использовать? Я продолжил:
– Но в двух представленных иероглифах есть двойная вертикальная черта. Возможно, это подсказка. В прошлом на территории Китая было немало народов с иероглифической письменностью, напоминавшей китайскую: киданьская письменность, маньчжурская, тибетская, дунба…
   Мне стало смешно, и я еле сдерживался. Телега прикатился сюда, чтобы послушать лекцию про китайскую письменность? Не ошибся ли он адресом? Я уже хотел сказать, что могу порекомендовать знатока китайских письменностей из МГУ, но Озеров опередил меня.
– Мы восхищены вашей эрудицией, но собрались здесь совсем по другому делу. Дело в том, иероглифы, которые ты видишь перед собой, срисованы с «Объекта 607», над котором вы столько хихикали.
– Это китайский аппарат? – ахнул я.
– Возможно. Один из наших разведывательных спутников сумел сблизиться с этим объектом и сделать серию фотографий. Качество невысокое, расстояние в момент съёмки было очень большим, но кое-что разобрать сумели. Сам аппарат имеет очень странную форму: батон, или, городская булочка, причём внушительных размеров – 10-15 метров длиной и до четырёх шириной. Впрочем, название «городская булочка» нам показалось чрезмерно длинным, и мы говорим просто «булочка». На плоской части этой «булочки», которая всё время обращена к земле, и были эти иероглифы. Скорее всего, они обозначают какие-то новые понятия, отсутствовавшие прежде, поэтому они и не воспринимаются, как типичные китайские иероглифы.
   Телега оживился.
– Необычность ситуации в том, что по нашим понятиям, Китай не в состоянии запустить подобный объект. Пятнадцать метров на четыре, и более десяти тонн массой, – цифры он выделил голосом, подчёркивая их выдающееся значение. – Вдобавок, пространство над космодромами Цзюцюань и Сичан неплохо просматривается из Мишелёвки. Кроме того…
Он понизил голос.
– Мы хорошо знаем, что происходит в 5-ой академии наук.
   Тонкий намёк на толстые обстоятельства. Пятая академия Министерства обороны Китая занимается космосом.
– Там так же недоумевают по поводу 607-го объекта. Мы объявили этот объект нашим, и никто не пикнул. Для нас именно это самое странное.
– Лично я не исключаю возможности того, что этот объект имеет внеземное происхождение, – неожиданно сказал Озеров. – Но вслух об этом можно будет говорить лишь тогда, когда в наши руки попадут неопровержимые факты. Есть такое понятие – презумпция естественности. Мы согласимся считать этот объект неземным только после того, как все провалятся все иные попытки объяснения этого феномена. Мы не хотим липовых сенсаций. Того, что мы не знаем и не понимаем, кто и зачем запустил этот аппарат, мало.
   Шутки шутками, а меня они зачем позвали?
– Принято решение, – Телега указала пальцем в потолок, намекая, что это решение родилось где-то наверху, – направить к 607-му объекту исследовательскую экспедицию, которая выполнит доскональный осмотр, и, насколько это возможно, изучит эту «городскую булочку». Есть рекомендация включить в состав экипажа будущей экспедиции человека, знающего китайский. Как тебе такое?
    Такого поворота я не ожидал. Он предлагает мне отправиться в космос?
– Но я не космонавт. Сумею ли?
– Это ты пока не космонавт. Времени в обрез, но спешка нужна только при ловле блох. Если ты согласен, то мы, для начала, отправим тебя на медкомиссию. Если она ни к чему не придерётся, то через пару недель тебя включат в специальную группу отряда космонавтов. Пока вы будете готовится, на заводе соберут специальный вариант «Союза», ориентированный на выполнение этого особого задания. Доставят его на космодром, установят на носитель, и лишь затем призовут вас.
   Но есть одна очень деликатная деталь, сразу предупреждаю: полёт будет секретным. Космическому кораблю после выведения присвоят типичное имя «Космос» с порядковым номером, и никто, кроме узкого круга людей не будут знать, что этот «Космос» - пилотируемый. И ты после возвращения не будешь иметь права говорить, что был в космосе. Спецполёт. Славы не жди.
   Я хотел возмутиться и сказать, что служу Советскому Союзу не ради славы, но Озеров опередил меня.
– Успешное завершение полёта резко повышает твои шансы на то, что ты останешься в отряде космонавтов и ещё не раз полетишь, уже по нормальному. Это хорошая карьера, хотя, если честно говорю, мне жаль расставаться с тобой.
– Заманчиво…
   Сказать, что меня уговаривали, я не могу. С одной стороны – мне рассказывали о трудностях предстоящей экспедиции и о не меньших трудностях, с которыми будет связана предстоящая подготовка к полёту. Как говорят: «Война – пустяк, главное – манёвры». С другой стороны, через слово напоминали, что это лишь предложение.  Сначала «добро» должны дать медики. Но если они дадут, тогда со мной будут разговаривать иначе. Звучало почти, как угроза.
   Это очень хорошо, что они говорили долго. Я успел обдумать, и решил: попробую. Как говорят, хватайся за колесо судьбы, когда оно катится в гору. Я согласился.
– Тогда завтра на медкомиссию. Утром будет машина, отвезёт тебя в институт Медико-биологических проблем в Москве. Дома предупреди, что убываешь в командировку на десять дней, а Новый год будешь встречать 13-го января по старому календарю.
   Я представил, какой вид будет у Леры, когда я ей это скажу. Мы впервые за много лет решили встреть новый год у себя. Все годы нашей совместной жизни мы встречали Новый год вместе с родителями Леры, в Пушкино. Пока мы жили в Ленинграде, иного и не подразумевалось: у её родителей большая квартира, а у нас – небольшая комната в коммуналке. В Ногинске в первую нашу зиму она готовилась рожать, и потому уехала к родителям, во вторую нашу зиму в Ногинске… По-прежнему хотела встречать так, как привыкла. Она и этом году собиралась в Ленинград, но я настоял, хотя едва не дошло до ссоры.
– Ты серьёзно? – ахнула Лера, когда я рассказал о командировке. Про отряд космонавтов я решил пока не говорить. Примут – скажу.  – Что вдруг? Кто работает первого января? Все лежат в дрезину пьяные, особенно офицеры.
– Что значит «особенно офицеры»? – возмутился я. Я был офицером, и это задевало меня. – Ты хоть раз видела меня «в дрезину»? Наши системы работают двадцать четыре на семь. Мне лично начальник ЦК приказал. Завтра в семь меня у главной проходной будет ждать машина.
– Мы пригласили гостей! Самсоновых, как ты хотел, и Вику с дочкой. Отменять теперь?
– Зачем? Будет шумная компания, вы и не заметите, что кто-то отлучился. Придумай, что я просто отошёл на часок.
   Лера злилась и назло неизвестно кому отменила гостей.
   Десятого января 1983 мне объявили, что я прошёл медкомиссию успешно и велели приступить к занятиям в Звёздном городке – в составе небольшой группы из четырёх человек.
   Домой я возвращался, словно на крыльях. По пути успел заскочить в магазин и купить маленький торт – символ праздника.
   Лера озадаченно взглянула на меня, уже переставшего скрывать улыбку во весь рост, затем на торт.
– Что случилось?
   Я ожидал, что после того, как я раскрою секрет моей радости, она бросится целовать меня. Или запрыгает, успевая в короткие секунды полёта согнуть ноги в коленях – признак особого восторга. Но она продолжала смотреть на меня изумлёнными глазами, словно я чем-то обманул её. Затем спохватилась, спросила, как это отразится на нас? 
   Мы оба были шокированы. Она – от рассказа о предстоящем резком изменении уклада нашей жизни, я – от созерцания её кислой физиономии.
   Не сразу, но я понял, что столь резкий поворот в моей судьбе ставил крест на её мечтах вернуться в Ленинград. И поймал себя на мысли, что она рвётся в этот город точно так же, как и моя мать. Наличие общих черт характера у мамы и у Леры меня изумило, я даже вспомнил, услышанное однажды, что мужчины, сами того не сознавая, выбирают в жёны женщин, чем-то похожих на матерей.
   Теперь каждый вечер я слышал нытьё Леры. С квартиры, в которую было вложено столько сил, придётся съезжать. В Звёздном городке квартира будет только через полгода или даже через год, значит придётся уходить на частную квартиру. Затем она начина бубнить, что зачисление в отряд ещё ничего не значит, люди ждут назначения на полёты годами, и для большинства это кончается отчислением из отряда космонавтов, после которого нужно карьеру строить сызнова. О Ленинграде придётся забыть. Самой большой удачей для меня будет какая-нибудь должность в Щёлково или в Подлипках.
   Через несколько дней у нас появился Владимир Степанович. Я не знал о его приезде. Вечером открыл входную дверь – замок во входной двери открывался без щелчка, практически бесшумно – и услышал с кухни голос тестя.
 – Ты понимаешь, что такое предлагают только раз в жизни?! – раздавался его раскатистый голос. – Полетит, не полетит – дело второе. Но школа космонавтов в нашем мире в десять, в сто раз престижней, чем какая-то там адъюнктура! Это такое будущее, такая карьера, о которой можно было только мечтать!
   Такое могло звучать только в ответ на сетования Леры, что всё идёт не так, как она хотела бы. Разумеется, эти слова лились на мою душу бальзамом. В очередной раз я отметил, насколько мне повезло с тестем.
   К приезду отца Леры мы уже оказались перед выбором: или общежитие в Звёздном, или снимать жильё за пределами городка. Я осмотрел общежитие, которое мне предлагали, и мы решили для начала попробовать подыскать подходящее жильё неподалёку, в Щёлково, или пригородах. Это также было делом непростым, квартир не было, мы могли лишь рассчитывать на комнату в частном доме.
   Пока мы колебались, Владимир Степанович с невероятной проворностью отыскал нам большую комнату на окраине Щёлково, в частном доме во Втором Монтажном проезде.   Комната впечатлила размерами – двадцать метров. Что было очень важно для такого жилья – газовое отопление. Лера кривилась, её многое в этом доме раздражало – уборная во двое, отсутствие ванны и т.д. Мне же это напомнило Великие Луки, казалось, что я чуть-чуть вернулся в детство. До платформы «37 километр», откуда до Звёздного всего три остановки, десять минут. Дом принадлежал чете пенсионеров, хозяина, по его просьбе, мы звали просто Степан. По субботам он ходил в баню, после чего выпивал «чекушку» и садился терзать гармошку. Леру это раздражало, а мне даже нравилось.
   Увы, в это же время в Ленинграде раскручивалась другая история.
От мамы ушёл муж. Нашёл себе молодую и хорошо устроенную подругу и смылся. Мама осталась в одной квартире со своей, фактически уже бывшей, свекровью. Ладили они между собой, как кошка с собакой, и мама писала, что порой противно возвращаться домой. Несмотря на свои восемьдесят три старушка была крепкой, и злобно хихикала: «Не рассчитывай, меня не переживёшь!» Вдобавок, дочь бывшего маминого мужа от первого брака не стала скрывать намерения прописаться у бабушки, чтобы ей это дало возможность претендовать на квартиру.
   Единственное, что я мог – это утешить маму. Написал, что поступил в отряд космонавтов. Пусть порадуется, она же всегда мечтала, чтобы я сделал успешную карьеру. Всё пошло, конечно, иным путём, чем она хотела, но недаром говорят, что неисповедимы пути господни.
   Новая группа в отряде космонавтов состояла всего из четырёх человек. Тут же выяснилось, что я – самый молодой по возрасту и обладаю самым низким званием – всего лишь капитан. Мои товарищи имели звания майоров. Вдобавок – все они были лётчиками. Семёнов и Ляшенко летали на истребителях, а Сергей Марков, майор из Читы – на тяжёлом Ан-22.
   Впрочем, группа сразу расслоилась. Сергей, самый старший из нас, так же, как и я, неплохо владел китайским. Его вхождение в язык было иным: сначала он научился говорить по-китайски – в детстве жил в Пекине, его отец был помощником военного атташе. После школы он поступил в Военно-дипломатическую академию, мечтал о карьере дипломата или разведчика. Но уже через год, по независящим от него причинам (это его выражение) ему пришлось оставить академию. Китайский он изучал всего один год. Затем поступил в только что открывшееся Барнаульское высшее военно-авиационное училище.
   В экипаж, это мы сообразили сразу, включат одного лётчика и одного специалиста по китайскому языку. Одного из двух, что есть в отряде.
   С первого дня я поставил перед собой чёткую цель: во что бы то ни стало обойти Сергея. Насколько возможно, разумеется, я сохранял товарищеские отношения. Но по каждой дисциплине, по каждой теме, я дома составлял сравнительную характеристику: что получается у меня, что получается у него. И, как следствие, что мне нужно делать, чтобы на экзамене по данной дисциплине (реальном или существующим лишь в моей фантазии) обойти его.
   Это оказалось интересно, и не слишком трудно. Он совершенно не знал, что такое небесная механика (зачем это лётчику?), был слаб в математике и баллистике, в основах космической связи и устройстве ракет-носителей. По количеству прыжков с парашютом (спасибо академии!) я уступал ему совсем не на много. Медико-биологические аспекты космических полётов, астрономию, устройство космического корабля и работу в скафандрах мы изучали с нуля на равных. Именно на этих дисциплинах я собирался обойти его.
   Занятия в классе чередовались с физической подготовкой, испытаниях на центрифуге, тренировками в бассейне невесомости. В редкие свободные часы мы потихонечку гадали – что такое этот самый «607 объект»? Неужели в Китае существует какая-то суперсекретная организация, которая сумела отправить в космос огромный объект? Или это в самом деле инопланетный объект, присутствие которого у земли по загадочным причинам мало кого удивляет? 
   Наш куратор, тот самый не полюбившийся мне полковник Телега, регулярно рассказывал на каком этапе находится сборка и испытания специального образца корабля «Союз», на котором мы полетим. Параллельно шло накопление информации о «607 объекте», который мы продолжали именовать «Булочкой». Более того, название «Булочка» постепенно распространилось и на сам проект, в рамках которого мы работали. Среди допущенных в этому проекту шла острая дискуссия: одни торопили с отправкой – пока «Булочка» не исчезла точно так же, как появилась, другие упирали на подготовку: не подготовленному экипажу делать там нечего.
   В апреле месяце наша группа расширилась. В неё включили двух профессиональных космонавтов - Юрия Пономарева, который состоял в отряде космонавтов уже двенадцать лет, но так ни разу и не летал, и Владимира Васютина, бывшего в отряде космонавтов уже семь лет.
– За полгода из лётчика сделать космонавта невозможно. Тем более, что полёт будет сложным. Посылать уже летавшего в космос – опасно, те, кто были там, находятся в фокусе общественного внимания, а у нас на первом месте – секретность. Поэтому мы решили включить в группу двух опытных, хотя и не летавших космонавтов, – пояснил Телега.
   Шансы Семёнова и Ляшенко попасть в экипаж резко упали, но они продолжали тренировки. Окончательного решения, какова будет численность экипажа – два или три человека, ещё не было.
   У нас появился новый куратор - Алексей Гуревич. В отличие от Телеги он был штатским. Поначалу мы полагали, что он подчиняется Телеге, пусть и не формально, но потом разобрались: во всём, что касается предстоящей работы на «Объекте», Гуревич разбирался лучше главного куратора. Как это часто бывает, благодаря своему более вольному положению (штатский-!) он был мягче и доброжелательнее.
Алексей собирал нас «в кружок» и давал вводную: «допустим, на «булочке» не оказалось выступающих элементов конструкции, за которые можно было бы зацепиться». Или: «Вы увидели люк с маховиком, который так и просится, чтобы его открыли».
   Мы обсуждали программу действий, отмечая наиболее сложные и опасные моменты.
В первых числах мая наш «Союз» доставили на космодром.
   Несколько раз к нам на занятия и тренировки приходил Георгий Тимофеевич Береговой, тогдашний начальник Центра подготовки космонавтов. Он внимательно наблюдал за нами, задавал короткие вопросы – только по подготовке, и молча уходил. Ничего о нашей особой миссии он не говорил, так что у нас даже возникло сомнение – знает ли он? Мы спросили у Алексея Геннадиевича, он ограничился коротким «Он по должности обязан всё знать».
   У нас стало складываться впечатление, что о проекте «Булочка» знают гораздо больше людей, чем мы полагали.
   Я готовился рассказать Лере, что убываю в очередную командировку на неопределённое время – три-четыре недели, но получилось иначе: в конце мая она со Снежаной засобиралась в Ленинград. На всё лето. Ей рассказали, что в отряде космонавтов летом каникулы, так что я сумею приехать. Пришлось приоткрыть завесу таинственности над моими планами:
– Мне предстоит важная командировка во второй половине июня, – сказал я. – Наверное, на месяц. Думаю, тебе лучше оставаться здесь, по крайней мере, сохранится связь между нами.
– Тебя же не в космос посылают, надеюсь? А то, что ты уезжаешь – ещё один довод в пользу того, чтобы мы со Снежинкой поехали в Пушкин. Там такая природа…
– Здесь не хуже.
   Убедить её остаться я не сумел, и вечером четвёртого июня, в субботу, мне предстояло отвезти моих милых женщин на Ленинградский вокзал.
   Днём вернулся из бани Степан, и вскоре из другой комнаты донеслись звуки его гармошки.
   Не знаю почему, его гармошку я слышал много раз, но именно в этот момент я вспомнил детство. Рванулся к деду и попросил у него на пять минут старенький аккордеон. Он удивился, но дал.
   Я сел на стул и попытался вспомнить ту самую мелодию, с которой было связано моё детство. Несколько минут перебирал клавиши, вспоминая когда-то заученные движения. Затем начал.
  По разным странам я бродил
  И мой сурок со мною.
  И сыт всегда везде я был
  И мой сурок со мною.
Получилось! Я был готов обнимать и целовать этого самого сурка, который дошагал со мной до дверей космоса!
   Ну а в обычных дверях стояли Лера со Снежинкой и удивлённо смотрели на меня. Грусть расставания прошла. То, что я до сих пор помнил давным-давно разученную мелодию, вселила в меня уверенность, что к «607 объекту» отправят меня, а не Маркова. Я тут же решил, что сурок будет моим талисманом в предстоящем полёте. Если отправят меня.
   Так и случилось. Спустя несколько дней нам объявили, что я с Пономаревым включены в основной экипаж, а Марков с Васютиным – в дублирующий. Экипаж будет состоять только из двух человек, так что двое других ребят из нашей группы оказались не у дел.
   Перед отправкой на космодром нам – для поднятия духа – почти что торжественно вручили билеты в театр Ленинского комсомола на спектакль «Юнона и Авось». Юра Пономарев взял с собой жену, Валентину, которая, кстати, также несколько лет была в отряде космонавтов, но так и не полетела. Моя Лера была в Ленинграде и вместо неё я взял Гуревича – не пропадать же билету! Руководство отряда космонавтов было не в курсе моих семейных проблем.
   Во время антракта, когда мы остались на несколько минут с Юрой вдвоём, я спросил:
– Она знает?
Он пожал плечами. А потом добавил:
– Думаю, что – да. Но она умеет молчать.
   В тот вечер я впервые позавидовал ему.
21-го июня мы улетели на космодром.
   Это был секретный запуск, и стартовый расчёт не должен был знать, что отправляемый в космос аппарат – пилотируемый корабль. В стартовом расписании он шёл, как «Изделие -28К».
   Первое, что бросилось нам в глаза – необычный вид ракеты-носителя с кораблём. Наверху не было обязательной для пилотируемых кораблей «добавки» - Системы Аварийного Спасения экипажа – САС. Причин было две: во-первых, корабль, оснащённый всем тем, что должно было на нём быть – с учётом специфики экспедиции – оказался тяжелее допустимого. Облегчили за счёт САС. Во-вторых, руководители программы заявили, что по наличию САС все, кто будут на космодроме в период между установкой ракеты на стартовый стол и пуском, поймут, что речь идёт о запуске пилотируемого корабля. Особенно, с учётом того, что за несколько дней до нашего старта состоялся запуск «Союза-Т9» с космонавтами Ляховым и Александровым. На космодроме ежедневно бывают, включая солдат, тысячи людей, и слухи о секретном запуске тут же начнут расползаться по городу.
   Телега рассказал, что он случайно оказался свидетелем того, как Береговой ругался по этому поводу с какой-то «шишкой» из Москвы.  Георгий Тимофеевич при необходимости мог выдать «по первое число», в выражениях не стеснялся, и на погоны собеседника не смотрел. Кем был приехавший из Москвы генерал-полковник, Телега не знал, но Береговой сумел довести его до белого каления. Генерал-полковник позорно бежал, выкрикивая: «Что вы себе позволяете!!!» Не помогло – САС не поставили.
   За день до отъезда на космодром Георгий Тимофеевич пришёл к нам пожелать удачного полёта. И после понятных и ожидаемых слов вдруг добавил:
– Ребята, простите, что не отстоял САС. На мне всё.
   И вдруг отвернулся, и выдал длинную тираду, состоявшую из таких слов, каких мы прежде от него не слышали. Высказал своё отношение к тому режиму секретности, жертвами которого мы оказались.
   Из-за всё той же секретности посадка на корабль проводилась по необычной схеме. В Ленинске мы переоделись в специальные шерстяные костюмы, поверх надели компбинезоны техников и на микроавтобусе отправились на стартовую площадку. Старт был намечен на ночное время (мы подстраивались к параметрам орбиты «607 объекта»), поэтому нас было проще принять за специалистов по полезной нагрузке.
   Мы поднялись на верхнюю, одиннадцатую, площадку башни обслуживания. Телега, остававшийся в полковничьей форме, занял место «часового» (по его же словам) – следил, чтобы никто, даже случайно, не приблизился к площадке. Развернули раскладную ширму – чтобы с земли было невозможно рассмотреть, что происходит. Нам помогли надеть скафандры. Всё прошло очень чётко, в результате только четыре человека, включая наших кураторов, видели, как мы садились на корабль.
   Мы заняли места в спускаемом аппарате и проверили связь с Центром управления Минобороны, который размещался на территории НИИ-4 в Болшево.
   Запуск прошёл штатно. Через десять минут наш «Союз» отделился от ракеты-носителя, и мы испытали гамму невероятных ощущений.
   Тишина и свобода. Мне показалось, что я воспарил над миром, в эту минуту под словом «мир» я понимал не только нашу планету, а всё сущее, всё телесное! Наши кресла также были частью того мира, над которым я воспарил.
   Мне дважды приходилось испытывать чувство невесомости во время тренировок, на борту специального самолёта, выполнявшего «горку». Только это помогло мне сохранить чувство ориентации, я понимал, именно понимал, а не ощущал, где «верх», а где «низ». Низом сначала было днище спускаемого аппарата, в котором мы находились, а после того, как я выглянул в иллюминатор, «низом» стала Земля.
   Вскоре мы вышли из тени, и я на несколько секунд прильнул к иллюминатору, чтобы полюбоваться Землёй. Юра дал мне на это не более нескольких секунд, а затем дружески похлопал по плечу – пора заниматься делом.
   В течение первого витка нас почти не трогали, давая привыкнуть к невесомости, а потом началась работа по программе.
   После четырёх манёвров в течение суток мы начали сближение с «Объектом 607».
Мы увидели булочку (это называлось «Установить визуальный контакт»), когда до неё оставалось всего несколько километров. Конечно, те, кто обозвали его «булочкой», продемонстрировали изрядную фантазию. Но фантазию того рода, что вызывает добрую улыбку, а не насмешку.
   От других космических аппаратов его отличало отсутствие широко распахнутых панелей солнечных батарей, которые придают многим аппаратам вид птиц, парящих над облаками. Хотя небольшие панели вдоль бортов всё-таки были. Мы оценили их площадь в десять квадратных метров. Мы тут же прикинули, что с учётом того, что аппарат не всегда находится «под солнцем», они дают в бортовую сеть порядка одного киловатта.
   Сближение было медленным, тем не менее, каждая минута приносила новые открытия.
   С расстояния в несколько сот метров мы рассмотрели иллюминаторы – три по борту, который мы обозначили «левым», и два – поближе к «горбушке». Такое уже не оставляло никаких сомнений – это пилотируемый объект. Одна из горбушек «булочки» была срезана, и мы приблизились к ней. Мы рассмотрели два поручня, идущих по нижней и верхней оконечностей «объекта 607», несколько небольших антенн и штангу с каким-то прибором на конце. Две небольших сигнальных лампочки – зелёную и красную – по концам корпуса.
   Мы продолжили облёт «Объекта 607». Нижняя часть «Булочки», постоянно обращённая к Земле, была ровной и гладкой, тёмно-серого цвета. Радиопоглощающее покрытие. Мы обозвали эту поверхность «днищем». На противоположенной стороне было немало приборов, антенн и прочей оснастки, какая бывает у подобных объектов.
Надписи, копии которых мне показывали на земле, располагались по периметру днища. Мы сфотографировали их, а я ещё вдобавок и зарисовал все увиденные иероглифы.
   В китайской письменности существуют радикалы — ключи, по которым иероглифы традиционно классифицируют и которые нередко помогают понять их смысл. Радикал человека, радикал жидкости, радикал растения. Впрочем, иногда сочетание радикалов даёт поразительный результат. Иероглиф, включающий радикалы «женщина» и «ребёнок» обозначает «хорошо».
   В иероглифах на днище «Объекта 607» я сумел выделить только три возможных радикала, смысл которых в современном китайском языке – «Щит», «Вертикаль» и «Ограда».
– Приходится констатировать, – с иронией сказал Юра, – что если этот объект – инопланетный, то мы сильно недооценили степень похожести этих марсиан на нас, если уж совсем точно – на китайцев. Всё, вплоть до письменности. Это радует, и озадачивает. Не знаю, что больше.
   А затем мы заметили выделяющееся кольцо диаметром примерно в метр. Переглянулись. Вне сомнений – это люк. Рассмотрели даже полуутопленный рычаг, с помощью которого этот люк открывается.
– Смотри, – Юра дёрнул меня, – чуть ниже и правее вон той полосы.
И тут я увидел.
   На корпусе отчётливо виднелась цифра «9», и рядом стрелка, направленная вниз.
Мои мечты (да и не только мои) о том, что этот корабль прилетел из других миров, развеялись, как дым.
   Позднее, когда мы в целях безопасности немного отдалились от объекта, наличие на корпусе до боли знакомой цифры стало основной темой наших разговоров.
– Я чувствовал, что так и будет, – говорил Юра. – Очень хотелось, но умом понимал, что прилёт чужого космического корабля – это что-то выходящее за пределы разумного …
– Возможно, этот знак совершенно случайно похож на цифру «9», и у них он означает что-то другое, – пытался возражать я.
– Припарки для покойника. Но теперь меня другое беспокоит: я не могу понять, кто мог запустить такой аппарат, а затем забыть о нём? Ничего не могу придумать.
– Не только у тебя не хватает фантазии.
   Мы спорили до конца дня, прерываясь лишь временами на необходимые полётные работы. Временами дружно соглашались, что это всё-таки чужой аппарат, а затем точно так же соглашались, что это земной объект.
   На третий день был запланирован выход в открытый космос. Мы решили попытаться открыть люк. Земля разрешила.
– Супер розыгрыш, – ехидничал Юра. – Открываем люк, а там – пусто.
– Как пустая оболочка может сохранять ориентацию на Землю? – парировал я.
   Утром мы начали манёвр, помпезно называвшийся «стыковкой». Ещё на земле все понимали, что никакой нормальной стыковки быть не может. Если у «Объекта» и есть стыковочный узел, прикидывали мы на земле, то он совсем не такой, как на наших кораблях.
   Решено было простым и оригинальным. Нам дали устройство, напоминавшее арбалет. На конце стрелы вместо наконечника был мягкий шарик, пропитанный особым клеем, способным приклеиться к чему угодно: металлу, стеклу, пластику. Стрела, выпущенная пружинным механизмом, тянула за собой прочный капроновый шнур. На внешней поверхности орбитального отсека были специальные крюки с замками, позволявшими зафиксировать этот шнур. До момента пуска шарик-прилипучка был закрыт защитным колпаком.
   Полагалось натянуть три капроновых фала. Затем, выбирая фалы, приблизить корабль к «Булочке» так, чтобы произошло касание по торцовой части орбитального отсека. Там, где у обычных «Союзов» стыковочный узел, у нашего была надуваемая подушка, которая и должна была предотвратить ударное касание. Невесомость невесомостью, а шесть с половиной тонн – это не шутка.
После завтрака мы надели скафандры и разгерметизировали орбитальный отсек. Работы по взятию «Булочки» «на абордаж», как мы между собой прозвали эту операцию, должен был начать Юра, я оставался на страховке и «подхвате». Об ином распределении ролей вопрос и не вставал: мой опыт по сравнению с его был ничтожным.
   Я с тревожно бьющимся сердцем высунулся наполовину из орбитального отсека и, стараясь ни на что кроме моего корабля не смотреть (боялся потерять ориентацию), пристегнул карабин фала к окольцевавшему корабль поручню. Лишь после этого я разрешил себе посмотреть на Землю (она оказалась сбоку) и на «булочку».
Юра был уже «полностью» за пределами корабля.  Зафиксировался, уцепившись ногой за дугу на внешней поверхности спускаемого аппарата, и, продемонстрировал завидную меткость, первым же «выстрелом» попал стрелой в ровную площадку. Я зафиксировал фал на отметке «15 метров». Затем мы перешли на другую сторону орбитального отсека, и повторили операцию.
  И у меня, и у Юры на рукаве были устройства аварийного отсечения фалов. Если вдруг «Объект», поняв, что на него покушаются, включит двигатели и придёт в движение, нужно будет немедленно разорвать связь между кораблями, чтобы он никуда нас не утянул.
   Мы проводили подобные операции в условиях гидроневесомости, но в реальной невесомости на каждое движение уходило в два-три раза больше времени, чем во время тренировок.
   Лишь через три часа мы подтянули фалы и наш «Союз» мягко пристыковался к «Объекту 607». Общее время работы вне корабля составило четыре часа – почти предел для данного типа скафандров.
   Я вернулся в орбитальный отсек первым, и помог заплыть внутрь командиру. Заполнили отсек воздухом, и лишь после этого облегчённо вздохнули.
С Земли поздравляли нас с успешно выполненной работой, но предупреждали – быть начеку: вдруг «Булочка» оживёт?
   Несмотря на напряжённую работу, я сумел высмотреть на поверхности «Булочки» ещё с десяток иероглифов и, когда выдалось свободное время, занялся анализом зарисованных иероглифов.
– Ты знаешь, – подытожил я день. – Всё-таки эти иероглифы имеют немало общего с китайским языком. И если так, один из символов мне понятен, он означает «запрещено».
   И я показал ему иероглиф, состоявший из восьми элементов.
На следующий день отправиться к «Объекту» предстояло мне. Обычно не планируют нескольких выходов в открытый космос подряд, но для нас сделали очередное исключение. Причина – мы привязаны к «Булочке», и никто не знает, как она будет вести себя завтра.
   Теперь мы должны были открыть тот самый люк, который мы видели. Если получится.
   Теперь я шёл «первым» номером.
   Всё-таки, опыт – великое дело! Я высунулся из открытого отсека, застегнул карабин, и прямиком направился в «Булочке», стараясь не смотреть ни на что, кроме борта «Объекта», что был передо мной. Любой взгляд в сторону – это потеря темпа.
Один из поручней «Булочки» проходил возле люка. Точно так же, как и у нашего «Союза». Предстояло понять – можно ли открыть люк, который мы видели, и если «да», то попытаться сделать это.
   Ситуация, подобная разгадыванию кроссворда или расшифровывания непонятного иероглифа. Главное – отрешиться от собственной логики мышления и понять логику того, кто конструировал этот аппарат.
   На станциях «Салют» люк всегда закрыт. Его открывают только на время работы космонавта вне станции. При этом космонавт, работающий за пределами станции, может закрыть его – например, чтобы передать что-то внутрь станции, и потом снова открыть. Но в рамках защиты станции от «несанкционированного» посещения люк можно блокировать. Вдруг, какой-то вражеский агент (американец, кто ещё?), захочет пробраться на нашу станцию, чтобы узнать её секреты? У нас опасались этого настолько, что на станцию «Салют-3» установили пушку. Наверное, представляли так: кто-то приближается к станции, а она тут же по нему: «бух-бух!». И даже опробовали эту пушку в последние часы полёта станции: выстрелили двадцать раз по воображаемому врагу после того, как станция начала спуск в атмосфере земли.
Позднее хотели установить такую же пушку и на «Салют-5», но здравый смысл – орбитальную станцию невозможно украсть – взял вверх.
   Один генерал пытался доказать мне, что американцы снабдили свой «Спейс Шаттл» большим грузовым люком специально для того, чтобы украсть нашу орбитальную станцию.
   Я пытался объяснить ему, что в грузовой отсек станцию не спрячешь. Во-первых, «Шаттл» может вернуть на землю максимум 14 тонн, а станция весит 19. Никто не рискнёт дать разрешение на полёт с таким «перегрузом». Во-вторых, на орбите станция раскрывает солнечные батареи, размах которых 23 метра. Механизм раскрытия панелей работает только в одну сторону – развернуть можно, но свернуть назад уже нельзя.
   Генерал сердился, рассказывал мне про манипулятор, который всё может, а я возражал, что этот захват не уменьшит момента вращательного движения, а лишь изменит вектор его направленности.
   Генерал придумывал на ходу новые ухищрения, а я с той же скоростью сочинял способы обхода.
   Я полагал, что он рассердится и прогонит меня, но его фантазия была неистощима.
Теперь мы поменялись местами: я должен был сделать нечто похожее на то, что когда-то считал невозможным.
Сначала я был осторожен, но постепенно осмелел, и стал тыкать во всё, что возможно. В каждом выступе, в каждом углублении, в каждом элементе конструкции я подозревал кнопку или рычажок. Я не прекращал работы и тогда, когда мы оказывались в земной тени.
   В конце концов мне это удалось. Сквозь толстую перчатку я почувствовал щелчок и на рукоятке, которую я дёргал много раз, начал мигать красный квадратик. Я почувствовал мелкую дрожь.
   Юра тут же выбрал фал, чтобы втянуть меня назад на корабль – на случай, если эта дрожь означает включение двигателей «объекта». Но ничего страшного не произошло. В какой-то момент мигающий квадратик из красного стал зелёным, и я почувствовал щелчок.  Потянул за ручку и приоткрыл люк. Просунул голову в образовавшийся проём.
   Это действительно была шлюзовая камера, и изнутри она было освещена. Я внимательно осмотрел её. Два пульта, около каждого из них несколько иероглифических надписей. Шкафчик с плотно закрытыми дверцами.
Протиснулся во внутрь. Довольно-таки просторно. Два человека могут разместиться без проблем.
   С противоположенной от «входа» стене – второй люк, ведущий внутрь «Объекта».
   Я внимательно осмотрел его. Ручка, которую можно повернуть одной рукой – если упереться ногами в «скобу» на «полу» отсека. На внутренней стороне ручки лапка, которую можно нажать. Скорее всего, ручка поворачивается при нажатии лапки. Я занялся изучением иероглифов слева от люка.
   Одно из иероглифических слов мне напомнило китайское слово «Жухей гван» - «Командир». Также пять иероглифов, и также первый и третий включают вертикальные черточки с крючками внизу и двумя косыми в центре.
   В тот день в военный ЦУП в Болшево позвали специалиста по различным диалектам китайского языка. Кто это будет, меня не предупредили, но к моей радости им оказался Игорь Львович Янов, который когда-то учил меня китайскому. Я переключил телекамеру на режим покадровой съёмки – выше качество и стал передавать тексты. Игорь Львович через минуту также заявил, что не сомневается в том, что эти иероглифы связаны с китайским языком. Та же логика построения.
   Около строчек с текстами были рукоятки большого размера – явно рассчитывали на то, что на них будет нажимать рука в перчатке. Верхняя из них была подсвечена. Я ещё раз всмотрелся в строку возле этой кнопки.
   Иероглифы словно засверкали, уговаривая меня действовать, не мешкая. Я нажал эту кнопку.
   Появилась мигающая подсветка под другими кнопками.
Всмотрелся в тексты.
   Движение. В иероглифах было зашифровано движение. Начало: бегун приподнимается перед стартом, готовясь сделать толчок, затем – разгон, бегун набирает скорость, потом – равномерный бег, и в одной из строк движения нет – финиш.
   Игорь Львович по радио советовал обратить внимание на то, что иероглифы простые, в них нет большого числа элементов (что может облегчить расшифровку), а я вспомнил послания Олеси. Её решительность, в основе которой был принцип: захочешь – поймёшь.
   Четыре действия, характеризующие движение, расположенные не по порядку, были ключом, открывавшим вход внутрь аппарата.
Я не стал советоваться с землёй. Начнётся обсуждение, и я не успею попытаться реализовать догадку.
   Толчок, разгон, бег, останов.
   Вторая, четвёртая, третья, первая кнопки.
   По шлюзовому отсеку пробежали зайчики красных огоньков. С проворностью, на которую я только был способен в скафандре, я повернулся. Над выходным люком, через который я проник в шлюзовую камеру, работала красная мигалка.
Не было сомнений, система просила закрыть выходной люк. Для того, чтобы заполнить шлюзовую камеру воздухом.
   Я бросился назад. Если люк закроется сам, я окажусь в ловушке. Ещё неизвестно, сумеем ли мы открыть его во второй раз.
Оказавшись снаружи, я первым делом попытался закрыть люк. Это удалось без особых трудностей.
   С земли передали: прежде, чем делать следующую попытку проникнуть внутрь, три раза открыть и закрыть люк.
   В этом была своя логика, никому из нас не хотелось оказаться запертым в этой «Булочке».
   Опасения подтвердились. Второй раз мне открыть люк не удалось. Та кнопка, которая открыла мне совсем недавно доступ к рычагу на люке, не нажималась. Словно её кто-то заблокировал. Мы вернулись на корабль, проведя в открытом космосе три часа.
   Выход в открытый космос – это очень большая нагрузка. Обычно после неё дают день отдыха. У нас было два выхода в течение двух дней, и такое в советской космонавтике было впервые. Но предстоял ещё выход, и нам, скрепя сердцем, дали выходной.
   Командование хотело, чтобы мы закончили экспедицию как можно скорее. Постоянные опасения, что «Булочка» может ожить, и тогда… Непредсказуемые последствия.
   Точно так же воры, забравшихся в чужую квартиру, бояться внезапного возвращения хозяев.
   Я почему-то был уверен, что этого не произойдёт. Всё будет в порядке, всё сделаем, и благополучно вернёмся. Юра моего оптимизма не разделял и несколько раз повторял, что пессимист – это хорошо информированный оптимист.
Третий выход был самым коротким – всего два часа. Мы закрепили (приклеили) на поверхности «Объекта» несколько приборов, аппаратуру для связи и небольшую солнечную батарею.
   «Отстыковку» - то есть отсечение привязных фалов, мы восприняли, как освобождение. Ручным манёвром отошли в сторону и начали готовить корабль к посадке.
   Она была намечена на полигон «Капустин Яр». Там уже должна была быть вся наша группа – старались «чужих» не привлекать.
   Уверенность и спокойствие не покидало меня, и все перипетии посадки – тряска, словно ты несёшься на старой телеге с горы по булыжной мостовой, перегрузки, жар от верхней части спускаемого аппарата, рывки и даже чувствительный удар о землю – всё было воспринято мною, как само собой разумеющееся.
   Вертолёт приземлился около нашего аппарата спустя считанные минуты. Нам помогли выбраться и тут же переодели. Никто не должен был видеть людей в космических скафандрах. По дороге Телега в очередной раз инструктировал нас с Юрой, что и как говорить.
   Спустя час мы уже были в волгоградском военном госпитале номер 413. Прибыли, как было указано в сопроводительных документах, после катапультирования с самолёта, потерпевшего аварию. Нас осмотрели и выделили отдельную палату. Работники госпиталя были слегка ошарашены количеством сопровождавших нас офицеров.
   Четырнадцатого июля, в четверг, мы специальным рейсом вернулись в Звёздный.
Незадолго до моего отъезда в командировку мы с Лерой смотрели в театре Моссовета спектакль «Эдит Пиаф» - по мотивам её книг «Моя жизнь» и «На балу удачи». Название второй книги как нельзя лучше подходило к тому, что происходило со мной в это время.
   В кабинете начальника ЦПК Берегового я услышал столько поздравлений и похвал, сколько не слышал за многие годы. Приятно было услышать, что нам полагается премия по пять тысяч – «За испытание новой техники». Георгий Тимофеевич подал по команде рапорт о том, чтобы мне досрочно присвоили звание майора. И добавил, что до конца лета я получу квартиру в Звёздном.
   Большим сюрпризом оказалось появление у меня в Щёлково Владимира Степановича.
С первых же минут я понял, что он приехал не просто так. Но он не торопился раскрыть причину, ждал, наверное, что я заговорю первым. Я молчал, делая вид, что не загружен ничем, кроме повседневной работы. И лишь когда мы уже собрались спать, он тихо спросил:
– С какого самолёта ты катапультировался?
   Я почувствовал себя загнанным в угол – слишком уважал его, чтобы отнекиваться или придумывать легенды. Лишь спросил его:
– Лера знает?
Он отрицательно покачал головой.
– Владимир Степанович, вы и я… Не тот случай, когда рассказывают байки. А что было – скрыто за тремя нулями.
   Он понял. Ноль перед номером документа означал гриф «секретно». Два нуля – «Совершенно секретно». Три нуля – «Особой важности». С такими документами знакомят только «под роспись». И там, где речь идёт о трёх нулях ни родственные связи, ни звания, ни должности во внимание не принимаются.
   Владимир Степанович откинулся на спинку стула и уставился в потолок. Наверное, перебирал возможные варианты. Разумеется, в катапультирование с самолёта он не поверил – слишком хорошо знал авиацию.
– Ну Дима, наделал ты шороху…
И тут же пояснил:
– Мы иногда узнаём об авариях. Сработал «Его величество случай». Строчка в циркуляре, призывающим лучше готовить технику к полётам. Как обычно: только за последнее время участились случаи аварийного завершения полётов из-за недобросовестного отношения технического персонала к выполнению регламентных работ. И пара примеров с именами тех, кому пришлось... Я Лере не говорил. Ты как себя чувствуешь?
   Похоже, та сказка, которую сочинил Телега, оказалась популярной.
– Нормально. Пока никакой серьёзной работы, кроме писанины.
Он помолчал.
– Что дальше?
– Премия пять тысяч, звание майора и квартира в Звёздном.
Реакция его была неожиданной.
– Ох, Дима, Дима…
Я удивлённо посмотрел на него.
– Остерегайся. Теперь тебе не руку протягивать будут, а ногу подставлять.


Глава 5

   Прошла неделя. За это время я исписал кучу бумаги, несколько раз мы с Юрой беседовали с теми, кто строил дальнейшие планы работы с «Булочкой».
27 июля, когда я уже собирался ехать в Ленинград, в отпуск, меня ошарашили новостью: «Объект 607» исчез.
– Мы не могли наблюдать за ним круглые сутки, – рассказывал мне Гуревич. – Его же не всякий радар видит. Вчера, в расчётный момент, он не появился на экране нашей станции слежения. Как сказали бы в новостях – «Во время полёта вне зоны радиовидимости с территории СССР растворился в пространстве». Съели «Булочку».
У меня поначалу это сообщение не вызвало острых переживаний, но Алексей Геннадиевич тут же «вернул меня с небес на землю».
– План отправки второй экспедиции, которая бы должна была проникнуть внутрь любым способом, уже в работе. Сейчас его остановят. А нам ещё и по шапке дадут. Скажут, вспугнули. Нужно было действовать решительнее и сразу пробиваться внутрь любым способом, а не откладывать на потом. Почему ничего не открутили от объекта для исследования на земле?
– Все наши действия были согласованы с землёй. До стыковки мы даже не знали, что в нём есть герметичный отсек! А потом была чёткая инструкция: провести три опыта по открыванию и закрыванию люка. Мы были почти у цели. Юра почти вытащил меня из шлюзовой камеры, когда я уже был готов предпринять вторую попытку…
– Нам скажут, что должны были предвидеть! Впрочем, это тебя с Юрой не касается. Вы с Понамарёвым были просто исполнители. Просто начнут искать козла отпущения, а на это даже со стороны смотреть очень неприятно.
   Гуревич был мне симпатичен, и я спросил:
– Вы можете попасть «под раздачу»?
Он криво улыбнулся.
– Про Василия Тёркина читал? Там есть хорошие слова: «С земли не сгонят, дальше фронта не пошлют». Так что помни: слово серебро, а молчание – золота. Сейчас вдвойне.
– Что теперь? – с тревогой спросил я.
– Отдыхай, – с философским спокойствием сказал Гуревич. И с юмором добавил: – Но от телефона далеко не отходи.
   Через день я был в Ленинграде.
   Едва мы с Лерой остались одни, я с гордостью поведал, что получил премию в пять тысяч рублей.
– Сколько??? – с изумлением переспросила она. Я повторил.
– Разве такие премии бывают? – неуверенным голосом спросила она.
Я с гордостью подтвердил.
– За что?
– За испытание новой техники, – я слово в слово повторил формулировку из приказа.
   Лара была любопытна, и я уже подготовил увлекательный рассказ об испытании новой системы посадки космических кораблей. В придуманном мною рассказе экспериментальный образец сбрасывали с транспортного самолёта на высоте пять с половиной километров, после чего он совершал управляемый спуск на планирующих парашютах. Я предупрежу её, чтобы она даже отцу ни слова не говорила, но она, конечно, что-то скажет, и это будет непротиворечивым дополнением к тому катапультированию, о котором рассказали Владимиру Степановичу. Он не поверит, но спорить не будет.
– Ты же всего полгода в отряде, и тебе уже отправили на испытания?
Она смотрела на меня с удивлением, и даже с испугом.
– Отобрали тех, кого не жалко?
   Фраза прозвучала, как пощёчина. «Кого не жалко».  Она может обо мне, о моей работе, о всех нас в отряде так думать? Специально подбирала такое, чтобы побольнее уколоть?
   Рядом играла Снежана, и это удержало меня от резкого ответа на её мерзкую реплику. Пропало желание рассказывать, что представление о досрочном повышении звания уже у Главкома ВВС, и что сам Береговой обещал квартиру до конца лета.
   А я ожидал радостные хлопки в ладоши, объятия с последующими весёлым обсуждением – что мы на эти деньги купим?
   Лера заметила резкую перемену в моём настроении, но предпочла сделать вид, что всё в порядке.
   Её слова больно задели. Действительно, послали меня, молодого и абсолютно неопытного, и Юру Понамарева, человека, которого в этом году едва не отчислили из отряда по возрасту (он ровесник моего отца). С другой стороны, я понимал, видел, чувствовал, что нас возложили огромную ответственность, которая исключает высказанное ею пренебрежение. Что творится с Лерой?
   На следующий день мы втроём поехали к моей маме.
   У неё опять было много изменений в жизни. Умерла Анна Митрофановна – бывшая её свекровь, с которой они не ладили. Настолько, что тот самый телефонный звонок в мае, из которого я узнал эту новость, она начала со слов: «Слава богу…» Такое начало сообщения о смерти в её устах означало многое.
   Прописать внучку Анны Митрофановны они не успели, так что теперь квартира была целиком мамина. Её бывший Друг полгода назад выписался, чтобы на законном основании жить со своей новой женой в просторном доме в Зеленогорске. После похорон бывший Друг мамы явился в квартиру и потребовал все вещи своей мамы. Ладно тряпки, пусть старые тёплые панталоны свой новой крале отдаст, но он часть мебели и даже посуды забрал. Так что квартира выглядела полупустой.
   Мать радовалась нашему приходу, играла с внучкой, а я с грустью размышлял, как несправедлива бывает жизнь к людям. Вся жизнь у мамы проходила не так, как ей хотелось. Обычно я винил в этом её саму, помня, что человек сам куёт своё счастье. А тут вдруг засомневался – не всё ведь зависит от неё.
   Когда мы уже собрались ехать домой (мы приехали на машине Владимира Степановича), то я спохватился. Достал из бумажника сто рублей (всё, что у меня с собой было) и протянул их маме – на новую обстановку.
   Мама и Лера смотрели на меня с изумлением. Мама – потому что она не ожидала, что наступят такие времена, когда деньги на жизнь ей будет давать сын, а Лера – потому что я это делал без её ведома. Она бы не отказала, просто большие расходы мы обычно обсуждаем.
   На душе стало легко и приятно. Поймал себя на мысли, что впервые мама получает что-то от меня. До сих пор было наоборот.
   Через два дня я ещё раз побывал у мамы, теперь только со Снежаной.
Мама проговорилась, что у неё появился Новый Друг. Я поначалу порадовался, чего хорошего в одиночестве, особенно, в её возрасте, но тут же выяснилось, что это новость «с двойным дном».
   Её Новый Друг имел судимость. За взятки.
   Со слов мамы он работал на юридическом факультете Университета, а там широко процветало репетиторство. Явление обычное, но там оно приняло уродливую форму. «Болванчики» - так они называли нерадивых учеников – брали частные уроки у своих же преподавателей, платя им порой немыслимые суммы.
   Естественно, что после нескольких таких уроков положительная оценка «болванчику» была гарантирована.
   Это вскрылось, и такая оплата репетиторства была признана формой взятки.
Опять мама вляпалась.
   Я очень дорожил «чистотой» своей биографии. На моей службе, в моём положении иначе нельзя было. Уже в годы моей учёбы в Академии начались проверки Особого отдела. Проверяли всю мою родню, не только родителей, бабушек и дедушек, но и тех, с кем я контачил. По мере того, как я продвигался по служебной лестнице, тщательность проверок росла – пропорционально форме допуска, который мне оформляли.
   И вот сюрприз: у мамы Новый Друг с судимостью.
   Конечно, я его не знаю, и, возможно, никогда и не узнаю, но как факт это было неприятно. Но… Если маме с ним будет хорошо… Не дрань какая-то, преподаватель, пусть и бывший, университета. Я осторожно попросил маму не торопиться регистрировать отношения.
   А ещё через день мне позвонили из Звёздного: срочно приезжай, меня вызывает Береговой.
   Я хотел, чтобы мы возвращались всей семьёй, но Лера заупрямилась. Так, вдруг… Хороших билетов на поезд в августе не достать, а в общем вагоне ехать с ребёнком очень тяжело.
   Владимир Степанович готов был отвезти нас – семьсот километров для него – пустяк, но Лера упорно настаивала ещё на нескольких днях.
   Я поехал один, подавленный размышлениями. Что-то происходило с Лерой, и я не мог понять, что именно.
   Георгий Тимофеевич встретил меня дружелюбно и тут же положил передо мной на стол бумагу с печатями и подписями.
«Приказ»
Подписанный ещё в июле приказ предоставлял мне служебную двухкомнатную квартиру с 1-го августа.
– На даты внимания не обращай. Кое-что пришлось оформлять задним числом, но это не твои проблемы.
   И крепко пожал мне руку.
   Я уже хотел выйти, как он вдруг задержал меня. Хитро прищурился и спросил:
– Ты знаешь, что сказал о тебе Юрий Анатольевич?
И не дожидаясь ответа, сказал:
– Он назвал тебя человеком, который умеет находить оптимальный компромисс между тем, что хочется, и тем, что требуется. Такая характеристика в его устах многого стоит. Ну, свободен.
   Из приёмной начальника ЦПК мне разрешили позвонить в Ленинград, чтобы поделиться радостной новостью.
   16-го августа Владимир Степанович привёз мою семью, и в тот же день меня вызвал к себе Телега. Вид у него был хмурый.
– Завтра ты убываешь в командировку.
– Куда? – возмущённо спросил я, законный отпуск ещё не кончился. Кроме того, полковник знал, что я только-только начал обустраиваться в новой квартире.
– В Феодосию, воинская часть 09919, он же Центр 820.
Так назывался один из филиалов ЦПК, где экипажи обучают выживанию при посадке на море.
– Так срочно?
Телега придвинулся ко мне.
– Слушай внимательно. Ты перебежал дорогу одному очень влиятельному человеку. Георгий Тимофеевич поручил мне спрятать тебя. Я прикинул, что лучше всего в Феодосии. И при деле, и далеко, и ничто по времени не поджимает. Когда буря стихнет – вернёшься.
   «Спрятать тебя». Фраза обжигала. Что за тайная угроза в его словах? Память услужливо вытащила из тайников фразу: «Не знаешь, что делать, не делай ничего». Я не знал, как реагировать и последовал этому совету. Молча смотрел на Телегу.
Он покачал головой.
– До сих пор самым молодым космонавтом на планете был Герман Степанович Титов. 25 лет и 11 месяцев ему было. Ты обошёл его на месяц. Полетел в июне, а 26 тебе будет в сентябре. Не выяснили ещё, как он узнал. И рассердился. А ты, наверное, слышал. Он человек…
   Да, о Титове я слышал много нелицеприятного. То, что он был страстный любитель выпить. Так, что однажды он в нетрезвом виде не справился с управлением машины и устроил аварию, в которой погибла ехавшая с ним женщина.  И то, что он управлял машиной и после того, как у него отобрали права. И то, что Каманин резко возражал против направления Титова в академию Генерального штаба.
– Надо дать ему остыть, а заодно разобраться с тем, что он знает, и откуда? За будущее своё не беспокойся, Береговой тебя в обиду не даст. Сам знаешь, он в самые высокие кабинеты вхож, а в некоторые из них и ногой дверь открыть может. Да и возмущение Титова не против тебя направлено.
Потихонечку я начал привыкать к новой реальности.
– Что он может мне сделать? – удивился я.
– Что? Повысить на чердак. Знаешь, что это такое? Отправят тебя в какой-нибудь Пекин помощником военного атташе и будешь там сидеть как кактус в горшке. Перевод на дипломатическую работу объяснят, как повышение. Но тебе такое повышение интересно?
– Нет.
– Поэтому мы завтра улетаем в Феодосию. Спецборт.
   Мы. Я никогда не испытывал особых симпатий к Богдану Захаровичу. Молчаливый, замкнутый. Я не помню случая, чтобы он говорил чём-то, что не имеет отношения к службе. Никогда не видел его в штатском, не уверен даже, что у него есть. И именно он вдруг превращается в моего ангела-хранителя. И меняет на ходу планы, чтобы защитить меня от…
   Мне захотелось сплюнуть, словно это помогло бы избавиться от прилипшего ко мне дерьма.
   Феодосия встретила нас жаркой погодой.
   В казарме воинской части, расположенной в тридцати километрах от города, нам с Сергеем Марковым выделили маленькую комнату на двоих.
– Я думал, что меня отправляют домой, – сознался он вечером. – Кому теперь нужен космонавт со знанием китайского языка? А кроме китайского мне козырнуть нечем. У тебя академия за плечами, а у меня… Дохлое училище. Надеюсь, хоть какой-нибудь пряник на прощание дадут…
   Мне было жалко его, но что я мог поделать? Кто-то сказал, что жизнь шествует по трупам. Конечно, выражение «по трупам» нужно понимать в широком смысле слова. Если хочешь идти вперёд, будь готов, что за тобой останется шеренга тех, кого ты обошёл, отбросил.
31-го августа нас повезли на экскурсию в Феодосию.
– Идеальный день, – пояснил организатор нашей поездки майор Чебышев. – Отдыхающие разбежались перед началом нового учебного года, да и местным не до прогулок.
После обзорной экскурсии по городу нас привезли в музей Грина. Я очень любил этого писателя, и потому задержался в музее долее остальных.
   И надо же? У выхода из музея я столкнулся с моим бывшим соседом по коммунальной квартире на Васильевском – дедом Лукой.
   Дед обрадовался встрече и обрушил на меня кучу вопросов. Где я служу, как Лера, кто у нас родился (Лера уже была беременна, когда мы съехали с той квартиры)?
   Я с удовольствием рассказывал, показал бывшую всегда при мне фото, где мы втроём: я, Лера и Снежана. О том, что я стал космонавтом и живу в Звёздном, говорить не стал. Зачем лишние расспросы?
   Дед Лука нисколечко не изменился. Ему уже было за семьдесят, но он по-прежнему живо интересовался новостями и даже подрабатывал в какой-то конторе, чтобы иметь деньги на поездки. И в этот раз также он не изменил себе.
– Ты поближе к космосу, чем мы (он знал, что буду заниматься слежением за космическими объектами). Ну-ка, скажи, теперь уже не теоретически, а исходя из собственного опыта: если на орбите вокруг Земли появиться инопланетный корабль, его заметят?
   Мне такой вопрос не понравился, задевал за живое, но я решил не подавать виду.
– Всё зависит от высоты орбиты. Если тысяча километров или меньше – обнаружат быстро. Но если десять тысяч, или больше – всё будет зависеть от размеров. Маленький могут не заметить.
   Меня подмывало спросить, почему это его интересует, но это бы привело к новым расспросам. Но дед не сдавался.
– Скажи, не слышал ли? Можно ли запустить корабль с людьми, так, чтобы об этом никто не знал?
   Мне захотелось пить.
– Никто, включая экипаж? – попытался отшутиться я.
– Не посмеивайся, я серьёзно. Никто, я имею ввиду тех, кто информацию черпают из газет телевизора.
«Он что-то слышал» – пронеслось в моей голове.
– В принципе можно, – осторожно сказал я. – Только непонятно, зачем? Факт запуска скрыть нельзя. Чем экипаж будет заниматься на орбите – кого интересует? Всё, что угодно будет названо экспериментами для нужд народного хозяйства.
– Э-э, да ты не понимаешь. Представь, прилетел инопланетный звездолёт. Надо пообщаться с дорогими гостями, но потихоньку, чтобы не разрушить мировой порядок. Тайно запускают корабль с переговорной группой, он пристыковывается к звездолёту – и начинается контакт миров.
– У звездолёта такой же стыковочный узел, как и у «Союза»? – я метался между желанием побыстрей прекратить этот разговор, и стремлением узнать побольше и поподробней о предположениях Луки Кирилловича, и на чём они основаны.
– Ты всё к шуткам свести хочешь, а я серьёзно. Ладно, будешь на Васильевском – заходи.
   Вечером я рассказал об этой встрече Телеге, стараясь как можно точнее передать слова дедушки Луки.
– Молчи об этом, – тут же сказал Богдан Захарович. – Последнее, что нам надо, так это внимание особистов. Ну, помешался дед на летающих блюдцах, кого этим нынче удивишь? Но не дай бог, он заметит, что какой-то факт заинтересовал военных. Пиши пропало. Ты на верном пути был: цепляйся к словам и высмеивай ошибки, которых у неспециалистов будет море. И не пытайся ничего опровергать.
   В начале сентября я вернулся в Звёздный.
  Квартира была немного приведена в порядок: появился шкаф, кухня приняла обжитый вид. Но… У меня было ощущение, за два дня до её приезда я сделал больше, чем она за две недели.
   Лера встретила меня очень сдержанно. Настолько сдержанно, что вместо обычных приветствий я спросил:
– Что-то случилось?
Она кивнула.
– Давай расстанемся.
   Она смотрела не на меня, а мимо.
– Почему? – машинально спросил я.
– Понимаешь, я не могу без Ленинграда. Я – часть его, а он – часть меня. Я надеялась, что тебе удастся перевестись в Ленинград, но после того, как тебя приняли в отряд космонавтов, я поняла, что это навсегда. Я не могу, не хочу, жить от поездки до поездки.
   Она замолчала. И я не знал, что сказать. Я даже не мог представить, что город можно любить больше, чем человека.
– Я люблю его улицы, переулки, мосты, трамваи, парки, даже каждый камень мне дорог. Мне нравится наблюдать, как он меняется, как появляется новое. Без него я как дерево, которое вырвали из почвы, его почвы, и попытались пересадить в другое место. Я это поняла только после того, как покинула наш город.
– Ты это серьёзно? Звёздный городок хуже? В нём нет старинных зданий, но есть то, чего нет в Ленинграде: тишина, спокойствие, я бы даже сказал, умиротворение. И люди, которые улыбаются друг другу потому, что все всех знают…
   К концу тирады я понял: то, что говорит Лера – это полуправда. Она жалеет меня, и пытается объяснить своё желание так, чтобы не обидеть меня.
– Что ещё?
   Снежана залезла мне на плечи – ей было безразлично, о чём говорили родители.
– Ты знаешь, я раньше очень хорошо относилась к военным. Мой отец был для меня эталоном мужчины. А потом…Потом мне открылась другая сторона. У него нет середины. Он привык или командовать, или подчиняться. Всё, что его окружает, он оценивает, как хорошее, или плохое. Для него главные цвета – чёрное и белое. Другие цвета и оттенки он воспринимает, как недоразумение.
И ты. Ты был иным. Живым, подвижным. Позволял себе что хотел, и не думал о том, что случится завтра. Временами был смешон, глуп, а иногда расчётлив и прагматичен. Ты был каждый день другим, и это завораживало. И я – глупая, неопытная девчонка соблазнилась твоей самостоятельностью, независимостью и тем, что тебе многое удавалось: учёба, спорт, рисование. На школьных вечерах ты танцевал лучше всех. И я думала, что ты всегда будешь такой.
– Всегда буду мальчишкой?
   Снежана потребовала «Пить!» и мы пошли на кухню. Лера не шелохнулась.
– Всего девять лет ты в армии, а стал уже таким, как отец, – донеслось до меня.
– Его кто-то не уважает?
Она не ответила.
– Ты собираешься девочку взять с собой?
– Ты не сможешь… У тебя постоянные непонятные командировки, которые всех пугают.    Ты не говоришь даже отцу, но я понимаю, что они такие, в которых шансы… пятьдесят на пятьдесят или даже...
   И снова это проклятое «Не знаешь, что делать – не делай ничего». Я молчал.
– Прости меня, – сказала Лера.
– Тебя отец не пустит домой.
– Я знаю.
   Память вытащила из своих закоулков другую фразу: «Не бери пауз. Но если взял – тяни её как можно дольше». Мы оба молчали.
Первой не выдержала Лера.
– Я встретила другого.
   Казалось бы, я должен подскочить, взвиться, броситься на неё. Но я сидел не шелохнувшись.
– Преподаватель математики с нашего факультета. В прошлом году развёлся.
   И вдруг у меня появилось предвкушение перегрузок. Словно я на центрифуге, и она уже пришла в движение. Количество «же» будет расти от секунды к секунде. Два, три, четыре, восемь…
   Двенадцать – предел переносимости. 
   Я вскочил и опрометью бросился за дверь.
   Я гулял по городку несколько часов, всматриваясь в камни и деревья, которые попадались мне по дороге. Их можно любить, как и людей?
Когда я вернулся, ни Леры, ни Снежаны дома не было.


Глава 6.

   Новый Год я встречал у Понамаревых. Наша дружба выглядела немного странной: я был ровесником его старшего сына. Я отдавал дань опытности Юрия Анатольевича, но не воспринимал его, как старшего товарища. Возможность держаться с ним на равных подпитывала моё эго и уверенность в себе.
   К часу ночи наша шумная компания разбилась на небольшие группы, и мы втроём –я, Юра и Алексей (Гуревич) – с бокалами в руках забрались на кухню, где было менее шумно. Разговор плавно перешёл на больную для нас тему.
– Эксперты пришли к выводу, – поделился новостями Алексей, – что это всё-таки китайский объект был. Отправную точку отыскали в прошлом. В 50-х годах китайская письменность была упрощена, постарались сделать так, чтобы иероглифы не включали более 20-30 элементов. Будем считать это не случайным событием, а тенденцией. Вполне возможно, что будущем, лет через сто, пройдёт ещё одна реформа, и тогда письменность станет такой, какой мы видели на «Булочке».
   Мы с Юрой молчали. В тот момент я подумал, что, наверное, меня уже ничем не удивишь.
– Эта «Булочка», – продолжал Алексей, – была изготовлена в будущем веке и непонятным образом провалилась в прошлое, то есть к нам. Спустя какое-то время вернулась назад. И мы, то есть вы, очень вовремя смотались. Неизвестно, что было бы с вами, если возвращение «Булочки» в своё время произошло в тот момент, когда вы были пристыкованы к ней. Могла унести с собой, вас могло порвать…
– Или бы мы сейчас встречали 2084 год, – сказал я.
– Не уверен. Но пошли дальше. Такие шутки со временем – перенесение вперёд и назад – по известным нам законам, невозможны. Но, если крепость не сдаётся при лобовом штурме, хитрецы идут в обход. Придумали кое-какое объяснение.
   В нашем мире, как полагают учёные, время одномерно и однонаправленно. Вчера, сегодня, завтра. И в обратном направлении – ни-ни. Но представим, что время не одномерно, а двумерно. Тогда продвижение по оси времени от вчера к завтра не столь однозначно. Возьмите два комплексных числа. Два плюс три «и», и три плюс два «и». Какое из них больше? Сказать нельзя. Можно что-то говорить о модулях этих чисел, но это уже проекция, упрощение. Если время может быть двумерным и описываться, например, комплексными числами, то возможна ситуация, когда какое-либо событие перпендикулярно к любому значению на нашей числовой оси. «Вчера» и «завтра» неотличимы. И тогда небольшое изменение какого-либо параметра может привести к тому, что определённый предмет или объект окажутся в ином – с точки зрения наблюдателя – времени. 
   Наблюдатели – это мы. Или те, кто эту «Булочку» сделали и отправили на орбиту. Она оказалась в каком-то немыслимом нематериальном пузыре, и через иное временное измерение проскочила к нам. И так же вернулась.
– Красиво, – сказал Юра. – Но в такое сложно поверить.
– Никто не верит, – согласился Алексей. – Но надо с чего-то начинать. В качестве отправной точки пойдёт. А что по этому поводу товарищ майор думает?
   Я не люблю, когда мои друзья, обращаясь ко мне, говорят «Товарищ майор». Прямолинейный придурковатый и недалёкий майор – постоянный фигурант армейских анекдотов. Самым забавным из них я считаю «А здесь мы поставим шлагбаум, или толкового майора».  Но приходится терпеть.
– Мне эта идея нравится. Но нужно понять, как возник вневременной пузырь. По логике, должен быть какой-то генератор, который существует и в нашем мире, в нашем измерении. Или у тех, кто такую диковину придумал, есть возможность запускать длинные руки в иные временные пространства. Значит, возможно и обратное: какой-то наш объект…
– Под кодовым названием «Пирожное», – на ходу вставил Юра.
– … с кодовым названием «пирожное» может попасть к ним. Кружился «Союз» вокруг Земли – и вдруг его не стало.
– Хорошенькое дело! У нас тут всех на уши поставят. Как начальству объяснишь про комплексное время, если сам не понимаешь!
– Что-то спровоцировало возвращение, это факт. Надо копать и копать. Но это требует времени и денег, а у нас ни того, ни другого. Береговой мне шепнул: Андропов угасает, счёт уже не на месяцы, а на недели пошёл. И кто потом будет – один бог знает!
– Ну вот, – возмутился Юра. – Начал за здравие, а кончил за упокой.
   Опасения Гуревича оправдались: вскоре после того, как во главе страны стал Черненко работы по проекту «28-К» были прекращены.
Словно его и не было.
   Отсутствие Леры быстро заметили. После того, как я отказался праздновать день рождения (как бы я объяснил отсутствие жены?), товарищи по отряду сообразили, что проблемы у меня серьёзные. Конец недосказанности положила Валентина Леонидовна Понамарёва, напрямую спросив, хотел бы я, чтобы Лера вернулась?
   Я не торопился с ответом потому, что много размышлял об этом. Если бы уход Леры был бы случайным, сиюминутным решением! Пожалуй, был бы готов простить её – при условии… А вот какое условие – придумать не удавалось. Затем всплывала в памяти брошенная ею фраза: «Кого не жалко», и уже ни о каких условиях думать было невозможно.
Валентина Леонидовна быстро поняла моё молчание.
- Значит, нет. Кто-то из вас подал уже на развод?   
  Я завис в странном положении: жена от меня ушла, но официально мы не были разведены. Постепенно эта информация дошла и замполита отряда космонавтов – Петра Климука. Не знаю, насколько он поверил тому, что не я виновник разлада, но напрямую сказал, что не должно быть никакой двусмысленности в этом важном вопросе. Кроме того, мне пора вступать в партию, без этого моя карьера будет под вопросом, но пока сохраняется неопределённость, он мне рекомендацию дать не может.
   В ноябре мне неожиданно позвонил Владимир Степанович и каким-то виноватым голосом рассказал, что был бы рад встретиться со мной – он сейчас в Москве. Я выписал ему пропуск.
   Он начал с того, что выставил на стол бутылку коньяка «Плиска». Затем достал кусок краковской колбасы, банку шпротов и несколько сырков – перекус холостяков. Деловито прошёл на кухню, принёс тарелочки и стаканы.
   Я наблюдал молча. Вспоминал, как мы отмечали рождение Снежаны. Пытались вести себя как аристократы прошлого века. Господа офицеры. Сейчас же… Как нижние чины, урвавшие угощение с господского стола. Как говорится, колесо судьбы совершило оборот.
   Когда приготовления были закончены, он достал несколько фотографий Снежаны и положил передо мной.
– Как агент, охотился за ней. У нас дома Лера больше не бывает, ты в курсе?
Я не был в курсе и промолчал.
   Он тоже долго молчал. Потом как-то непривычно ссутулился и дрожащим голосом спросил:
– Ну что я не так делал? Где промахнулся? Как получилось, что выросла махровая эгоистка, которая на всех плюёт, которой никто, кроме её самой, не интересен?
   Он разлил коньяк по стаканам. Я сразу предупредил, что мне чуть-чуть, символически, завтра сложный день.
   После второго стакана Владимир Семёнович начал рассказывать о себе, об Ольге и о том, как они воспитывали Леру.
   Было тяжело слушать эту исповедь, но я не прерывал – нужно было дать ему возможность высказаться. К концу бутылки – почти всё досталось ему, он стал говорить, что пора ему подавать в отставку. Хватит. Провалил самый главный экзамен жизни.
   Я неожиданно обнаружил, что за последние годы он сильно изменился внешне. Странным образом я прежде этого не замечал. Может потому, что никогда не вглядывался в его лицо. Морщины, седина, усталость. Образ энергичного офицера, с которым я прежде связывал его имя, исчез.
   Помочь ему я не мог. Так же, как и он мне. Сказал только, что произошедшее между мной и Лерой, никак не скажется на моём отношении к нему.
   В Доме офицеров работали различные кружки, и я начал ходить в художественную студию, решив воскресить приобретённые когда-то навыки рисовать карандашом. Теперь два вечера в неделю я был занят. В другие вечера приходилось искать иные занятия. Иногда мною овладевало желание поделиться рассказами о своей жизни и мыслями обо всём, что видел, и я строчил длинные письма родным и друзьям.  Временами пытался заниматься переводами с китайского, что давалось мне с трудом. Одно дело – понимать написанное, другое – найти эквивалент в русском языке. 
   В начале весны Береговой, как бы между прочим, сказал, что у меня хорошие шансы войти в один из экипажей станции «Салют-8», запуск которой был намечен на 1986 год. На станции будут 6 стыковочных узлов, что позволит на базе «Салют-8» развернуть небольшой космический город, в котором смогут работать до 12 человек одновременно.
   Выхода не было, нужно было заняться тем, что скромно называют «устройством личной жизни». Никаких эмоций – прагматизм и расчёт.
   В апреле я поехал в Ленинград, чтобы оформить развод, встретиться с дедушкой Лукой и заняться Катей Ефимовой.
   В школьные годы Катя была самой близкой подругой Леры. Ей, так же, как и мне, 26, и она не замужем. Вспыли в памяти многочисленные отзывы Леры о ней из которых выходило, что Катя относится ко мне с большой симпатией. Вспомнил и другое: Лера ещё со школьной скамьи привыкла хвастаться перед ней своими достижениями – чего бы они не касались.
   В одном из рассказов Мопассана описана история, как девушка специально подбирала себе непривлекательных подруг, чтобы на их фоне выглядеть ярче.
   Не знаю, читала ли этот рассказ Лера. Скорее всего, догадалась сама. Скромная, застенчивая, невысокая Катя идеально подходила на роль такой подруги. Полагаю, Катя понимала это, но изменить отношения была не в состоянии.
   Если уговорить Катю выйти за меня замуж, то о том, что была когда-то «непривлекательной подругой», все забудут. Вышла замуж за космонавта!
   Над Лерой начнут посмеиваться. Упустила. Подумаешь, муж – доцент. Я решил в уме называть его только так. Доцент, и никакого имени не надо. Таковых тысячи. Вдобавок, можно посмеяться, вспоминая «Доцента» из «Джентльменов удачи».
   Женитьба на Кате станет своеобразной местью. С другой стороны, брак по расчёту – не такая уж сомнительная вещь. Почему бы не попробовать? Что такое брак по любви, я уже знаю.
   Катя работала программистом в небольшой конторе, которую я тут же окрестил «Рога и копыта». В первый же день я позвонил ей от мамы и предложил встретиться в небольшом кафе возле её конторы.
   Моим звонком она была заинтригована, не сомневалась, что я буду спрашивать о Лере, и потому тут же согласилась – ей самой хотелось понять, что же произошло?
 Катя чувствовала себя очень неуверенно, и я начал встречу с пустяковых расспросов о работе.
   Она рассказала, что минувшим летом рассталась со школой, где проработала три года – работа учителя математики оказалась гораздо более сложной, чем её поначалу казалось. После долгих поисков – все требовали опыт, ей удалось найти место программиста. Зарплата пока небольшая, но, главное, на этом месте она сможет набраться опыта.
   И тогда я плавно перешёл к вопросам о Лере.
– Она мне ничего не рассказывала. Я спрашивала о тебе, но она – сейчас я это понимаю лучше – уходила от ответов, говоря, что у тебя сплошные командировки. А один раз сказала, что ей предлагают хорошую работу в Университете, но из-за того, что вы застряли в Подмосковье…
– Лера не говорила, что я сменил место службы?
– Нет, – Катя продолжала вытаскивать из закоулков памяти детали минувших встреч.
   Интересно, когда она познакомилась с ним? Во времена учёбы в ЛГУ, или во время многочисленных приездов в Ленинград? Она же не сидела все дни дома. Могла спокойно сказать – поехала к подруге, которая работает в Университете. (Точно так же, как мама однажды пыталась рассказать мне, что заночевала у подруги). Но когда они что-то решили? Переписывались?
   Знакомство Леры с тем Доцентом из ЛГУ превращалось в детективную историю. Взвесив все «за» и «против» я решил отложить выяснение деталей этой истории «на потом».
– Очень странно, – сказал я. – В январе прошлого года я перешёл на работу в Центр Подготовки космонавтов в Звёздном городке. Она не рассказала?
– В Центр подготовки космонавтом? Кем? – изумилась она.
– Начал подготовку для получения квалификации «Космонавт-испытатель».
– Космонавт- испытатель? Ты будешь космонавтом?
– Ну да, – с небрежностью сказал я. – Мне ещё год учиться. Потом получу квалификацию «Космонавт-испытатель» 3-го класса, и начну ожидать назначения на полёт. После первого же полёта квалификацию «Космонавт-испытатель» поменяют на «Лётчик-космонавт». Мне дали двухкомнатную квартиру в Звёздном городке. И даже с телефоном.
– И она ушла???
– Она прожила в той квартире всего две недели. Любовь зла, полюбишь и… доцента ЛГУ.
   Порадовался сам себе. Как ловко получилось, что теперь для неё тот доцент будет ассоциироваться со словом «козёл».
– Ты его видела?
Катя кивнула.
– Мельком. Я не поняла, с кем она стояла. Мало ли…
Она сделал паузу.
- Она о тебе никогда плохо не отзывалась. Другие, знаешь, пьют, гуляют… Она только один раз сказала… – Катя замолчала.
– Что?
Она взяла меня за руку.
– Только не обижайся, хорошо? Она сказала однажды, что ты упрямый и скрытный.
– Упрямый или упорный?
– Не знаю…
– Как она понимала – скрытный? Не рассказывал о том, что происходит на работе? Но у меня же не работа, а армейская служба …Не имею права упоминать хоть о чём-то, что прямо или косвенно касается работы. Поневоле привыкаешь держать язык за зубами.
   Разговор принял тот оборот, на который я и рассчитывал: Катя совершенно не понимала мотивов поведения Леры.
   Мужчины и женщины любят по-разному, я это уже давно понял. Женщинам нравятся сильные мужчины, умело и уверенно делающие карьеру. Высокий заработок – плюс, быстро продвигается по карьерной лестнице – ещё плюс, вынашивает честолюбивые планы – третий плюс. Как в такого не влюбиться?
– Тебе сейчас тяжело?
   Я демонстративно вздохнул: ну а сама как думаешь? Но на словах сказал:
– На кольце Соломона премудрого было выгравировано: «И это пройдёт». Золотые слова.
   После кафе мы поехали в Пушкин. Катя возражала, но я настоял, сказал, что обязан проводить её. И даже пытался напроситься к ней домой: мне хотелось посмотреть, как она сейчас живёт? Я помнил, что прежде у неё были проблемы – она жила с мамой и отчимом, который – по её же словам – относился к ней плохо.
   Она, разумеется стала говорить, что очень поздно, родители дома, в другой раз. Я не настаивал.
   Вечер прошёл примерно так, как я и рассчитывал. Оставалось только решить для себя: мне такая женщина нужна, или нет?
   Зимой я посмотрел фильм «Влюблён по собственному желанию» с Янковским в главной роли. Фильм показался мне неоднозначным, гротеск сочетался с вызывающей улыбку наивностью. Но идея того, что чувства могут возникнуть потом, мне показалась верной.
   На следующий день состоялось заседание суда, на котором нас с Лерой развели.
Прошло оно с невероятной скромностью. Небольшая комната с длинным столом, покрытым красной скатертью с чернильными пятнами. Судья и двое народных заседателей со скучающими физиономиями выслушали заявление Леры. Спросили, как давно мы не живём вместе? Если у нас взаимные претензии?
   Претензий не было. Лера сказала, что подавать на алименты не будет. Но если я захочу, то могу высылать деньги на содержание Снежаны.
– Прости ещё раз, – сказала она, когда мы прощались у здания суда. И вдруг добавила: – Если хочешь, я помогу подыскать тебе девушку. Я знаю, какая тебе нужна.
   Такого выпада я не ожидал. Ещё одна попытка унизить? Еле сдержался.
– Спасибо, – фыркнул я. – Уж как-нибудь сам.
   Из суда я поехал к Луке Кирилловичу.
   На этот раз я рассказал ему, что поступил в отряд космонавтов, чем восхитил его. После бурного обсуждения новости я плавно перешёл к тому, ради чего пришёл.
– Лука Кириллович, во время встречи в Феодосии вы рассказывали о том, что к Земле прилетал инопланетный звездолёт и к нему тайно посылали людей – познакомиться или даже что-то большее. Меня это очень заинтересовало. На околоземной орбите постоянно появляются объекты, то есть спутники, о запусках которых нет данных. Никто не объявлял. И локаторы не заметили запуск. Может, мы видели такой объект, но просто приняли за американский спутник-шпион.
Дед посмотрел на меня с уважением и гордостью.
– Ага, начал понимать, что не всё в нашем мире так просто!
– Как вы узнали об этом?
– У меня в Москве племянник живёт. Астроном. Он рассказал, что время от времени они посылают к Луне пучки радиоволн, а затем ловят отражённые сигналы. И вот, в конце восемьдесят второго года…
   Я слушал рассказ, наполненный невероятными подробностями. Сразу стало ясно: если свести деда Луку с каким-либо писателем-фантастом, то получится творческая группа не хуже братьев Стругацких.
   Наградой за внимание и потраченное время стал дал телефон Бориса – того самого племянника.
   До отъезда из Ленинграда я встречался с Катей ещё дважды. Этого, решил я, достаточно для того, чтобы она поняла: не просто так. Зачем скрывать естественные намерения? И, разумеется, пригласил её приехать ко мне. Пусть оценит открывающуюся перспективу.
Из Ленинграда я поехал не домой, в Звёздный, а в Харьков, к отцу. Или, если быть честным, то к отцу и к Лесе. Для их своих шестнадцати лет она была чрезвычайно смышлёной. И, главное, над ней не давил так называемый «жизненный опыт» - воспоминания о допущенных когда-то ошибках и упование на осторожность чеховского уровня – «Кабы чего не вышло».
   В очередной раз я убедился – как много значит статус человека! Не первый раз я приезжал к отцу, но никогда меня не встречали с такой торжественностью, как в этот раз. Космонавт приехал! Я сообщил им о приезде лишь накануне, понимал, что будут готовиться. Но и одного дня Оксане Михайловне хватило, чтобы встретить меня столом, уставленным яствами. Хорошо, что хоть никого из родственников не позвала.
Я не выдержал: попросил никогда больше таких приёмов не устраивать. Я всё тот же. Просто служу теперь в другой воинской части.
   Зная любовь отца к спиртному и его навязчивую привычку подливать тем, кто оказывается подле него, жёстко сказал: мне только один бокал лёгкого вина. Отец тяжко вздохнул, но спорить не стал.
   Вечером – к возмущению Олеси – мы заперлись с отцом на кухне. Я клятвенно обещал ей, что закончу с отцом, и тогда мы поболтаем.
– Папа, почему вы с мамой разошлись?
Он понимающе кивнул.
– Я давно ждал, когда ты это у меня спросишь? То, что я мог бы рассказать тебе сейчас – это одно. Три года назад рассказал бы другое. А семь лет назад – третье. И каждый раз – честно, без утайки. Но сейчас, после того, как твоя семейная жизнь дала крен, не хочу говорить ничего. Есть точка, в которой мы оказались, и какая разница, как мы в неё попали! В жизни ничего не повторяется. И поэтому – самая хорошая учёба начинается тогда, когда ты сам выбираешься из того дерьма, в которое вляпался. Зря говорят, что умные учатся на чужих ошибках, а дураки – на своих.
   Он приоткрыл окно, поставил на подоконник пепельницу и закурил. Оксана разрешала ему курить только на кухне, и только при открытом окне.
– Не разошёлся бы я тогда с твоей мамой – что было бы? Жизнь пошла бы по другому руслу. И у меня, и у тебя, и у Оксаны. Думаешь, было бы лучше? Никто не знает. Но мы всегда будем считать, что выбрали наилучший вариант. Иначе от тоски сдохнешь. Время, знаешь, материя особая. Из прошлого через настоящее в будущее. И никак иначе. И никакая наука не поможет. Обидно, досадно, но ты не жалей, что так получилось. Может, это тот, кто нашими судьбами распоряжается, так решил. И спорить нечего. Для нас жизнь – это тысячи случайностей, а для него всего лишь наблюдение: правильно ли ты по назначенной тропинке идёшь?
   Я немного удивился такому пируэту в его рассуждениях. Верующим он не был, хотя, наверняка, допускал, что в жизни есть что-то такое, что находится за пределами нашего сознания и пони мания. У каждого своя «булочка».
– Так что о том, почему мы с твоей моей разошлись, в другой раз поговорим, когда у тебя душевная рана заживёт. Ты не строй из себя героя, я, скажу честно, восхищён тем, как ты измену, да ещё такую подлую, переносишь. Потом поговорим. А пока посоветую вот что:
   На алименты она не подавала, но ты всё равно регулярно отправляй ей деньги. Квитанции храни. Дочка твоя. Четверть зарплаты, как по закону, жирно ей будет, а какие-нибудь тридцать или сорок рублей в месяц отправляй. И пусть не рыпается: девочка должна знать, что есть папа, и есть мамин муж, и это не одно и то же. И папа всегда может взять дочку не только погулять, но и к дедушке-бабушке свозить, или ещё куда, если случай выйдет. Потому, что когда девочке станет двенадцать-тринадцать, она у мамы спросит. Крепко спросит. Вот тут-то всё твоё к тебе вернётся.
И неожиданно заулыбался.
– У меня Леся пару лет назад выясняла, почему я со своей первой женой развёлся.
– Что ты ей сказал?
– Ерунда. На такие вопросы отвечают по ситуации.
   Это был наш первый столь откровенный разговор с отцом. Немного грустно было от того, что поводом стал развал моей семьи.
   В полночь он отправился спать, а его место на кухне заняла Леся.
– Жду твоих комментариев, – я с ходу взял «быка за рога». – Ты же знала Леру. Неужели такую любовь встретила, что семью бросила, с родителями поругалась, и как в омут в чужие объятия бросилась?
– Любовь? В двадцать пять? После шести лет брака? Ты меня смешишь. А ещё я абсолютно уверена, что ты что-то скрываешь.
– Я скрываю только то, что является предметом военной и государственной тайны, – ответил я на полном серьёзе. Возможно, это звучало слишком напыщенно и казалось не относящимся к делу, но всё обстояло именно так. Вопрос – изменилось бы поведение Леры, если бы она знала, что я уже побывал в космосе, мучал меня со всей остротой.
– Но если не любовь, то что тогда? Неужели из-за этой нелепой тяги к Ленинграду, как она говорила мне. Жить без него не может.
 – Ты что-то скрываешь, – убеждённо повторила Леся. – Женщины эгоистичны. Такова наша натура. Должна была быть причина, заставившая её уйти от обеспеченного и перспективного мужчины. Ты вроде бы не тиран и деспот, так что нужно искать в другом месте. А этот доцент…  Первый, кто подвернулся. Она же не могла уйти в пустоту. Кто-то должен содержать, кормить, развлекать и так далее. К родителям не захотела, тем более, что там – опять же, по твоим словам – очень строгий отец, с которым она в ссоре. Вот увидишь, она с этим доцентом долго не протянет. Весь вопрос, что прежде: он её выгонит, или она от него уйдёт? Не вздумай только принять её назад!
– Не собираюсь. Я себе уже одну девицу присмотрел.
– А ты шустрый! И кого же? Или это тоже военная тайна?
– Ради чего я сюда приехал? Сообразила?
Леся оживилась.
– Всё чудесатее и чудесатее. Выкладывай.
– Помнишь подружку Леры на свадьбе?
Леся напряглась.
– Невысокая такая? Не помню, как звали.
– Её звали Катя.
Леся стала похожа на кошку, увидевшую миску со сметаной.
– Ты одним махом двух зайцев поймать захотел? Недурно задумано. Что она из себя представляет? Фото есть?
   Я вкратце рассказал ей о Кате. Она слушала внимательно, и задавала такие вопросы, на которые я не мог ответить.
– Вот что, дорогой братик. Доверь это дело мне. Я съезжу в Питер, пообщаюсь с ней, и тогда скажу тебе – стоит, или не стоит.
   Меня это поначалу развеселило. Вспомнил, как Владимир Степанович однажды «пытал» меня, пренебрегая всеми моими уловками умолчать о былых событиях. Леся собирается заняться тем же?
– Кто тебя пустит одну?
– Я уже не ребёнок! Через два месяца кончаю школу, если забыл. Давай её адрес и телефон.
   Наш разговор плавно перешёл в иную колею. Но жалеть об этом мне не пришлось.
   В Звёздный я вернулся в отличном настроении. Во-первых, сбросил груз неопределённости во взаимоотношениях с Лерой. Во-вторых, провёл успешную «разведку боем» с Катей. В-третьих, ухватился за ниточку, которая должна была привести к тому, кто узнал о необъявленном полёте «Союза»? В-четвертых, харьковские разговоры помогли мне понять, что и как делать.
   Я позвонил Борису. К моему удивлению, он уже ждал звонка: дед предупредил. Мы тут же договорились встретиться в ближайшее воскресенье.
   Погода была мерзкая: холодно, ветрено и в довершение всего – мелкий дождь. Мы отказались от первоначальных планов и договорились встретиться в кафе «Марс» на Горького. Борис тут же объяснил: метро рядом, но, главное – кафе это популярностью не пользуется, значит, в такую погоду оно будет полупустым, в нём мы увидим только случайных людей – разношёрстных гостей столицы.
   Так оно и оказалось. Нам без труда удалось занять столик в углу, из которого хорошо просматривалось всё пространство кафе. Если кто-то начнёт поглядывать на нас, быстро заметим. У меня было настроение резидента, идущего на встречу с завербованным агентом.
– Кухня здесь неважная, – сказал Боря голосом знатока. – Закажем по минимуму.
   Я глянул на цены в меню, и понял, что не только особенности кухни являются причиной предложенной скромности. Простой обед тут обойдётся рубля в три.
Борис наблюдал за мной с любопытством.
– Так вы космонавт… – многозначительно сказал он.
– Будущий. И то, с вероятностью, заключённой между нулём и единицей.
– Все мы болтаемся между нулём и единицей… Так что вас интересует?
   Я, насколько это было возможно, передал ему рассказ Луки Кирилловича.
– Что вас интересует больше: что было на самом деле, или источник информации? Но сначала вопрос: скольким людям вы передадите то, что – возможно, подчёркиваю, возможно, услышите от меня?
   Я понял, что с этим аспирантом нельзя прикидываться простачком и рассчитывать, что он будет верить всему тому, что я расскажу. Откровенность на откровенность? В определённых пределах, конечно.
– Это зависит от того, что я услышу. Возможно – никому. Может быть, одному человеку. Но может, и двум. Ну а в случае, который я представляю сейчас предельным – трём.
   Это действительно было так. Сначала – Понамарев. Если услышу что-то посерьёзней, то Понамарев и Гуревич. Ну, а в случае, если услышу нечто невероятное – третьим будет Телега.
   Борис задумался – взвешивал, что сказать, а о чём умолчать. Я бы действовал точно так.
– Начну издалека. Время от времени астрономы проводят локацию Луны. Это называется EME (Earth–Moon–Earth) связь. Луна далеко, отражает радиосигнал слабо, но наших радиотелескопов хватает, чтобы принять сигнал, осевший даже на триста децибел. Пробуют разные частоты, разную модуляцию, иногда даже используют последовательности сигналов разных частот – винегрет. Один из таких опытов был проведен 10 ноября 1982 года при моём скромном участии. Как и было рассчитано, через две с половиной секунды сигнал вернулся. Но спустя ещё четыре секунды вернулся ещё раз! Причём, второй отражённый сигнал был даже сильнее, чем первый! Тут же возник вопрос: от чего отразился? По времени прохождения – от чего-то, что было более, чем в миллионе километров от Земли.
   У всех квадратные глаза, и никто слова сказать не может. Повторили. Нет второго эха. Ещё повторили. И снова ничего нет. Списали на неисправность аппаратуры, хотя это неисправность типа – рассыпали по полу карточки с буквами, и случайно сложился стишок Маршака.
   Спустя какое-то время мы узнали, что примерно в то же время, когда мы выполняли локацию Луны, на околоземной орбите появился необычный спутник. Малозаметный, плохо видимый во разных частотных диапазонах, и на странной орбите высотой в 900 километров. Его занесли в каталоги и на этом вроде бы дело кончилось.
   Двадцать шестого июля прошлого года мы опять повторяли ЕМЕ локацию, и – о чудо! Опять двойной сигнал. И опять второй отражённый сигнал был сильнее первого. Мы, наученные прежним опытом, немедленно повторили. И снова двойной сигнал! И всё. Чудо длилось менее минуты. По крайней мере, с того момента, как мы его заметили. Как тебе?
   Кольцо замкнулось. 10 ноября 607 объект появился на околоземной орбите, а 26 июля исчез с неё. То, о чём говорил Гуревич.
– Грандиозно! Но непонятно, каким должно быть зеркало, чтобы на расстоянии втрое большем, чем Луна, оно так хорошо отражало сигнал.
– Никакого зеркала не было.
– Что же было?..– то, что он рассказал, было очень здорово, но я ждал рассказ о тайном полёте космонавтов.
– Есть хорошее объяснение. К нам, то есть в Солнечную систему, прилетел звездолёт с какой-нибудь Тау Кита. Осмотрелся, обнаружил обитаемую планету и решил познакомиться с ней поближе, но не вступая в контакт. Как в том анекдоте: Почему разумные существа с других планет не вступают с нами в контакт? Ответ: потому, что разумные.  Эти марсиане или кто там они, создали базу на Луне и с неё стали направлять исследовательские зонды к земле. Один из них подлетал к Земле 10 ноября 82 года. Работала их станция наведения, и именно в этот момент нас угораздило послать сигнал к Луне. Они зарегистрировали его, автомат проверил, что информации сигнал не несёт, и решил, что это обычный сигнал-уведомление с и х спутника: всё окэй! Среагировал – и эхо-сигнал отправился к нам.
Зонд с лунной базы покружил восемь месяцев вокруг нашей планеты, разузнал, что было велено, и вернулся на базу. И именно в момент его отправки нас снова угораздило заняться ЕМЕ.
– Слишком много совпадений
– А как жизнь на Земле возникла? Случайно атомы соединились в нужные молекулы, случайно молекулы выстроилась в цепочку, случайно… Тысяча, миллион, триллион случайностей – и вот мы сидим, разговариваем.
   Я вспомнил рассказ Гуревича.
– Попробуй наоборот: Вы своим сигналом спровоцировали прилёт этого аппарата.
Борис с недоумением посмотрел на меня.
– Вы послали сигнал, на лунной базе его приняли, поняли по-своему и сказали «хорошо». Через секунды, минуты или даже часы их зонд материализовался на околоземной орбите. Второе ваше послание восприняли как просьбу забрать аппарат. Что и сделали.
– Но…– Борис оказался в замешательстве. – Мы десятки раз посылал ЕМЕ сигналы. И ничего не было…
– Просто не заметили. Не сопоставили вашу работу с событиями в околоземном пространстве. Возможно и другое. В этот момент происходило ещё что-то. Два совпавших события сгенерировали наблюдавшийся нами эффект.
– Что значит «материализовался»?
– Думаешь, они с Тау Кита на керосине летели?
   Борис поковырялся вилкой в тарелке с остатками салата.
– Здорово ты всё повернул. Не зря дедушка о тебе так хорошо отзывался, – Борис незаметно для себя перешёл на «ты».
   Случилось самое хорошее, из того, что могло быть: я перехватил инициативу. Пора было переходить к главному.
– Что за тайный космический экипаж, что по словам Луки Кирилловича летал в космос?
– Это спутник «Космос-1471». По зарубежным каталогам значится, как военный. Он состыковался с тем самым непонятным спутником – его шифровали номером 607 – и что-то доставил туда. Или наоборот, что-то с этого спутника доставил на землю.
   Оп-па! Теперь уже без Телеги не обойтись. Парень знает про «Объект 607».
– То есть, тот самый шестьсот седьмой был оборудован таким же стыковочным узлом, который мы используем на «Союзах» и «Салютах»?
   Конечно, он тут же сообразил, что сказал чушь. Но выкручиваться не стал, а начал придумывать невероятные объяснения. Сначала – по надувной туннель. Потом – про переход через открытый космос. Я терпеливо слушал, временами вставляя колкие реплики. Мне очень хотелось заставить его сделать вывод о нелепости такого предположения. Либо откажется от этого, либо раскроет источники информации – как козырь. Но он держался. И тогда я попытался резюмировать его рассказ.
– Я связываю разумность с логичностью. Если действия высоко продвинутого разума кажутся нам не логичными, значит они настолько отличны от нас, что используют иную логику. В таком случае самым сложным будет найти точки соприкосновения. Причём, ещё до физической встречи. Иначе получится так: прилетели, постучались в люк или иллюминатор, и, не дождавшись реакции, вернулись назад. Те просто не поняли, что должны среагировать. Ты «Пикник на обочине» читал?
Борис кивнул.
– Согласен, скорее всего понять иной разум очень не просто.
– Мы себя понимаем с трудом. И то, не всегда.
   Разговор принял философскую направленность. Парень начитанный, с таким общаться просто удовольствие. Через два часа мы расставались друзьями.
Как он узнал о 607-ом я так и не выяснил, но это отошло на второй план.
   В понедельник я отыскал Гуревича, и потихоньку рассказал ему о ЕМЕ связи, сеансы которой совпали с появлением и исчезновением «Булочки».
– Держи язык за зубами, – посоветовал он в очередной раз. – Мы слишком зависим от начальства, а ему, как известно, половину работы не показывают. Я передам твой рассказ кому следует.
   Поговорка гласит, что половину работы не показывают дуракам. Но в данном случае это означало тоже самое. 
   Спустя пару дней позвонила Леся.
– Угадай, кого я видела сегодня?! – с восторгом спросила она.
– Не томи. Я не телепат.
– Жаль. Твоего бывшего тестя. Не бойся, он меня не узнал.
– Ты где???
– В Ленинграде. Короче, 29-го к тебе приедет Катя. Я с ней договорилась, она выйдет за тебя замуж.
   Космонавты должны обладать высокой стрессоустойчивостью. Я прошёл немало тестов, и был уверен, что требуемым качеством обладаю в полной мере. А тут… Не знал, что сказать. Я, конечно, знал, что Леся немного сумасшедшая, но не настолько же…
– Ты чего молчишь? – забеспокоилась она. – Ошалел от счастья?
   Я вспомнил фильм «Аршин мал алан». Героиня фильма находила знакомство с мужем лишь на свадьбе весьма романтичным. Я, конечно, в более выгодном положении – уже знаком со своей невестой… Леся продолжила, не дождавшись моей реакции.
– Майские праздники – самое подходящее время. По просьбам трудящихся субботу перенесли на понедельник, у вас будут четыре дня.
– Леся, ты не задумывалась, что у меня на праздник могли быть иные планы?
– Могли быть, но не было. Приведи квартиру в порядок, чтобы не получилось потом, что я тебя перехвалила. Продумай, чем будете заниматься. Короче, чтобы мне потом не было стыдно за тебя.
   Стрессоустойчивость подвела. Я не знал, то ли благодарить её, то ли ругать. Конечно, это была моя инициатива, но я не думал, что всё будет развиваться с такой стремительностью! Леся тем временем продолжала тараторить.
– Стоп! – не выдержал я. – Ты действительно говорила с ней о замужестве, и она тут же согласилась?
– До тебя доходит, как до жирафа! Я тебе это уже битый час твержу! У меня все деньги на телефон уйдут!
   В очередной раз я подумал, что жизнь богаче, чем наши любые представления о ней. От уже прошедшего «Разве я мог представить, что изучение китайского приведёт меня в космос?» до сегодняшнего «Разве мог я представить, что моя ещё совсем юная сестра, уговорит мою бывшую одноклассницу выйти за меня замуж?»
   Прав был тот, кто говорил, что не надо бояться браться за решение задач, которые кажутся неразрешимыми. Олеся не побоялась. Теперь мне предстояло понять, насколько её слова были близки к истине.
   На следующий день я с трепещущим сердцем позвонил Кате. Мало ли что рассказала мне Леся! Её рассказ – это всего лишь пересказ того, как она поняла Катю. Не всегда слышащий правильно понимает слова говорящего. Особенно, когда разговор касается такой деликатной темы. Слушающий часто додумывает недосказанное, видя в нём то, что желал услышать. Во время разговора нужно было помнить, что болтать по телефону Катя не умела или просто не была приучена – жила в коммунальной квартире, где телефон стоял в коридоре.
   Поэтому я просто деловым тоном спросил – когда её поезд прибывает на Ленинградский вокзал? И замер, допуская любые варианты ответов – начиная от грустного «Ты знаешь, я не сумею…» до радостного «Так ты уже знаешь?»
Ни того, ни другого я не услышал. Она приезжает в Москву 28-го и остановится у своей подруги. На следующий день, в пятницу, она сама приедет электричкой. Позвонит мне с Ярославского вокзала, когда уже будет знать точно. В первой половине дня, конечно.
   Спокойный, деловой разговор. Настолько спокойный, что даже вызвал у меня разочарование. Приедет, посмотрит, и вечером скажет: «Спасибо за приём, я поехала назад».
   На следующий день заказал для неё пропуск на территорию Звёздного городка, набил холодильник продуктами и привёл квартиру в порядок. Единственное, что не сумел сделать – это купить цветы. В Звёздном их не продают, а ехать в Щёлково не было времени. Можно было найти веточки вербы, но я побоялся – увидит кто из наших, и начнут ехидно спрашивать – от пасхи остались? И ещё Климуку расскажут.
Я встречал её на платформе «Циолковская» в полдень. Она была в плаще и с двумя сумками в руках. Я тут же подбежал, немедленно схватил сумки, и лишь затем обратив внимание на её внешность.
   Модная стрижка, подведенные глаза и брови, ярко накрашенные губы. Наверняка, утро провела в каком-нибудь салоне красоты. Или в парикмахерской – накануне праздника в салон не попадёшь.
– Ты прекрасно выглядишь, – сказал я. – Прости, что без цветов. В Звёздном их купить негде, а ехать в Щёлково я боялся – вдруг ты позвонишь как раз в тот момент, когда меня не будет дома.
   Она кивнула – то ли оправдывала мою отговорку, то ли цветы в этот момент её мало интересовали.
   Она шла за мной, жадно впитывая открывшиеся ей сразу за проходной просторы.
– Как красиво…
– Пушкин тоже неплох…
– Он другой.
   Мы повернули к Дому офицеров. Мой дом был как раз на этой улочке. Впрочем, улиц, как токовых не было. Всего полтора десятка жилых зданий, которые все знали по номерам. Человек говорит, что живёт в доме номер пять – и чётко представляешь, где это. Похоже на то, как нумеровали кафедры в Академии: все знали, где какая по номеру.
– У меня тринадцатая квартира, – предупредил я, когда мы входили в подъезд. – Не страшно?
– Нет, – на полном серьёзе ответила Катя. – Это счастливый номер, просто не все об этом знают.
В прихожей Катя сняла плащ, и я увидел, что на ней нарядное шёлковое платье. Всё это вместе – платье, причёска, макияж, придавали ей столь праздничный вид, что я заулыбался.
– Что-то не так? – испугалась она.
– Нет. Просто… Считается, что женщины красятся, чтобы выглядеть красивей и привлекательней, а я подумал сейчас, что так они чувствуют себя уверенней.
Она кивнула, видимо удивившись, что я это понял только сейчас, и взялась за сумку, которая была поменьше и потяжелей.
– Где у тебя кухня? Тут еда, её нужно переложить в холодильник.
– Ты привезла с собой еду?
– Конечно. Ты же должен убедиться, что я умею готовить.
   Сердце защемило. Лера никогда ничего мне не доказывала и не демонстрировала, я должен был принимать её такой, какой она была. Любовь может быть спонтанной и неожиданной, а может и такой, какая приходит постепенно, по мере того, как ты начинаешь ценить того, кто рядом и зависеть от него. Я приблизился и поцеловал Катю. Получилось не очень удачно, она в эту секунду повернулась и поцелуй пришёлся на щёку. Она на секунду замерла.
– Я поражён! И всё это ты тащила из Питера?
– Нет. Часть сделала у подруги Лены, в Москве. Мы встали рано утром и до парикмахерской я кое-что успела.
   Степень заполнения холодильника продуктами достигла максимума за всю историю его существования. Я успел разглядеть салат «Оливье», пирожки с начинкой, рулет и даже торт «Наполеон».
   Мои чувства и ощущения в эти минуты были полной иллюстрацией к поговорке «Путь к сердцу мужчины лежит через желудок».
– Кофе? – предложил я. – Отдохнёшь с дороги.
 - Кофе? – почему-то это предложение вызвало у неё удивление. – Может, мне переодеться сначала?
– Ну нет, – решительно сказал я. – Приехала и сразу переодеться? Ты мне нравишься именно в таком виде.
   Мы наблюдали друг за другом: нам было о чём поговорить, но для этого нужно было дождаться подходящего момента.
   После кофе мы отправились гулять по городку. Я согласился показать ей городок, хотя особо там смотреть, кроме Дома офицеров, нечего. Старательно избегал те места, где меня кто-то мог увидеть, и – надо же! – напоролся на Берегового. Козырнул, и хотел продолжить дальше, но он остановил меня. Внимательно посмотрел на меня, потом на мою спутницу, и снова на меня. И неожиданно громким спокойным голосом сказал:
– Наряд вне очереди.
   Я опешил. Наряды вне очереди – это наказание за мелкие нарушения для рядового состава. Казарму помыть, плац подмести или пару пудов картошки почистить. Но для офицера? И за какое такое нарушение?
   Береговой вздохнул, удивляясь моему непониманию.
– Ты, – он ткнул пальцем в меня. – Ей, – он указал на Катю, – обеспечиваешь наряд вне очереди. Будет возражать – скажешь: генерал приказал.
   И улыбнувшись во весь рот удачной шутке, продолжил свой путь.
   Мы с Катей дружно рассмеялись.
– Это Береговой, да? Я узнала. Он твой командир?
Я кивнул.
– Поворачиваем и идём в магазин? – на полном серьёзе спросил я.
– Нет, он же не сказал: немедленно.
   На одни темы удобно беседовать утром, на другие – днём, но есть и такие, которые нужно откладывать на конец дня.
   Я перенёс единственный в квартире стол с кухни в большую комнату. Пока Катя украшала стол привезенными или купленными в кулинарии яствами, я зажёг две настоящие свечи и открыл привезенную из Феодосии бутылку кокура.
   Первые несколько минут застолья проходили в напряжённой тишине. Затем Катя отложила вилку в сторону и спросила напрямую:
– Чего ты ожидаешь от меня?
   Я чуть было не выпалил «Верности!», но удержался. В голове неожиданно вспыхнули строки из Бернса:
  Мне нужна жена –
  Лучше или хуже,
  Лишь была бы женщиной,
  Женщиной без мужа
Я сообразил, что любой ответ на её вопрос будет набором банальностей.
– Давай я лучше расскажу, что могу дать тебе. Самое простое: более или менее обеспеченную жизнь. Я в 26 стал майором, и полагаю, ещё не достиг своей вершины. Я, как и все военные, аккуратен, дисциплинирован, тщеславен, мечтаю, и не без оснований, о серьёзной карьере, ответственен и эмпатичен.   
– Эмпатичен, – повторила Катя. – Твоя сестра говорила об этом.
– Я карьерист, – моя реплика прозвучала, как возражение. – В будущем году я закончу подготовку к орбитальным полётам, и меня есть хорошие шансы попасть на орбитальную станцию «Салют 8», которая стартует через пару лет. Большая станция, штатный экипаж шесть человек, возможно, его расширят до двенадцати. Но есть проблема. Я – беспартийный, а таковых в космос не посылают. И вступить в партию не могу – семейный статус «разведён», а значит, есть вероятность, что морально неустойчив. Вот и приходится торопить события. Это как в православии: поп не получит приход, пока не женится.
Шутка должна была снизить напряжённость.
– Значит, я – попадья?
– Угу. Космическая попадья.
– И мои личные качества тебя не интересуют?
– Интересуют. Я знаком с десятками девушек – работниц ЦПК или просто жительниц нашего городка, но ни с одной из них я бы не сумел, да и не захотел бы вести подобный разговор.
По правде, сумел бы. Только Кате незачем знать об этом.
– Ты сумеешь полюбить меня?
– Бывает, что любовь обрушивается внезапно, а бывает, что вырастает, как цветок из семени.
– Внезапно – это Лера?
   Это тема, которой мне не хотелось касаться. Сказать ей, что она служила Лере подругой-дурнушкой?
– Лера командовала тобой. Не корысти ради, а для того, чтобы продемонстрировать, что она может с тобой делать… что угодно.
Катя опустила голову.
– Я знала…И тебя это не коробит?
– Мною тоже командовали. Ты думаешь, это была моя идея – поступать в Академию? Так что мы в равном положении.
– Чего ты ожидаешь от меня? – повторила вопрос Катя.
– Что ты будешь относиться ко мне так же, как я – к тебе.


Глава 7

   В июле 1984 года мы с Катей тихонечко расписались. Свадьбу я устраивать не хотел. Причин было много. Звёздный городок – закрытая военная зона, и на каждого приглашённого гостя нужно оформлять пропуск. На каждого нужно заказывать гостиницу. Но это было мелочью по сравнению с тем, кто будут гостями на свадьбе, и сколько их будет.
   Десять – пятнадцать родственников (половина из них – Катины), и вдвое или втрое больше моих сослуживцев. Сложившийся обычай требовал пригласить всех членов Отряда, плюс кураторов ЦПК, чтобы никто не был обделён вниманием.  Это означало, что абсолютное большинство будет «со стороны жениха»… Катя выглядела бы «бедной родственницей».
   После регистрации мы поехали в Ленинград, где состоялось небольшое тожество. Моя мама пришла с новым мужем (всё-таки расписалась!), которого она просила называть строго по имени-отчеству: Руслан Ильмарович. Олеся с восторгом рассказывала о своей роли в том, чтобы наша свадьба состоялась. Катин отчим – Юрий Иванович не скрывал удовольствия от того, что Катя наконец-то покинула его дом.
   Мои товарищи по Отряду к возвращению из Ленинграда подготовили нам сюрприз: устроили торжество в квартире Понамарёвых. Мы узнали об этом за считанные часы, так что нам не оставалось ничего иного, как подчиниться.
   В один из дней августа 1984 года я вернулся из Центра поздно – после тренировок было собрание, на котором возникла перепалка по поводу начавшейся подготовки к первому полёту многоразового корабля «Буран» – точного аналога американского «Спейс Шаттла». Денег и на «Буран», и на «Салют-8» не хватало, и стали резать бюджет новой орбитальной станции. Некоторые считали, что создание новой многомодульной орбитальной станции важнее, чем создание многоразового корабля. Участвовавший в дискуссии Игорь Волк – ведущий испытатель «Бурана» (он недавно совершил свой первый космический полёт) настаивал на том, что без «Бурана» не будет ничего, а с «Бураном» соберём такую станцию, что в ней можно будет хоть гостиницу открывать. Несколько человек, в том числе и я, возражали - американский опыт показывает: полёты шаттлов обходятся гораздо дороже, чем ожидали, а частота полётов – гораздо ниже ожидавшейся.
   Я возвращался домой, досадуя на то, что не сумел убедить других в правильности моего подхода, но настроение резко изменилось, как только Катя протянула мне письмо. По её виду я тут же понял: произошло что-то необычное. Глянул на конверт: от Леры.
   Тут же вскрыл. Из конверта выпала фотография смеющейся Снежаны.
Пробежался по небольшому листку глазами.
– Лера сообщает, что уезжает с мужем в Чехословакию. Его пригласили на работу в Карлов университет. Поэтому необходимость в моих деньгах на воспитание девочки отпадает. Если я хочу – могу открыть сберегательную программу и перечислять деньги туда. А ещё поздравляет нас с бракосочетанием…
   После поздравления следовало предложение, которое я не стал зачитывать:
«Помнишь, после развода я говорила, что знаю, какая девушка тебе нужна? Я имела в виду Катю! Знала, что стоит тебе сделать лишь один шаг навстречу, как она бросится в твои объятия. Я рада и за тебя, и за неё».
– Она очень рада за тебя, – сказал я, складывая лист бумаги пополам. И тут же, передумав, разорвал письмо в клочья. – Хвастовство. Вульгарное и мелочное. И фото – специально для того, чтобы я мог убедиться: девочке и без меня хорошо.
– Ты откроешь сберегательную программу для Снежаны? – осторожно спросила Катя.
– Пока не стоит торопиться.
   Я хотел добавить, что не надо торопиться, пока Катя не начала работать. Она оформлялась в Конструкторское Бюро Химического машиностроения в Подлипках, куда её согласились взять программистом. Пока шло оформление допуска (требовался месяц), она сидела дома и готовилась. Я – шутки ради – подсунул ей «Теорию ракетных двигателей» Алемасова (зачем она программисту?), чтобы она имела представление о том, над чем работает её предприятие, но Катя восприняла это серьёзно. Задавала мне массу вопросов, и я с удовольствием объяснял ей непонятные моменты.
   За лето я пару раз встречался с Борисом Шапиро – внуком Луки Кирилловича. Он сохранял уверенность, что «Космос-1471» был пилотируемым кораблём, и, кажется, понял, что я по долгу службы обязан отрицать это. Кроме того, он намекал на то, что имеет доступ к информации из ЦККП, подробности я не хотел выяснять, чтобы не оказаться в ситуации, при которой я обязан буду доложить об этом командованию.
Борис сконцентрировал своё внимание на двух датах – 10 ноября 1982 года и 26 июля 1983 года.
- Нужно составить список всех неординарных событий и экспериментов, которые были в эти дни. Это единственная зацепка.
   О том же самом я услышал и от Гуревича. Алексей Геннадиевич рассказал мне, что в Обнинске работает специальная группа, которая проверяет все более или менее значимые события тех дат, особо фиксируя те, которые связаны с экспериментами по атомной физике и квантовой механике. Большинство учёных, привлечённых к этому исследованию, считали, что ключ к многомерности времени нужно искать на полях квантовой механики.
   Мне очень хотелось связать Бориса с Гуревичем, но я боялся, что это «выйти боком» молодому аспиранту: особистов заинтересует его осведомлённость.
   Я несколько раз просил у Гуревича связать меня с этой группой из Обнинска, но он отказывался: «Нечего тебе там «светиться». Будут реальные результаты – узнаешь».
   В конце сентября 1985 года, через три дня после моего дня рождения, Катя родила двойню – мальчика и девочку. Мы договорились, что их имена должны начинаться с одной буквы и в конце концов остановились на Максиме и Марине. Меня без проблем отпустили в двухнедельный отпуск.
   Мой предыдущий опыт ухода за грудными малышами был скуден. Снежана родилась и первые месяцы жила в Пушкине, рядом с бабушкой, и меня тогда оттеснили чуть ли не на последнее место. Приходилось осваивать всё заново.
   Впрочем, помощь, о которой мы и не мечтали, всё-таки пришла. Моя мама написала, что мечтает познакомиться с внуками, и просит (так и написала!), чтобы мы разрешили ей приехать и помогать нам.
   В те годы, когда я жил с Лерой, мама лишь изредка навещала нас. На Васильевском, в Ленинграде, она забегала на час-два, в Ногинске-9 – максимум на два дня (из-за тесноты). За восемь месяцев моей холостяцкой жизни она была также лишь однажды. А тут – приехала аж на целых три недели.
   Я не жил с мамой двенадцать лет, и мне пришлось привыкать к ней заново. Но самым интересным для меня стало осознание того, насколько она изменилась за эти годы.
   Сразу выяснилось, что она с Катей более откровенна, чем со мной. Через Катю я узнал, что Руслан Ильмарович –татарин лишь наполовину, и что ему вновь разрешили преподавать на юрфаке. И что у неё сложились очень хорошие взаимоотношения с его дочерью от первого брака (она музыкант).  Меня же мама считает замкнутым и неразговорчивым. Я был поражён тому, что мама рассказала Кате, как ломала мои модели (она оказывается, помнит об этом до сих пор!), когда я получил тройку по математике.
   Я с любопытством наблюдал, как мама и Катя делили между собой домашние хлопоты. Мать взяла на себя уборку. Катя не возражала. Стирку тоже взяла на себя мама. Кухню Катя уступать не хотела. Мне приходилось быть «начеку», чтобы не допускать конфликтов.
   Я оставался на «подхвате».
   Стоило мне вернуться на работу, как меня вызвал Георгий Тимофеевич. Велел плотно закрыть дверь, после чего достал из сейфа синюю папку.
- Не всё хорошо в нашем королевстве, - иносказательно начал он. – Обнаружена утечка информации. Американцы знают о необъявленном полёте летом 1983 года.
- Что это означает для нас? – я имел в виду не только тех, кто работал по этому проекту, но весь Отряд космонавтов.
- Мало хорошего. Дополнительные проверки. Длительные беседы с хорошо одетыми мальчиками и ещё чёрт знает, что. Пока – всего лишь распишись, что ты ничего не знаешь про 607-ой проект, и что твоя поездка на Байконур никак не была связана с «Космосом-1471». Спецбортом прилетел и им же через две недели вернулся назад. По документам именно так.
- Это напоминает историю с Ходжи Насреддином. «Ты не должен думать о белом большом слоне»
   К моему удивлению Береговой кивнул.
- Кто бы к тебе не приходил, какие бы удостоверения ни показывал, ты ничего не знаешь. Отправляй ко мне. Но это полдела. Вторая половина тебя напрямую не касается, во всяком случае, пока, но знать ты должен. Соседи забрали у нас все материалы, относящиеся к «607».
   «Соседями» мы называли военную разведку. За этим названием скрывалась насмешка и безвыходность. Мы – как соседи по коммунальной квартире: нас не радует такой сосед, но нам не уйти от него. Мы должны за улыбкой прятать гримасу неудовольствия.
- Что-нибудь про «607» удалось узнать?
   Береговой внимательно посмотрел на меня. Во взгляде появилось раздражение, словно в моём вопросе было что-то недозволенное.
- Занимайся своими делами.
   Мне ничего не оставалось, как последовать его совету. Всего три года назад я с трепетом считал, что мы находимся на пороге контакта с другой цивилизацией. Пусть не какой-то далёкой со звероящерами или разумными птицами, а нашей, но из другого временного измерения. И вот это стало рутиной, предметом интереса спецслужб или отдельных неугомонных людей, вроде деда Луки.
   Мне казалось, что после того полёта в космос я стану другим, и ко мне будут относиться иначе. Но ко всем, кто приходит на занятия и тренировки в ЦПК отношение примерно то же самое, новички и опытные космонавты с одинаковым усердием и любопытством осваивают новый «Союз-ТМ».
   В фильме «Тот самый Мюнхаузен» прозвучали замечательные слова: «любовь — это теорема которую нужно доказывать каждый день». Это не только про любовь. Это про всю нашу жизнь. А она менялась быстрее, чем прежде.
   В феврале 86-го года на орбиту ушла станция «Салют-8». В последний момент, по приказу из Москвы, её переименовали, она стала называться «Мир».
   Я очень хотел попасть в длительную, то есть полугодовую, командировку на эту станцию. Не просто что-то сделать, а по-настоящему жить и работать в космосе. Не раз упоминал об этом в разговорах с товарищами. Большинство не выказывали реакции, но некоторые реагировали на мои подобные мечты весьма бурно. Например, Гуревич, от которого, кстати, зависело многое.
- Забудь и не вспоминай! – сердился он. – У тебя дома маленькие дети и молодая жена. Ты хочешь их одних оставить?
   Я уверял его, что хочу не в первую длительную, а в третью или даже четвёртую, то есть через пару лет, но он был неумолим.
- Даже для тебя восемь-девять месяцев без семьи будет не просто, а для неё – вдвойне тяжелей. Оглянись – всем, кто уходил в такие экспедиции – Березовому, Лебедеву, Ляхову и остальным было уже за сорок. 
   Я пытался представить, какого будет Кате одной, если я улечу. Не в этом году, конечно, а когда детям будет уже года по три. Конечно, не просто. Но она же знала, что подобные полёты станут частью моей работы. Позову маму, пускай приедет на две-три недели. А может, и её мама приедет, она скоро на пенсию выходит.
   Ждать десять лет в мои планы не входило.
   В один из дней ноября в лаборатории, где мы отрабатывали методы проведения технологических экспериментов, появился Береговой. Кинул на нас быстрый взгляд и скомандовал:
- Горин – за мной!
- Георгий Тимофеевич, что-то срочное? Мы в середине…
- За мной, я сказал! – резко повторил он.
   Он был явно не в настроении. Я пожал плечами, сделав знак товарищам: «Продолжайте без меня» и двинулся вслед за генералом.
   Он шёл быстро, и держался специально так, чтобы я оставался сзади. Так мы добрались до его кабинета. Я просто прикрыл дверь, но он резко развернулся и закрыл её плотно.
- Садись.
   Таким я его ещё не видел. Казалось, он вот-вот взорвётся.
- Что-то случилось, товарищ генерал? – я решил на всякий случай вести себя строго по Уставу.
- Что-то? – резко переспросил он. И вдруг выдал длинную матерную тираду.
   Береговой мог говорить по-разному. Независимо от того, кто рядом с ним. Приходилось слышать. Но такое я услышал впервые. Во рту пересохло.
- Тебя приказано, - начал Береговой, - чеканя слова, - отчислить из отряда космонавтов.
- Кем? – продолжил я, но уже по инерции.
- Кем? Главкомом ВВС, - он ударил кулаком по столу и снова выругался.
   Я словно вернулся в невесомость, в которой однажды провёл несколько дней. Всё вокруг стало неосязаемым, и мне нужно было мобилизовать все оставшиеся силы, чтобы сохранять ориентацию в замкнутом пространстве кабинета начальника ЦПК. 
Наверное, нужно было спросить «Почему?». Но когда-то выученное и много раз испытанное правило – не мешать собеседнику, тогда он скажет больше, одержало верх. Я молчал.
- Ты знаешь, где твоя бывшая жена? – уже более спокойно спросил Береговой.
- В Праге. Её муж работает в Карловом университете.
Зачем он это спрашивает?
- Увы, нет. Твоя Валерия Владимировна в Соединённых Штатах. По её просьбе гражданке Гориной предоставлено там политические убежище.
- Политическое убежище, - машинально повторил я.
- Представляешь? Жена космонавта, пусть даже бывшая, но всё-таки жена, да ещё с совместной дочкой в придачу, не переехала, не эмигрировала, а обратилась за политическим убежищем! Ещё и фамилию твою сохранила!
   Береговой, широко используя ненормативную лексику, высказал всё, что думает о ней.
- И что я могу сделать? Дважды был у Главкома. Но это не техника, это политика. Стоим по команде «Смирно» и слушаем, что нам скажут. И плевать всем, что у тебя уже квалификация, практический опыт и всё остальное. Её отца выкинули из Можайки, даже семестр не дали закончить. Но на него мне наплевать, тем более, что у отца её тридцатилетняя выслуга, гарантированная пенсия, и что с лёгкостью может устроиться в гражданский ВУЗ. А тебя за душой пусто. Квартира и та – служебная.
   Значит, Владимирова Степановича выгнали из Академии, или, как её переименовали, Военно-инженерного института. Почему-то мне это показалось важным.
- Всё, что я сумел сделать, это упросить, чтобы тебя из армии не выгоняли. Всё-таки перестройка, нужно менять привычное отношение к вещам и всё такое. В наказание за грехи, которые ты не совершал, тебя отправляют к чёрту на кулички. Ты про Мышлёвку слышал?
- Да. Сто километров от Иркутска, - я чувствовал, что мой голос изменился.
- Ты где с этой Валерией познакомился? – неожиданно сменил тему Береговой.
- В одном классе учились.
   Воцарилась долгая пауза. Береговой молчал, а я не знал, что говорить.
   Наконец он глубоко вздохнул и неожиданно повернулся к мебельной стенке за его креслом, раскрыл нижнюю дверцу и вытащил бутылку коньяка и два стакана. Наполнил их до половины, один из них протянул мне.
- Выпьем. Каждый за своё.
Взять стакан?
- Дима, - он неожиданно обратился ко мне по имени. – По крайней мере, ты уже был там.
   Он указал пальцем в потолок, за которым, спустя сотни километров, был космос.
   Я выпил коньяк. Не могу сказать, что стало легче. Но теперь я был готов не только слушать, но и говорить.
- Когда это стало известно?
- Ты не торопись. То, что ты услышал, это была вводная. Вот сейчас будет разговор.
   Если это вводная, то что же последует дальше? Я напрягся.
- В прошлом месяце Горбачёв с Рейганом в Рейкьявике встречались, слышал?
- Да, - ответил я, пытаясь понять, как это может отразиться на моей судьбе?
- И там Михаил Сергеевич узнал от американского Президента, что в июле 83 году мы отправляли в космос пилотируемый корабль под видом обычного спутника. Сделал вид, что это пустяк, но потом учинил разгром – почему не доложили? Так что отчёт 000171/Б, где есть и твоя часть, он читал. Был крайне недоволен нашей чрезмерной осторожностью. Нужно было не сюсюкать, а срезать несколько приборов и антенн и доставить их для исследования на землю. Так что и я готовлюсь к разбирательству. А за тобой могут и в Мышелёвку приехать. Помнишь, подписку дал? Повторяю: никому ни слова. Могут попытаться «подловить». Будь аккуратен, речь идёт о трёх нулях, по ним статья тяжёлая.
   Береговой казался мне почти что всемогущим и то, что кто-то, совершенно посторонний, будет разбираться, где тогда проходила красная черта допустимого риска, показалось мне невозможным, противоречащим логике.
- Готовитесь к разбирательству?
- Думаешь, я бессмертный? Нет уж, я конкретно знаю, что в ближайшие месяцы мне придётся уйти. На пенсию, как и объявляют в таких случаях. Поэтому я тороплюсь.
- И знаете, кто будет?
- Скорее всего, Шаталов. Он о «607» проекте слышал, но деталей не знает. Ладно, о деталях поговорим потом, тебе пока надо в себя прийти. На службу, пока не вызову, не приходить. Пошли, я тебя до дома проведу, - он направился к вешалке, где висели его шинель и шапка.
- Спасибо, я сам дойду.
- Мне что, под козырёк брать? Я только что твою жизнь перечеркнул, и брошу тебя на этом? Хватай шинель.
   Катю мы встретили около дома – прогуливалась с малышами. Удивилась, увидев нас в столь непривычное время.
- Мне с вами поговорить надо, - голосом, не допускающим возращения, сказал генерал. – Давайте в дом.
   Всё-таки хорошо, что о случившемся Катя узнала из его уст. Я был бы не в состоянии ответить на те вопросы, которые тут же возникли у Кати. Как долго мы можем оставаться в этой квартире, что с её работой в Подлипках и так далее. Береговой говорил так, что мы ощущали: нас в беде не бросят.
   Некоторое время после ухода Берегового мы молчали. Потом я подошёл к Кате и взял её за плечи.
- Катя, - начал я.
   Я хотел ей напомнить, что обещал совсем иное будущее. Такое, в котором я буду успешно продвигаться по службе, где у нас будет всё, что необходимо для нормальной жизни, и где у нас будет уверенность в будущем. Я обещание не выполнил. Она не обязана срываться и тащить в неизвестность и в бог знает какой климат маленьких детей. Все деньги, которые я буду получать, кроме необходимого для жизни минимума, я буду отправлять ей. Она снимет жильё в каком-нибудь из посёлков поблизости и будет ждать, пока ситуация прояснится. Может, меня скоро оттуда отправят ещё куда-нибудь. А может, уволят на гражданку. А вдруг перестроятся, как это сейчас можно, и вернут в ЦПК?
Но она не дала мне ничего сказать.
- Куда ты, туда и я. И никогда иначе.
И вдруг заплакала.
- Ты же был там, - она, как совсем недавно Береговой, показала пальцем в потолок. – Я знаю. Я всё знаю!
Я не стал спрашивать, откуда.

Глава 8

   Нас высадили из автобуса на проходной посёлка «Усолье-7». Дежурный заказанного для нас пропуска не нашёл, и послал одного из своих солдат в штаб. Телефон не работал.
   Мы не стали заходить в помещение КПП. Вокруг нас сверкал и искрился на ярком солнце снег, укутавший мягким одеялом всё свободное пространство. Огромный термометр над КПП показывал минус семь, но мне казалось, что на улице тепло, и казалось, что моя шинель явно не к сезону. Дети, впервые оказавшиеся на скрипящем под их ногами снегом, резвились во всю, и ни за что не хотели в помещение.
Минут через десять мы увидели идущего к нам стремительной походкой майора, в сопровождении того же солдата – посыльного.
- Ты что??? – заорал он издалека на прапорщика, нёсшего дежурство на КПП. – Офицер прибыл сюда для несения службы, а ты его вместе с семьёй за воротами держишь?
- Но, товарищ майор, откуда я знаю, куда он прибыл…
- Куда можно прибыть с женой и маленькими детьми?
Майор подошёл ко мне, козырнул, и протянул руку для рукопожатия.
- Майор Сазонов, начальник штаба войсковой части 03908.
   Я представился. Майор тут же указал солдату на чемоданы, стоявшие на асфальте. Прапорщик хотел возразить – почему майор командует его солдатом, но, поймав взгляд начальника штаба, осёкся. В итоге два из четырёх чемоданов достались солдату, по одному – мне и начальнику штаба. Катя раскрыла коляску и не без труда усадила в неё малышей.
- Перво-наперво вы должны представиться командиру нашей части. Частей несколько, включая стройбат, но одно дело формальности, а другое – реальности. Наш полковник тут главный.  Всё от него зависит, так что постарайтесь произвести хорошее впечатление. Представьтесь строго по уставу, ему это понравится.
   Я слушал наставления начальника штаба, а сам крутил головой налево и направо. Аккуратные, расчищенные от снега улицы, двух- и трёхэтажные дома в окружении сосен, ветви некоторых буквально касались зданий. Как и полагается для всякого военного городка – огромные щиты с агитационными плакатами. Лёгкое дуновение ветра донесло до нас тёплый запах домашнего очага. 
   Стоило мне зайти в помещение штаба, как я столкнулся с широкоплечим, огромного роста, офицером. Он вопросительно посмотрел на меня, а я заметил напряжённое любопытство нескольких человек, случайно оказавшихся рядом.
- Полковник Медведев? –я уже был уверен, что это он, но подождал утвердительного кивка. Затем представился:
- Майор Горин, прибыл для продолжения службы…
   Через минуту я уже сидел в его кабинете.
   Полковник неторопливо просматривал бумаги, начиная от диплома об образовании. Задержался на характеристике. Прочитал до половины и оторвался от бумаги, странно посмотрев на меня. Вернулся к характеристике, и, дочитав, снова поднял на меня взгляд.
- Это тот самый Береговой, который космонавт?
- Да, Начальник Центра подготовки космонавтов.
- Он был твоим командиром?
- Так точно.
   После инструктажа начальника штаба я старался предстать перед ним в лучшем – с точки зрения командира полка – свете.
- Кем ты был?
- Космонавт-испытатель третьего класса.
- Космонавт- испытатель???
   Я начал объяснять ему, в чём состоит работа космонавта испытателя. Выбрал для примера опробование скафандров. Насколько удобен в работе, какие операции возможно выполнять в нём, что желательно поменять? Рекомендации по поведению в нештатных ситуациях: скачки давления, отказы поглощающих фильтров, запотевание гермошлема сверх допустимого предела и так далее. Увлёкся и остановился лишь тогда, когда он прервал.
- Сюда как попал?
- Я до этого работал в ЦККП.
Полковник замотал головой.
- Я не про то. За что из космонавтов выперли?
- Моя бывшая жена в октябре минувшего года эмигрировала в Америку.
- Бывшая? Ну а ты при чём?
Я пожал плечами.
- Сколько времени между тем, как вы разошлись, и как она сбежала в Америку?
- Три года.
Полковник рассвирепел.
- Это по-нашему! Вот это по-нашему! Невиновных наказать, непричастных – наградить!
   Дальнейшие комментарии состояли исключительно из сочных и крепких ругательств.    Позднее я не раз убеждался, что командир был мастер по этой части.
- Ну стерва, ну лахундра! Мёдом в той Америке намазано, что ли?
   Как это ни странно, меня коробили подобные высказывания в адрес Леры. Конечно, она сломала мне жизнь и карьеру, но не по злому умыслу, а из обычного эгоизма. Но я молчал, понимал, что малейшие попытки хоть как-то защитить её от обидных эпитетов, которыми её награждали мои товарищи, рикошетом ударят по мне.
- Слушай сюда. Не жалей. Место у нас – изумительное. Прекрасный городок, где все друг друга знают, так что мы одна большая семья. Преступности у нас нет. От слова вообще. Снабжение по категории «А». Изумительная природа.  Триста солнечных дней в году. В лесу ягоды, грибы, орехи. Рядом речка – Белая – в ней полно рыбы. Каждый второй у нас – рыболов. Отсюда люди уезжать не хотят. Выходят в отставку, но продолжают работать. Мы таким идём навстречу. Детский сад, школа, больница – всё есть. Поселим пока в общежитии, двадцатиметровая комната уже подготовлена, но это временно, на месяц. Строители заканчивают новый дом, должны были к Новому году сдать, но стройбат – это стройбат, так что рассчитываем на февраль. Выделим вам трёхкомнатную квартиру, как и полагается семьям, у кого дети разных полов.
И ещё. У нас тут есть – как говорят сейчас, неформальное объединение: совет офицерских жён. Там моя Ирина Львовна всеми делами заправляет. Так вот: пусть твоя жена немедленно свяжется с ней. Ирина Львовна всё ей расскажет, всё покажет – что, где и как, от А до Я. Проведут вместе рекогносцировку.
   Полковник набросал на листке имена и телефоны тех, кто должны были позаботиться о нашем обустройстве. И под конец добавил неожиданное.
- Меня тут за глаза, а кто и прямо в глаза, Медведем зовут. Запомни: я не возражаю, поскольку медведь – это символ силы, могущества, уверенности в себе.
  Мне довелось жить в трёх военных городках – Ногинск-9, Звёздный и Усолье-7, который местные жители именовали иначе – Мирный. Мне нравился Ногинск-9, когда я там жил. Но Звёздный я нашёл более красивым, удобным для жителей и ухоженным. После следующего переезда я с удивлением для себя обнаружил, что Мирный не только не хуже Звёздного, а даже лучше. Слова Медведя о том, что городок – это одна большая семья, не были преувеличением. За считанные дни мы узнали о городке больше, чем я узнал о Звёздном за целый год. Нам рассказали, какие продукты лучше покупать в обычном магазине, а какие - через заказы в военторге. Как строить отношения с интендантом? Что и когда бывает в Доме офицеров? Где можно оставить детей, если мы решим вдруг пойти вместе в кино, или захотим съездить в Иркутск? В дополнение к обычной службе быта некоторые жёны офицеров, оставшиеся в городке без работы, брались за оказание мелких услуг – от ремонта и починки одежды до ухода за детьми по вечерам. Кто чем занимается можно было узнать в совете офицерских жён. Вскоре после нашего переезда Москва разрешила заниматься «Индивидуальной трудовой деятельностью» (вот оно, «реальное достижение перестройки»!) и оказание услуг из полулегального превратилось в обыденное.
Даже проблему со спиртным (продолжалась борьба с пьянством) в городке решали цивилизованным образом. По талонам в военторге отпускали по две бутылки водки на мужчину старше 18 лет и по две бутылки вина на женщину старше 18. Помимо этого в Мирный из бурятских деревень попадала настойка Саган-дайля – местного аналога женьшеня, о полезности которого шли споры. Энтузиасты уверяли, что настойка улучшает обмен веществ, помогает при простуде, снимет усталость, повышает выносливость. Настойка считалась основным средством бурятской народной медицины. Но были и те, кто говорили, что эта трава (Саган-дайля) почти что наркотик, и её можно употреблять только в малых дозах. Некоторые пили эту настойку, как самогон.
Катя тут же приобрела бутылочку на случай, если кто-то из нас простудится.
   В первый же день у нас побывала Ирина Львовна. Она была под стать мужу – решительная, энергичная, безапелляционная. Тут же объяснила Кате, что к ней можно обращаться в любое время дня и ночи, она, как глава совета офицерских жён, всегда «на службе». Устроила нам краткую экскурсию по городку, показывая, что где находится и снабдила «нужными» телефонами и адресами.
   Мне Ирина Львовна нравилась, восхищала её неуёмная энергия и оптимизм, а вот Кате – нет. Она старалась не показывать это – по крайней мере, другим, но при мне звала её не иначе, как «Генеральша» и награждала её всякими обидными кличками. Я заступался за Ирину Львовну, чем вызывал возмущение Кати.
   В марте мы переехали в новенькую трёхкомнатную квартиру.
   Обставляли её не спеша. Хорошую мебель было трудно достать, и мы начали приобретать самоделки у местных умельцев.
   Неподалёку от РЛС «Днепр», с которой я работал, строилась новая, более мощная станция «Дарьял». Оборудование привозили в добротных деревянных ящиках, которые с молчаливого согласия начальства, попадали в руки Павленко – столяра из нашей технико-эксплуатационной части. Тот разбирал ящики на доски и делал из них простенькую, но прочную мебель, которую продавал за умеренные деньги или за спиртное. Ему помогал солдат строительного батальона, работавший до армии краснодеревщиком.
   Люди в Мирном были проще, чем в Звёздном. Не было той неприятной конкуренции, с которой я столкнулся в Отряде, когда ради назначения на полёт приходилось позволять себе то, что в иных условиях не позволил бы. Не было людей, которые из-за «звёздной» болезни теряли способность к нормальному общению. Не было того давления прессы, под которым находились все жители Звёздного городка – независимо от профессии. Жизнь была более спокойной, и я бы даже сказал, плавной. Мне очень понравилось это слово, хотя я не уверен, что с точки зрения высокой литературы оно подходит.
   Лексикон Кати стал меняться, неизвестно почему она в «Мирном» научилась использовать такие выражения, которых прежде себе не позволяла. Возможно, переняла от Ирины Львовны, которая по остроте речи и сочности используемых выражений мало чем уступала мужу. Но у неё это звучало как-то естественно, воспринималась как часть её образа, личности, а вот у Кати подобные обороты получались просто грубыми. Мне не раз и не два приходилось напоминать ей, чтобы следила за речью в присутствии детей.
   В начале мая я отправился с новыми друзьями на рыбалку. На рыбалку попал впервые с того времени, как оставил Великие Луки. На первый раз со мной поделились снаряжением, говоря: «Не торопись покупать. Вдруг это не твоё?»
Домой я вернулся с тремя хариусами, один из них был более килограмма. Торжественно вручил их Кате. И вдруг увидел, как у неё задрожала нижняя губа, что меня перепугало.
- Ты оттаял, - сказала она. И повторила: - Оттаял.
   Я понял. Конец 86-го года был для меня, пожалуй, самым тяжёлым в жизни. Это не просто непрерывный стресс, это была ситуация, в которой перемешалось всё: друзья и недруги, добро и зло, любовь и ненависть. Возвращение к нормальной жизни было медленным, и Катя подобрала удачное слово. Переезд в спокойный городок в тысячах километров от обуреваемой политическими страстями столицы стал для меня панацей.
Но желаемого спокойствия не было. История с немецким пареньком Рустом, посадившим свой самолёт на Красной площади, и последующее увольнение Главкома ПВО «За халатное отношение к исполнению служебных обязанностей» у нас обсуждалось очень широко. Тот случай, когда даже дисциплинированные (по определению!) офицеры стали не стесняясь широко использовать поговорку «Рыба тухнет с головы».
   Катя не оставалась в стороне, и от неё я неожиданно узнал то, что долго и тщательно скрывали от меня. После нашего с Юрой возвращения на землю Береговой подал по команде рапорт на присвоение нам званий «Героев Советского Союза». Но Главком ВВС этому представлению хода не дал. «Секретный проект. Зачем им награды о которых нельзя будет упоминать?»
   Намёки о том, что нас хотели наградить, я слышал. Но в те времена был настолько «идейным», что считал правильным не реагировать на эти слухи. Я не ради наград старался. И считал, что главком прав – зачем мне награда, о которой я не то что не имею права никому рассказывать, но и даже не могу хранить дома?
Катя не раскрыла источников этой информации, но осталась очень довольна тем, что сумела изумить меня. У меня осталось впечатление, что это далеко не последний сюрприз, из числа тех, что могут меня ожидать.
   В сентябре я получил несколько интересных – как сказать иначе? – писем.
   Владимир Степанович разузнал мой адрес и прислал спокойное и приятное письмо. Ни слова о Лере. Никаких переживаний и сочувствий. Написал, что преподаёт физику в Ленинградском институте инженеров железнодорожного транспорта. Рассказал, что среди его прежних студентов (полагаю, он умышленно не стал использовать слово «курсантов») несколько человек после учёбы попали в Мышлёвку и отзывались о ней только в превосходной степени. Спрашивал, дошёл ли до нас фильм «Покаяние», и если «да», то какого моё мнение?
   Бесспорно, он хотел поддерживать переписку.
   Владимир Степанович сыграл в моей жизни столь значимую роль, что любое упоминание о нём отзывалось теплотой в моём сердце. Если бы не он, я бы пошёл в ЛГУ и был бы сейчас каким-нибудь программистом и не испытал бы и доли того, что выпало на меня. Поступки Леры стали для него не меньшим ударом, чем для меня. Мне не в чем было его упрекать.
   Разумеется, я ответил.
   Вторым сюрпризом стало письмо от мамы. Она писала, что Руслан Ильмарович занялся индивидуальной трудовой деятельностью и консультирует предприятия, переходящие на хозрасчёт и самофинансирование. Работы столько, что присесть некогда. Но платят столько, сколько раньше она себе и в фантазиях представить не могла!
   Любопытное письмо пришло от Алексея Геннадиевича. Он весьма витиевато написал об успехах в исследованиях, которыми занимается его товарищ «из Обнинска». Когда нам доведётся встретиться, Алексей Геннадиевич расскажет.
   В конце лета Катя ухитрилась поссориться с родителями. Она плохо относилась к своему отчиму и не захотела поздравлять его с шестидесятилетием. Мама обиделась, написала ей что-то резкое (что именно – не знаю, Катя отказалась говорить), что возмутило Катю ещё больше. Я попытался объяснить, что нелепо обострять отношения сейчас, когда мы живём в разных концах страны, и неизвестно ещё, когда увидимся. Реакция Кати была бурной: 
- Я двадцать лет терпела его! Если бы не мама, он бы меня из дома выгнал!
- Выгнал? Твоя мама вышла за него замуж, когда ты была в первом классе. Выгнал бы первоклассницу? И если с ним тебе было так плохо, почему ты не ушла, когда начала зарабатывать? Ты же ещё четыре года после окончания института оставалась с ними?
— Ты думаешь, я не хотела уйти? Я сто раз хотела. Но если бы я ушла — мне бы пришлось искать комнату – отдельную квартиру я бы не потянула - и считать копейки. И я смертельно боялась, что в коммуналке, которую сниму, будут мерзкие соседи!
Она повернулась ко мне, и в её глазах блестели слёзы.
— А потом появился ты. И всё решил за меня.
- Но ведь это муж твоей мамы! Она с ним двадцать пять лет живёт!
- Ты со своей мамой никогда не ссорился?
   Я вспомнил о том, как относился к маминому «Другу». Но я ведь не жил с ним ни одного дня!
- Если мне мама сообщит день рождения Руслана Ильмаровича, я буду поздравлять.
   А про себя подумал: «Нужно будет спросить. Странно, что мама сама мне об этом не рассказала. Неужели я только терплю его, и она это чувствует?»
   И тут опроверг себя: мы встречались, нормально разговаривали, я обращался к нему по имени-отчеству. Такого не было с её бывшим «Другом»!
   И обратное: почти всё, что я знаю о Руслане Ильмаровиче, я знаю со слов Кати.
Как просто судить других, и как сложно посмотреть на себя со стороны!
   Причин моей задумчивости Катя не поняла.
   Из нашей части временами посылают в командировки в Москву. Точнее, в тот самый Ногинск-9, где я когда-то работал. Так что я тут же сделал пометку в памяти: при первом же удобном случае попросить у Медведя отправить меня на несколько дней в ЦККП.
   Отношения с Медведем у меня были непростые. Человек он был сложный, и в городке можно услышать о нём всякое. От того, что благополучие городка, порядок и дисциплина держатся только на нём, до рассказов о том, что он не чужд рукоприкладства и приставания к чужим жёнам (удерживает лишь строгость Ирины Львовны). Медведь не верил, что причиной моих злоключений стала эмиграция Леры в Америку. «Да, и это сыграло роль. Но если бы всё было так, как ты рассказываешь, тебя бы вернули на предыдущее место службы, а не отправили бы к чёрту на кулички». И добавлял: «Я откровенности не требую. Сам реши, что тебе выгодно». На словах он относился ко мне хорошо, за этой оболочкой скрывалось недоверие.
   18-го ноября я был на обычном дежурстве, когда в таблице вновь обнаруженных объектов заметил строку с большим количеством прочерков – «нет данных». Высота орбиты 614 на 988 километров, наклонение – 62.2 градуса. Размеры непонятны, скорее всего, объект кувыркается. Следовательно, массу определить невозможно. Время обнаружения 17.11.1987 21:14:03 по Москве.
   Не знаю, чем привлекла меня эта строчка в первое мгновение. За цифрами скрывалось что-то иное, и я лихорадочно пытался сообразить – что именно?
И вдруг сердце дрогнуло.
Ровно четыре года назад (разница – всего несколько дней!) на орбите вокруг Земли появился «607 объект».
   Те же параметры орбиты. То же загадочное появление. Те сложности с определением массы и размеров.
   Я рванулся в комнату спецсвязи и сделал запрос в ЦККП. И вскоре получил ответ: «Данных о запуске нет. Объекту присвоено обозначение 1987-К-734»
   Я словно вернулся в невесомость. Мои движения стали необычайно плавными. Почти не касаясь ногами пола я доплыл до узла связи, взял спецблокнот, написал:
   «Совершенно секретно.
В/Ч 26266
   Полковнику Телеге Богдану Захаровичу
Булочка вернулась»
   Военные допускают использование необычных обозначений и наименований для сокрытия реальных систем и устройств, и термин «Булочка» показался мне самым удачным из возможных. Пускай гадают непосвящённые.
   Ринулся в ВЦ. Пометка о «беспорядочном кувыркании» - это неправильно понятая сущность объекта. Эффективная отражательная площадь зависит от того, под каким углом мы смотрим на него. Разная отражательная способность нижней и боковой поверхности создают иллюзию «кувыркания»
   Я оставался на контроле вплоть до выхода объекта из зоны радиовидимости с Мышлёвки. К сожалению, я не мог затребовать информацию с других станций наблюдения – это прерогатива ЦККП.
   Богдан Захарович ответил на следующий день. Просил сидеть «тихо» и не привлекать внимания. Иного и не следовало ожидать.
   19-го рано утром (я ещё завтракал) почтальон принёс домой срочную телеграмму от Богдана Захаровича.
   «Твоя подруга ответила письмом»
   Я перечитал телеграмму дважды.
   Никогда не подозревал, что Телега может выражаться столь иносказательно. Кого он имел ввиду под определением «подруга»?
   Реальную женщину?
   Из-за какой женщины он стал бы отправлять мне домой срочную телеграмму? Не в его духе влезать в чужие отношения.
   Прибор?
   Космический летательный аппарат?
   Да всё же просто, чего я гадаю? Это тот блок связи, который мы установили на «Булочке». Полковник ответил мне в моей же манере. Блок заработал. Они отправили запрос, и он подтвердил его получение.
Ответил.
   Значит, сейчас на орбите находится тот же самый «Объект 607», на котором я однажды был.
   «Булочка» ответила.
   Вот о какой «подруге» писал Телега!
   Я мысленно поблагодарил Богдана Захаровича. Он не стал даже задействовать официальные каналы, понимая, что это для меня значит.
- Что за подруга? – озадаченно и даже возмущённо спросила Катя.
- Подруга? – переспросил я. И неожиданно для себя самого расплылся в улыбке: - Это Кать, такая подруга, что всем подругам подруга.
   Я схватил Катю и даже попытался увлечь её за собой в танце. Она возмущённо остановила меня:
- Что с тобой???
- Ответила! Она Ответила!!!
В очередной раз я поразился Катиной сообразительности.
- Это касается твоей… прежней работы? Космическая станция?
   Я приложил палец к губам: тс-с-с?
- У меня плохие предчувствия…
- Не бойся, я уже не в той команде. Меня радует, что они помнят обо мне и делятся успехами. Я хоть уже и не в команде, но в их успехе есть и моя доля.
И снова я уткнулся в пресловутую «красную черту». Я не был готов рассказывать ей, всё, как есть.
- Они могут…
- Успокойся, они прекрасно обходятся без меня. И я не собираюсь выяснять, кого они взяли вместо меня.
   Стоило мне появиться на работе, как подошёл капитан Сорокин:
- Ты следил за «1987-К-704»? Ночью пришло сообщение – это китайский запуск. Но не из Цзюцюаня, а из Сичана. Мы как-то прозевали. Наверное, запускали в юго-восточном направлении.
- Да это нелепость! Вспомни, как мы наблюдали за пуском 9 сентября! Всё было, как на ладони!
Капитан пожал плечами.
- Моё дело доложить. Думаю, что в ЦККП не с бухты-барахты написали, что китайский. Сичан далеко, траектория вывода могла быть пологой. Плюс какой-нибудь грозовой фронт. Не заметили.
- Грозовой фронт в ноябре?
— Так это у нас тут Сибирь и минусовая температура, а Сичан — это субтропики, почти на широте мыса Кеннеди, — резонно напомнил Сорокин.
   Я совсем по-детски погрузился в мир мечтаний. Мир, в котором Горбачёву докладывают о том, что заработала аппаратура, установленная космонавтами Пономарёвым и Гориным во время секретного полёта четыре года назад.
«Где эти космонавты сейчас?» - спрашивает генсек.
«Оба отчислены из отряда. Один – по возрасту, другой из-за того, что его бывшая жена уехала в Америку» - докладывают ему.
«Ну, это вы погорячились» - говорит генсек.
Совсем, как Жорж Милославский в исполнении Куравлёва в фильме «Иван Васильевич меняет профессию».
   Но это были мечтания…
23-го, в понедельник, уже в конце рабочего дня, меня вызвал к себе командир полка.
   Медведь пребывал в крайне скверном расположении духа.
- У тебя враги есть? – ошарашил он меня неожиданным вопросом.
- Не понимаю, - начал я с возмущением, но полковник не дал мне договорить.
- И я не понимаю!!!
   Далее последовала длинная матерная тирада.
- Тебя приказано в 72 часа уволить в запас! Понимаешь?
   И снова я оказался в состоянии необычной невесомости. В любую сторону – куда не посмотришь – направление вниз.
- Чего ты стоишь? Сядь! Я в штаб округа звонил, они ни черта не знают, приказ из Москвы пришёл. Вот я и спрашиваю – у тебя там враги есть? Хорошие враги, настоящие. Не доходит, что ли? Ты же в служебной квартире живёшь! Такой приказ -  всё равно, что на улицу с семьёй выкинуть, тебе же ехать некуда!
   В Звёздном мне приказали освободить квартиру в течение месяца. 31 декабря я закончил службу в ЦПК, а в Мышлёвку мы уехали 16 января.
- Слушай сюда. Страна у нас особая, сам знаешь. Левая рука не знает, что делает правая. Но зато законы у нас как дышло, как повернул, так и вышло. Так что я уже с кое-кем поговорил. В четверг у тебя последний день в армии, а с пятницы мы тебя оформляем старшим инженером на «Дарьял». Там постоянные проблемы, работы немерено, они каждому человеку рады. Деньги не те, конечно, но прожить можно. А там, глядишь, и жену твою куда-нибудь пристроим. Моя Ира о ней хорошо отзывалась – надёжная, как винтовка Мосина. Не пропадёте, у нас полгородка штатских.
- Это нарушение…
- Какое нарушение? У нас – налево пойдёшь, нарушение одно, направо – другое, стоять останешься – тоже не угодишь!
   Я вспомнил выступления Медведя на партсобраниях. Как здорово у него сочетается беззаветная преданность государству и партии с суровой критикой того, что в этом нашем государстве делается.
- Короче, вот тебе обходной, обойдёшь, кого сможешь. Остальное – замнём. И, главное, не дёргайся. Мирный – это не Москва, здесь у тебя врагов нет. А вечером к твоей жене Ирина Львовна подойдёт, поговорит, успокоит.
  - Спасибо! – неожиданно для себя самого, выпалил я.
- Спасибо, спасибо! – передразнил Медведь. – Когда-нибудь расскажешь, за что тебя так?
   И я вдруг посмотрел на себя, и случившееся со мной его глазами.
- Разрешите намекнуть?
   Медведь удивлённо посмотрел на меня и криво улыбнулся.
 - Разрешаю, - высокопарно сказал он.
- Однажды я получил два взаимоисключающих приказа. Один -  по линии ВВС, а второй – от тех, о ком говорить вслух не принято. Но я космонавт-испытатель ВВС, я у них на довольствии. Те самые… обиделись, и пожаловались наверх. Самый-самый верх. Только прошу вас, товарищ полковник…
- Не учи учёного! У меня на плечах голова, а не кочан капусты!
Он помолчал.
- Спасибо, что сказал. Мы на твоей стороне.
   Можно ли считать, что я его обманул? Думаю, нет. Я не обещал рассказать правду, я только лишь намекал, что моя опала связана не только с тем, что бывшая жена сбежала в Америку. Всей правды я и сам не знал.
   Дома я дождался момента, когда дети заснут и начал рассказ издалека. Примерно так, как кучер из песенки рассказывал маркизе о том, что сгорело поместье.
   Сначала рассказал, что меня переводят на «Дарьял». Там много проблем, я там нужнее.
   Она не возражала.
- Только… Там я буду на должности старшего инженера.
- А сейчас?
Моя должность на «Днепре» не имела столь красивого названия.
- И?
Кажется, она что-то заподозрила. И тогда я не стал тянуть кота за хвост.
- Там я буду штатским…
- Штатским? Но…
   Она замолчала. Догадалась. И тогда я рассказал о том, что услышал от Медведя.
Катя понуро молчала. И тогда я начал:
- Ты уже, наверное, …
   Я хотел сказать «жалеешь», но она не дала. Вскочила и ударила меня по голове. Ладошкой, но я бы сказал, что чувствительно.
- Не смей! Никогда не смей говорить так! Слышишь?
   Ещё один пример того, как важно думать перед тем, как что-то произносить.
   В четверг, 26-го, был мой последний день в армии. Кате предстояло приготовить стол для гостей, которые придут вечером на посиделки, которые я в уме сравнивал с поминками, и я помогал ей, зная, что могу прийти на службу и к десяти – никто мне ничего не скажет.
   Но в девять утра раздался звонок.
   На пороге квартиры стоял солдат.
- Товарищ майор, вас срочно командир полка вызывает.
   Ну, если отправил посыльного, значит в самом деле срочно. Я быстро собрался.
   Медведь в обшей комнате штаба что-то обсуждал с интендантом.
- А, это ты. Поздравляю, по твою душу двое из Москвы приехали. Один в штатском, другой – полковник. Меня из моего же кабинета выселили.
   «Человек в штатском». Простая фраза, а сколько оттенков в ней. От простой констатации, до предупреждения, что это может быть тот, кто привык жить под личиной незаметного и безобидного существа.
- Ничего не бойся, - шепнул мне Медведь на ухо. И немного громче добавил: - Ни пуха ни пера.
   Я кивнул, не понимая, к чему себя готовить. Медведь фыркнул.
- К чёрту полагается посылать, к чёрту. Ну ладно, в другой раз пошлёшь.
   Я решительно распахнул дверь кабинета.
За столом сидели Богдан Захарович Телега и Игорь Львович Янов.

Глава 9

   Марина спала у меня на руках, а Максим – у Кати.  Прямо, по Фрейду. Девочку – отцу, мальчика – матери. Игорь Львович, сидевший в ряду перед нашим, повернулся, и шёпотом продолжал инструктировать меня.
- Ты, главное, не бойся показывать, что не понимаешь. Они считают нормальным, что белый человек не говорит по-китайски, а если и говорит, то плохо. Но и после того, как научишься говорить на путунхуа правильно и без акцента – надеюсь, что это случится - ты всё равно будешь оставаться для них чужаком – лаовай. Помни, что китайцы считают нас недопустимо прямолинейными. Поэтому, обдумывай каждое предложение, возможно, твой собеседник по привычке начал с намёков…    
   Катя прислушивалась к нашему разговору. Ей было тяжелее всех. Незнание языка, обычаев и традиций страны, в которую мы ехали, фактически запирало её на территории посольского городка. Янов – специально или случайно – запугал её, предупредив, что в Восточном Пекине можно заблудиться, удалившись всего на пару кварталов от посольства.
   Когда-то Телега запугивал меня дипломатической службой в Китае, называя её «повышением на чердак». А сейчас он сопровождал меня на эту самую «дипломатическую» службу.
   В Китае есть поговорка: «Цвет сливы, вкус черешни». Это предупреждение или констатация обмана.
   Это про меня, одним днём превратившегося в дипломата. «Цвет сливы»…
   Как подробнейшая информация о проекте «607» просочилась в Китай – непонятно. Какие-то службы заняты решением этой загадки, но, слава богу, без меня. Китай принял без секунды колебаний гипотезу, что этот объект провалился из будущего в наше время и выразил нам «серьёзную озабоченность» тем, что мы пытались решить эту научную проблему без него. Продолжавшаяся «Перестройка» означала «новые подходы» и нескольких участников того проекта срочно отправили в Китай. Через неделю все, кроме меня, вернутся, а я останусь представителем СССР при сто втором отделе пятой Академии наук Китая, которая и занялась «Булочкой». На всякий случай меня решили прикрыть дипломатическим статусом. Помощник советника по науке.
Поди туда, не знаю – куда, достань то, не знаю – что.
   Руки развязаны, я могу рассказывать о всех деталях полёта.
   «Цвет сливы, вкус черешни».
   Подобное разрешение мне было дано устно, но где-то лежит бумага с моей подписью, в которой я обязался никому ничего не рассказывать об этом проекте. Я напомнил об этом, но мой собеседник лишь наморщил нос – не отвлекайся на пустяки.
Придётся балансировать.
   Зато Катя удивила меня в очередной раз. После того, как Телега и Янов у нас дома рассказали о том, что мне предстоит, она тихонечко заметила:
- Если бы не твоё любопытство, ты бы предпочёл остаться здесь.
   Я тут же возразил – у меня, собственно говоря, и не спрашивали. Поставили перед фактом. А потом понял – она права. Любопытство – это то, что превращает прозябание в жизнь. Из любопытства люди отправляются на поиски новых земель, и совершают научные открытия. В основе тяги к новым ощущениям, даже если они сопряжены с риском, то же обычное любопытство. И они, в Москве, зная мой характер, понимали: согласится хотя бы из любопытства. И если бы я не был любопытным, то в самом деле предпочёл бы остаться в Мирном.
- Неужели тебе никогда не хотелось побывать в Запретном городе и в Храме Неба? – патетически воскликнул я.
- Вот именно, Храм Неба – как раз для тебя. Ты бы почаще о земных делах задумывался.
   Земных дел было много. Нужно было обустроиться в просторной трёхкомнатной квартире, которую нам дали. С мебелью и посудой, на которой были инвентарные номера – казённое имущество, собственность посольства. Нужно было наладить контакты с коллегами по посольству: ко мне отнеслись настороженно: все знали, что я никакой не дипломат, знали, что ещё неделю назад был офицером Советской армии. Непонятное притягивает и отталкивает одновременно. Вдобавок, тут же выяснилось, что за мной каждый день будет приезжать машина из Академии наук Китая, что демонстрировало мой особый статус.
   Среди вещей квартиры, доставшихся нам от предыдущих жильцов, отыскался аккордеон печально знакомой мне фирмы «Вельттмайстер», три четверти. Я тут же попробовал сыграть на нём свою «коронную» песню про сурка. Взял несколько аккордов и понял – всё-таки подзабыл. К списку того, что предстояло сделать, добавил ещё один пункт: найти ноты.
   И ещё я поймал тогда себя на мысли, что я по-прежнему тот же сурок, который не знает, где будет завтра.
   В мой первый рабочий день я подошёл к назначенному месту около посольства немного раньше, чем следовало – боялся опоздать – и пристально вглядывался в проезжавшие мимо машины. Нужная мне подъехала со стороны моста Сяоцзе буквально через минуту, видимо и шофёр боялся опоздать.
   До космического центра на улице Фучэнлу мы добирались почти час, неожиданностью для меня было обилие пробок по дороге. Тем не менее, я приехал ранее того времени, когда меня ожидали, так что я успел осмотреться.
Я ожидал какой-либо экскурсии по центру, но меня от проходной провели в небольшой скромный зал, главным украшением которого был поблекший от времени портрет Председателя Мао.
   Ровно в девять появились несколько сотрудников центра, и началась «работа».
Я умышленно беру это слово в кавычки, ибо всё сводилось к тому, что я подробно и обстоятельно – час за часом – описывал нашу работу на «Булочке», стараясь не сболтнуть что-либо лишнего, не относящегося к работе. Всеми силами пытался как можно реже и меньше упоминать о «Союзе», на котором мы прилетели.
   Во встрече участвовал переводчик. Я пытался отказаться от его постоянной помощи, говоря, что буду рад, если он будет подключаться к нашим разговорам лишь тогда, когда у меня возникнут проблемы. Мне отказали. У меня даже сложилось впечатление, что они не в восторге от того, что я знаю китайский.
В конце каждой из встреч мне говорили, когда будет следующая.
   Я пытался выведать, что известно им, но каждый раз они делали вид, что не поняли моего вопроса.
  Через две недели передо мной встал вопрос: что я здесь делаю? Зачем меня отправили жить в Китай, да ещё со статусом дипломата? Для того, чтобы рассказать о всех деталях моего полёта, хватило бы пары дней.
   Катя видела мою нервозность, и успокаивала – «Не огорчайся. Я разговаривала с Богданом Захаровичем, он говорил, что если что-то не пойдёт, тебе разрешат вернуться в армию»
   Я уже был готов серьёзно говорить с Москвой, как ситуация резко изменилась. На очередную встречу со мной пришёл всего один человек, но кто!
   Немолодой, с тронутой сединой шевелюрой, обаятельный, подвижный. Те, мимо кого он проходил, немедленно замолкали, отступили к стенам, уступая ему дорогу. Он махнул рукой переводчику, который уже приготовился сесть за стол. Жест был лёгким, почти небрежным, но переводчик исчез, словно его и не было.
   По тому, как относились к нему окружающие, я видел, что это какая-то «шишка». Но кто?
   Он представился сам.
   Это был легендарный профессор Цянь Сюэсен – человек уникальной биографии. Один из основателей ракетной отрасли США, а затем основатель и руководитель ракетной отрасли Китая. В 1945 году он, имея знание полковника американской армии, руководил изучением ракет «Фау-2», доставленных в США из Германии, допрашивал фон Брауна и его коллег. Цяня уже считали практическим руководителем ракетной программы Америки, но грянула эпоха Маккартизма, и его обвинили в сочувствии коммунистам. Пять лет под домашним арестом. В конце 50-х он сумел вернуться в Китай.
   Мои прежние собеседники напоминали чеховских «людей в футлярах». Я никогда не видел улыбок на их устах, они не позволяли себе ничего, что выходило за рамки приятых у них строгих правил.
   Цянь Сюэсен был иным. С улыбкой на лице тут же рассказал, что слышал о моих «успехах» в китайском, и обрадовал:
- Мне нравится, что вы не боитесь говорить по-китайски. Только так. Нельзя научиться плавать, не нырнув в воду. Если что-то из сказанного мною будет тебе непонятно – не стесняйся, я повторю то же самое в других словах или по-английски. Ну, а если я не пойму, то тут же остановлю тебя, не сомневайся.
   Цянь позволил себе расспросить меня о том, как я устроился в Пекине (сотрудники Центра таких вопросов мне не задавали), а затем начал выяснять уровень моих знаний в естественных науках.
   Я знал, что он – учёный с энциклопедическими знаниями, помимо ракетостроения занимался и другими науками – от кибернетики до китайской народной медицины, и потому пытался произвести на него как можно лучшее впечатление.
- Мы пытались связаться с «Объектом 607» - как вы его называете. Пытались обычными методами – на разных частотах, используя различные способы модуляции сигнала и разные виды сигналов. Разумеется, никаких результатов. Потому, что если этот «Объект» попал в нашу действительность из будущего, и, наверняка, не ближайшего, то использует технологии, которые типичны для его времени, а не для нашего. Вспомни, что было сто лет назад. Радио не было, только телеграф или всадник с почтовой сумкой за спиной. Другой мир. Мы продвинулись очень сильно, фантастически сильно, но не вышли на горизонт знаний.
   И тогда мы решили действовать нестандартными методами. Дарвин играл на трубе перед тюльпанами – проверял, слышат ли они музыку? Вздор? Нет, прорыв. Отправная точка, от которой можно было идти дальше.
   Мы взяли камеру для исследования биотоков мозга. Металлическая многослойная камера, полностью экранирующая магнитное поле земли и электрических машин, которые могут оказаться поблизости. Посадили в неё человека, прикрепили к нему датчики. Мы называем его «оператором связи». В тот момент, когда «Объект» был в зоне радиовидимости из нашей лаборатории, полученный от «оператора» сигнал отправили на «Объект».
   Реакция – как у тюльпанов Дарвина.
   Другого я и не ждал. Это была отправная точка.
Первый прорыв произошёл, когда мы установили связь с вашим четвёртым институтом под Москвой. Датчики, который ты когда-то установил, временами указывали на подрагивания станции. Сторонний наблюдатель, который мог по косвенным признакам понять, что сигнал был принят. Твой датчик не мог принять тот сигнал, что мы посылали, его каналы связи нам известны и понятны.
   Мы стали пробовать разные способы упаковки информации и, возвращаясь к тюльпанам Дарвина, и приглашать разных операторов.
   И ты знаешь, помогло. У нас уже дюжина зарегистрированных реакций. Мы посылаем сигнал, и через несколько секунд получаем сообщение из вашего четвёртого института. Процент совпадений пока небольшой, но он реален.   
Я выглядел настолько растерянным, что Цянь засмеялся.
- Похоже на алхимию? В лунную полночь пойти на кладбище, отыскать корень мандрагоры, сварить его в воде, взятой из трёх источников, а потом дать глоток отвара самому ленивому из слуг. Если не околеет, можно продолжать.  Но изюминка в том, что вероятность срабатывания зависит от индивидуальности «Оператора связи». У нас у всех разные биотоки, разное воображение, разный багаж накопленных знаний. Для одного оператора было два срабатывания из десяти, у другого – три, и третьего – четыре.
   «Объект» попадает в нашу зону радиовидимости два-три раза в день, и мы проводим два-три опыта в день. Но не думай, что всё так просто. То, что я рассказал – это лишь общая схема. Для обработки сигнала мы используем одну из мощнейших ЭВМ, что есть в нашей стране.
   Он немного рассказал об ней, но я слушал его невнимательно, пытался понять – какую информацию она обрабатывает? Биотоки мозга – я видел в ЦПК – с лёгкостью обрабатывает настольный детектор.
   Мне было сложно не доверять Циню, но и принять всё то, что он говорил, я не мог. «Булочка» реагировала на отправку биотоков?
   Я решился перехватить инициативу рассказать ему о тех опытах локации ЕМЕ, о которых услышал от Бориса. Это ведь было частное сообщение, я за него «не расписывался»
   Цянь Сюэсен выслушал мой рассказ внимательно, но не был удивлён.
- После обеда шёл дождь, - рассудительно прокомментировал он, - но сомнительно, что он шёл из-за того, что я обедал. Но, если я не знаю причин дождя, то и этот вариант требует анализа.
   Наш разговор продолжался более часа. Затем Цянь ушёл, и в комнате заседаний появились мои прежние собеседники.
   Что-то изменилось, теперь они разговаривали со мной иначе. Несколько минут я соображал, что случилось, и вдруг понял! Моя более, чем часовая беседа с Цянем подняла мой статус в их глазах!
   Через день приехавшая за мной машина увезла меня в другое место.
Так я стал регулярно посещать лабораторию, где работала установка, о которой рассказал Цянь. 
   Зал, в котором она была смонтирована, состоял из трёх зон: командной, силовой и вспомогательной. Мне разрешали находиться только в командной. Зоны отделялись друг от друга металлическими сетками, я видел многое, из того что там было, но без объяснений понять, что это такое, было невозможно. На крыше была установлена параболическая антенна, которая была видна издалека. 
   Я представлял, что потом, в Москве, меня будут подробно расспрашивать об увиденном, а я буду мямлить, говоря, например, что видел насосы, подававшие сжиженный воздух в контур охлаждения чего-то того, что принял за огромную магнитную катушку. Ни назначение такой катушки, ни какие-либо характеристики этих насосов я назвать не сумею. Были и иные установки, назначения которых я тоже не выяснил. Я потихонечку пытался расспросить Чжау Юаня – энергичного помощника Цяня, но то отмахивался: «сосредотачивай своё внимание на главном». Оставалось надеяться, что постепенно, по крупицам мне удастся собрать информацию.
В центре командной зоны находилась та самая большая стальная камера с массивной дверью и небольшими закрывающимися снаружи иллюминаторами, из-за чего она немного напоминала батисферу. В неё спокойно могли разместиться два человека. Полная защищённость от магнитного поля земли и от иных полей, создаваемых оборудованием лаборатории. Камеры, магнитные катушки, преобразователи, антенна на крыше – все компоненты этого устройства были связаны между собой разноцветными кабелями.
Внутри камеры были размещены десятки, если не сотни датчиков. Информация с них шла на находившийся этажом ниже мощный компьютер, который преобразовывал их в специальный код. Генератор сигналов модулировал (такое слово по-английски использовал Чжау) и упаковывал (снова непонятный термин) кодированную информацию в оболочку из обычных сигналов. В тот момент, когда «Объект» находился в зоне прямой видимости, включалась остронаправленная- антенна на крыше и отправляла подготовленный пакет.
   Я не могу гарантировать, но у меня сложилось впечатление, что Чжоу специально так строил объяснение, чтобы я не понял – широко использовал термины китайского и английского языков, смысл которых понимают лишь те, кто работают с подобным оборудованием.
   Они проверяли – нет ли реакции на различного рода звуки, включая человеческую речь, нет ли реакции на радиоактивные элементы и так далее. 
   Всё это поражало. Метод, которым они работали, стопроцентно подходил под шуточное определение «Метод научного тыка». Но это помогало!
   Одной из научных дисциплин, которыми занимался Цянь Сюэсен, была системотехника. Наверное, именно поэтому он говорил:
- Хаоса не существует. Хаос – то пробелы в наших знаниях, не позволяющие за деревьями увидеть лес. Сотни испытаний, в которых мы не получили результат – это не бесполезно потраченное время. Это сужение границ поиска.
   Чжау неожиданно пожаловался, что каждый эксперимент требует большой подготовки, и им лишь в редкие дни удаётся делать по три эксперимента в день. Я попытался узнать, что включает эта подготовка, но он тут же перешёл на другую тему.
   И я снова вспомнил про «Цвет сливы, вкус черешни».
   Когда-то я придумал для Леры оригинальную историю, объяснявшую – как это я одним махом заработал повышение в звании, квартиру и огромную премию. Рассказывать, правда, мне ей не пришлось. Похоже, для меня придумали что-то похожее.
   Последовавшее за краткой экскурсией объяснение Цяня - почему я здесь, не прибавило уверенности.
- Иногда нам кажется, что это «Объект ведёт себя, как разумное существо. Это может показаться кому-то нелепым, но мой подход иной: нелепых предположений не бывает. Бывают подтверждённые опытами и опровергнутые ими. Пока предположение о разумности «объекта» не подтверждено и не опровергнуто, возможно всё. И в том числе то, что «Объект» запомнил тебя. И тогда он должен среагировать на твоё появление здесь. Завтра мы это проверим.
   Цянь ушёл, а Чжау, присутствовавший при нашем разговоре, начал, как обычно, временами переходя на английский, объяснять мне, что понятие «разумный» в устах Цяня нужно понимать широко. Собака тоже разумна – узнаёт хозяина по виду и запаху. И кошка разумна, и даже у насекомых есть своя доля разума. И машина может быть умной, не случайно мы уже не можем обойтись без электронных помощников на любых этапах исследовательских работ.
   Завтра «Объект» будет в зоне радиовидимости из лаборатории в час дня. Они будут рады, если я соглашусь поучаствовать в очередном эксперименте и займу место оператора в камере, всех делов на четверть часа.
Вечером я рассказал Кате о беседах с Цянем и Чжау.
- Я всё больше убеждаюсь, что меня «используют вслепую». Что-то требуют, но так, чтобы я не догадался, что из этого выйдет. Я как лошадь в шорах – вижу только то, что мне показывают, и мне не ведомо, что слева и справа. И как наши это обустроили. Срочно! В три дня уволили в запас и выписали направление сюда. Даже не спрашивали, у них дополнительный инструмент воздействия, если я начну брыкаться - это партийные вожжи. Партия приказала – вперёд!
- А ты можешь «соскочить»? Пусть тебя после этого не возьмут обратно в армию, чёрт с ним! Проживём. Детям скоро уже три, я пойду работать. Готова вернуться в «Мирный», мне там понравилось. И тебе тоже, не скрывай!
Она была права. Вдобавок, грело душу то, что Медведь сделал для нас то, что мы с Катей и представить не могли. Он продлил нам пропуска в Мирный ещё на полгода и опечатал нашу квартиру, чтобы нам было, куда возвращаться.
- Вся эта китайская катавасия дурно пахнет. В любой момент кинуть могут. Выберешься – возвращайся. Ждём погода. 
   Тогда я понял, что недооценивал Медведя. И всё более росло желание «хлопнуть дверью», тем более, что теперь я знал – мне есть, куда отступать.
Хотя - не буду скрывать - ещё теплилась надежда на возвращение в Звёздный, хоть она и таяла, как снег на весеннем солнце. Тем более, что новые времена пришли и в Звёздный. Место Берегового занял Шаталов, а это был совсем другой человек. Более покладистый для московского руководства.
   В январе в ЦПК разразился скандал иного рода. У вернувшегося из восьмисуточного полёта космонавта Анатолия Левченко (я его знал) во время послеполётного обследования обнаружили крайне опасную для жизни опухоль головного мозга. Сразу же возник вопрос – как просмотрели? Левченко готовили, как пилота «Бурана», поэтому и отправили в космос, чтобы он, так сказать, прошёл проверку на пригодность к новой специальности: пилот многоразового корабля. Теперь же ни о какой работе с «Бураном» речи не могло идти, человек тяжело болен, нужно подыскивать срочную замену.
   Над теми, кто готовился работать с «Бураном» висело какое-то проклятие. Незадолго до полёта Левченко погиб Саша Щукин, готовившийся также стать пилотом «Бурана». Разбился во время тренировочного полёта на «Су-26».
   Информация обо всех подобных происшествиях доходила до меня весьма быстро. И то, что мои прежние коллеги считали нужным держать меня в курсе дел, давало надежду на возвращение в космос.
   Слово «соскочить», использованное Катей, мне понравилось. И я решил действовать иначе. Так, чтобы у «китайских товарищей» пропало желание работать со мной.
   В среду, 13 января я должен был стать тем самым «оператором», чьи биотоки должны были потревожить «Булочку». Попросили сосредоточиться на воспоминаниях о том давнишнем полёте к «Объекту».
   Внутри камера не выглядела столь мрачной, как снаружи. Деревянный стул, на котором мне полагалось сидеть во время эксперимента, казался чужеродным телом среди металла и приборов.
   На голову мне надели шапочку (я её тут же прозвал тюбетейкой) с датчиками. От шапочки к приборной доске за спиной шёл изящный кабель.
   Я вспомнил эпизод из фильма «Операция Ы», в котором симпатичная девушка Лида посылала Шурику мысленный приказ – «Найти плюшевого мишку». Почувствовал Шурик её мысли или нет, зрителю осталось неведомо, скорее всего –нет, ибо он просто подошёл и поцеловал девушку. Возможно, в глубине души она мечтала именно об этом, так что оба участника эксперимента остались довольны.
   Я оглядел десятки датчиков на стенах камеры и уселся поудобней на деревянный стул. О чём думать? О том, как я пытался открыть люк, ведущий в внутрь «Объекта 607», или о том, что мне дадут сегодня на обед: курицу Гунбао с рисом или тофу Ма По из соевого сыра? Или важнее попытаться понять, что эти датчики измеряют? А может, что пора уносить ноги из этого гостеприимного Пекина?
Внезапно погас свет, и как-то необычно: словно пространство кабины заполнилось липкой темнотой. Голова стала тяжёлой, и где-то в глубине меня родилось ощущение, подобное тому, какое возникает в невесомости. Я машинально опустил руки, пытаясь положить их на стол, но никакого стола на том месте, где я его видел до наступления мрака, не оказалось. Я опустил руки далее, пытаясь схватиться за сидение стула – мне показалось это важным – но и стула подо мной не оказалось.
Я словно висел в воздухе.
  Невесомость.
   Такая, какая есть на борту «Булочки», подумалось мне.
   Но это полный абсурд: где я, а где «Булочка»! Вдобавок, аппарат движется вокруг земли со скоростью в семь с половиной километра в секунду. 
Второй абсурд: невозможно просто так переместиться из одной точки в другую. Как бы это не называли: телекинез, нуль-транспортировка или телепортация.
Значит, всё это мне кажется.
Галлюцинация.
   Я зажмурился и даже помотал головой.
   Я мечтал побывать внутри той «Булочки», но совсем не так.
Что-то коснулось меня, и я почувствовал, что теряю равновесие.
Открыл глаза.
   И тут же пришлось цепляться за стол – я был на краешке стула и ещё секунда – завалился бы вместе с ним на пол.
   Попытался определить – сколько времени продолжалось то наваждение, свидетелем и участником которого я стал?
   В ту же секунду я услышал звук открывающегося люка. Глубоко вдохнул, чтобы выглядеть спокойным. Ничего особенно не произошло. О галлюцинации лучше всего умолчать.
   Подбежавшие ко мне Чжоу, Лао и Шуэй так тараторили, что я не сразу понял – о чём они говорят. Вскоре ситуация разъяснилась. Примерно через минуту после отправки сигнала монитор стал чёрным. Ничего не было видно. Они бросились к иллюминатору, но пока подбежали, трансляция возобновилась.
   Я не стал рассказывать о том, что испытал чувство, похожее на то, что возникает у человека, попавшего в невесомость. Рассказал о внезапно пролившимся на меня мраке, делая упор на то, что это не темнота, которая возникает, когда в комнате без окон выключают единственную лампочку. Упомянул, что странным образом оказался на самом краешке стула, и едва не упал.
Мой рассказ был прерван пришедшем из Болшево сообщением, что зарегистрирована реакция «Объекта» на сигнал – как обычно, небольшое подрагивание корпуса. Подошёл Цянь.
- Ты испугался? – неожиданно спросил он.
   Я помедлил. Да, моё состояние во время эксперимента лучше всего описывало это не очень приятное для экс-космонавта слово.  Но, как говорили у нас в ЦПК: страх – это нормальная реакция на резкое изменение ситуации. Страх может лишать сил, а может и мобилизовывать. Всё от человека зависит.
- Да. Я не ожидал такой реакции.
- Это хорошо. Есть такая шутка: чем дальше эксперимент от теории, тем ближе он к нобелевской премии. Если мы попросим повторить, какое дополнительное оборудование ты бы взял в камеру?
- Мощный фонарь и фотоаппарат, - тут же выдал я.
- Фотографировать тьму… - повторил Цянь. – Значит, тьма, которую ты видел, это вовсе не отсутствие света. Мы подумаем, какими датчиками оснастить тебя во время следующего опыта.
   Мне оставалось надеется, что эти приборы не свяжут меня по рукам и ногам.
Чем более я размышлял о произошедшем, тем более сомневался, что был во власти галлюцинаций. Я был на грани потери сознания, но не более. Состояние «во мраке», как я сам окрестил его, началось спустя минуту после того, как на «Объект» был послан сигнал, и продлилось недолго, полминуты – максимум. А, может, это была та самая двусторонняя связь, которую все так ждут? «Объект» принял сигнал, обработал, и отправил «ответ» по «обратному адресу». Ответный сигнал воздействовал на меня, и вернул из глубин моего мозга воспоминания о невесомости. Весьма приятные, кстати. Одна только мысль о том, что мне предстоит испытать эти щемящую душу ощущения, разливалась по телу приятным теплом. 
   Слова Цяня о том, что «Объект» ведёт себя, как разумное существо могло означать, что аппарат обладает искусственным интеллектом, следовательно, способен воспринимать и оценивать наш мир. А если он способен воспринимать — то способен и понимать. Значит, нужно разгадать его логику.
   Гуревич когда-то первым рассказал мне, что эта «Булочка» «провалилась» к нам из будущего. Значит, логика жителей того времени связана с нашей логикой – точно так, как мы опираемся на Аристотеля. Нужно поставить себя на их место.
В девятом часу мы уложили малышей спать, и я сел заниматься. Разделил лист бумаги на две части вертикальной чертой. Слева вырисовывал символы, которые мы с Олесей использовали в детской переписке, а в правой части выписывал их китайские аналоги. Затем стал составлять на китайском языке простейшие вопросы, какие бы мог задать искусственный разум «Булочки» и переводил их на язык детских рисунков.
Конечно, угадать что-либо с первого раза не получится, но – тут же пришло мне в голову – Цянь сказал бы, что даже неправильный путь – это путь.
   Я подготовил несколько листков с вопросами – на китайском и на языке детских рисунков. Если «Булочка» видит то, что происходит в камере - неважно каким способом, пусть даже моими глазами, она заинтересуется – не сколько текстом, сколько из желания понять, что за символьный язык ей демонстрируют, и почему?
На другом листе составил список сценариев, по которым может пойти следующий эксперимент, и для каждого наметил то, что я буду рассказывать китайцам. Я буду с ними откровенен точно в той же степени, как они со мной. Вспомнят, что на вопрос: «Что за генератор?» они мне стали рассказывать о двух контурах охлаждения.
Оставалось дождаться пятницы – именно на этот день был назначен новый эксперимент с моим участием.


Глава 10

   Я был обвешан приборами, как новогодняя ёлка. Контроль состояния организма, компактная видеокамера на голове – по замыслу исследователей, она должна смотреть туда, куда и я. Если я буду крутить головой, им легче будет понять, почему? На левой руке висел фонарик с цветными фильтрами, которые переключаются простым нажатием кнопки. На груди – датчик радиации (непонятно, почему его прикрепили ко мне, с таким же успехом его можно закрепить на спинке стула). Наушники, микрофон.
Судя по экипировке, они ожидали какого-то прорыва. Я тоже ожидал, но по другой причине. Я старался удержать в голове зрительные образы тех рисунков, которые я составил пользуясь нашим с Лесей языком. Получалось это у меня неплохо: стоило лишь прикрыть глаза, как листок с рисунками и иероглифами вновь возникал предо мной.
Цяня, вопреки моему ожиданию, не было. На мой вопрос Чжоу с готовностью ответил, что результаты опыта будут немедленно доложены товарищу Цянь.
Приготовлений было так много, что я начал опасаться, что моменту восхода «Булочки» над радиогоризонтом мы встретим не подготовившимися. Но за минуту до расчётного времени люк за мной закрыли, и я сосредоточился над тем, что мне предстояло.
Главное, убеждал я себя – представить себя внутри этой «Булочки». Как я в скафандре пытаюсь открыть люк, ведущий внутрь из шлюзовой камеры. Возможно, там помещение, напоминающее внутреннее пространство станций «Салют». Затем я вплывал в это пространство, держа перед собой листок с вопросами на двух языках.
Живо представил, как это выглядело бы в кино. Крупный план, средний, панорама…
- Ноль! – прозвучало в наушниках.
Сигнал отправлен.
Кино состоится?
Сам себе усмехнулся. Вспомнил знаменитое: «Кто в армии служил тот в цирке не смеется». Вот уж действительно, разве я мог тогда, во время разговора с Владимиром Семёновичем, представить, как далеко меня забросит армейская служба! Я хоть и не в погонах сейчас, но эту работу в Китае считаю продолжением службы. Её логическое продолжение. Жаль, что нельзя об этом поговорить с Владимиром Семёновичем…
Большая секундная стрелка на часах напротив меня завершила первый оборот. «Ну давай, пора!» - мысленно возмутился я. И в тот же миг внутренне пространство кабины заполнилось тьмой.
Но теперь я был готов к этому. Выждал несколько секунд и произнёс:
- Наступил мрак.
Обязательное исполнено. Теперь можно было сосредоточиться на себе.
Ощущения были точно такие, как во время невесомости. Вестибулярный аппарат отключился, и начинает казаться, что я из вертикального положения переместился в горизонтальное – словно завалился на бок. Кажется, на правый.
Толкнул пальцами фонарик. Он легонечко ударяется о ладонь и плавно, мягко отскочил. Точно, как сделал бы это в невесомости. Я поймал его правой рукой и нажал на кнопку.
Он не вспыхнул.
Доложил:
- Фонарик включён, света нет.
 «Центр» не ответил. Возможно, что-то со связью, а может – не услышали. Не удивился. Если всё происходящее – галлюцинация, внушённая реальность, то так и должно быть. Во сне у меня бывали случаи, когда я видал, как со мной разговаривают, но слова до меня не доходили.
Невесомость ощущалась во всём её великолепии. Мне захотелось поймать какой-нибудь ориентир, который позволил бы мне сориентироваться в пространстве. Так гораздо легче. Попытался нащупать стул под собой, но это не удалось – я словно висел в пространстве.
- Центр, ответьте!
Почему они молчат? Проблемы со связью, или я погружён в тот мир, с которым связи нет?
Где-то сбоку вспыхивает огонёк, и я попытался повернуться. Но это не получилось, я просто беспорядочно двигал руками и ногами.
Мрак начал ослабевать. Как будто забрезжил рассвет после тёмной ночи.
Теперь я мог различить слева и справа от меня стеновые панели из пластика с поручнями, идущими вдоль пространства, где я оказался. Над головой – белый потолок, составленный из квадратных панелей. Часть из них светятся. Внизу – коричневый пол с множеством петель – фиксаторы для ног.
Я схватился за ближайший поручень и повернулся.
Панели, оборудование, утопленный пульт, экраны, прикреплённый к потолку контейнер, тканевая штора, закрывающая часть внутреннего пространства. Немного напоминает внутреннее убранство станции «Салют».
И это всё мне грезится?
Если бы я был уверен на все сто, даже на двести процентов, что нельзя в секунду перенестись на борт «Объекта 607», который пролетает над землёй со скоростью в семь с половиной километров в секунду, то я бы подумал, что нахожусь внутри той самой «Булочки», куда мечтал попасть четыре с половиной года назад.
Неужели возможно так глубоко внедриться в человеческую память, что вымысел не отличается от реальности?
- Центр, ответьте, -повторяю я.
В наушниках молчали. Я дёрнул за провод и обнаружил, что его конец, снабжённый разъёмом, висит в воздухе.  Осмотрелся – ещё четыре разъёма, свободно болтающихся вокруг меня. Разъёмы автоматически разъединились. Или не автоматически? Может, это я сам отключил, когда был поглощён тьмой, и был на грани потери сознания? Вполне могло быть так, если всё это мне снится. Во сне человек не отдаёт отчёта своим действиям.
  Но раз это волшебный сон, то надо поскорее осмотреть помещение, где я оказался – пока не наступило пробуждение.
Часть боковых панелей имели пазы для рук – значит, это дверцы. В паз легко проходит кисти рук, и дверцы можно открыть, если упереться в стенку или зафиксировать ноги в петлях на полу.
За шторкой увидел пульт управления с двумя совершенно плоскими дисплеями, под ними в небольшом углублении тонкие клавиатуры. Рядом - откидывающийся пульт.
Я не выдержал и надавил на лапку, что была на краю пульта. Он с лёгкостью открылся, и я увидел два десятка клавиш, большинство имели цифровые обозначения, несколько были подписаны латинскими буквами. Четыре клавиши были красного цвета, на них были белой краской нанесены числа «01», «02», «14» и «24».
Над пультом часы с двадцатичетырёхчасовым циферблатом.
Обилие мелких деталей, которые я видел, удивляло и пугало. Сон тем и отличен от яви, что убирает мелкие детали, и навязанная мне реальность – у меня появилась такая уверенность - должна была чуточку напоминать сон. Неужели это не внушённая мне иная реальность, а действительность? И тут же возник вопрос: как проверить?
Вчера я скрупулёзно отрабатывал варианты поведения, но среди них не было ни одного, в котором я фантастическим образом перемещался бы на борт «Булочки».
Как сказал один из персонажей фильма «Укрощение огня»: «В космосе наиболее вероятно наименее желаемое».
Цянь, с иронией подумал я, сказал бы, что и не ожидал другого. Чем дальше эксперимент от теории…
Глянул на часы. С момента отправки сигнала прошло шесть минут. Значит, в ближайшую минуту «Объект 607» выйдет за пределы зоны радиовидимости антенны, расположенной на крыше лаборатории.
Я замер примерно так, как во время старта на корабле «Союз» после того, как объявили «Минутная готовность»
Прошла минута, потом ещё, и ещё.
Может, я продолжаю находиться внутри внушённой реальности? И тогда меня могут держать здесь хоть целый год. А когда я проснусь, то услышу, что прошло всего десять минут.
Могу ли я прервать это состояние? Вызвать у себя самого состояние стресса? Возможно, поможет.
Поднёс фонарик почти вплотную к левому глазу и включил. От яркого света зажмурился, даже чуть дёрнул головой в сторону.
Стресс, вызванный фонариком оказался слишком слаб, чтобы вырвать меня из состояния внушённой реальности. Или я в действительной реальности? Той самой, где законы физики, которым учили меня с детства, не работают.
Я действовал тем самым «методом научного тыка», над которым совсем недавно посмеивался. Сердился, ругался, кричал, щипал себя за руку, пытался разговаривать (на китайском языке) с космической страницей, на борту которой находился.
В конце станции был люк. Наверное, это тот самый люк, который я когда-то пытался открыть.
Я взял фонарик (корпус его был из алюминия), и используя его как ударное устройство, отстучал по шпангоуту: три коротких удара, три длинных и снова три коротких. Три точки, три тире, три точки - SOS. Признанный с незапамятных времён сигнал бедствия. Этим сигналом исчерпывалось моё знание азбуки Морзе. Если установленные мною когда-то датчики на корпусе «Булочки» услышат этот стук, то на земле узнают, что я здесь.
Спустя несколько минут я передал сигнал бедствия ещё раз.
А если всё это правда? Если я каким-то фантастическим образом перенёсся на борт станции?
Тогда нужно как можно быстрее – пока не кончился кислород – разобраться, как управлять станцией. Для начала разобраться с пультом управления и запустить систему жизнеобеспечения. Потом – проверить наличие воды и продовольствия. Связаться с Землёй. Или наоборот – прежде связаться с землей, а потом проверить наличие воды и еды.
И если всё задуманное удастся – дождаться корабля, который заберёт меня отсюда.
Полгода? В прошлый раз между обнаружением «Булочки» и полётом к неё прошло полгода.
Те, кто затащили меня сюда, в здравом уме? Они полагают, что можно выжить в подобных условиях: без подготовки, без обеспечения, без уверенности в том, что человек разберётся в том, как эта штука управляется.  А если болезнь, или травма?
Разумные так себя не ведут.
Значит, я в вымышленной реальности.
Это меня успокоило, но всё равно я решил заняться пультом. Если я в вымышленной реальности, то неправильное нажатие кнопок не будет иметь тягостных для меня последствий.
Я подплыл к пульту и вытащил обе клавиатуры (они были прикреплены к выдвигающимся полочкам). Знакомые латинские буквы на клавишах, прорисованные красивым, но непривычным курсивом. Дополнительный ряд из двенадцати клавиш, промаркированных непонятными символами. На клавиатурах, которыми мне доводилось пользоваться, таких не было.
Кнопки «Включить» отыскались на том самом пульте с кнопками, до которого я добрался прежде.
Экраны, что удивительно - совершенно плоские, зажглись, через секунду на них появились красивые цветные эмблемы с понятным логотипом: устремившаяся к звёздам ракета. Через несколько секунд заставка исчезла, и в верхнем правом углу экранов появилось английское слово «Login:»
Если это китайская станция, то почему для входа в систему используется английский язык?
За те несколько минут, что я на станции, мне попались на глаза несколько иероглифов китайского языка. Часть из них мне были знакомы. В первую очередь те три, что были на одной из открывающихся панелей – «сишоуцзянь» (туалет). 
Я нажал на клавишу «Enter». Приглашение к работе «Login:» повторилось. Значит, нужно ввести ключевое слово. Возможно, имя. Только чьё? Логично, что доступ к пульту ограничен, но это автоматически означает, что мне не оставили шансов подобрать необходимое имя.
Я занялся обследованием станции.
Открывал всё, что можно было открыть, засовывал нос во все уголки и места. Но чем более я занимался этим, тем большее беспокойство охватывало меня. Слишком много деталей для вымышленной реальности.
Но вся моя сущность протестовала против такой телепортации, которую рисовала логика событий.
А вдруг я – это не я?
Вспомнил фильм «Солярис». Океан Соляриса создавал из нейтрино точные копии людей и помещал их на станцию. Может быть, я, находящийся сейчас на станции, называемой мною «Булочкой» - всего лишь копия того Димы, который находится в камере сто второй лаборатории Пятой академии наук.
Нас двое. Тот, оставшийся на Земле, и я, его абсолютная копия, отправленная на станцию для…
Для чего? Сумею ли я понять логику тех, кто стоит на более высокой ступени развития?
Итак, три варианта:
1. происходящее - это внушённая реальность.
2. Я телетранспортировался на «Объект 607»
3. Я – искусственная копия живого человека.
Хорошо, что я остался в своём повседневном пиджаке. Достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист бумаги, авторучку и занялся построением графа возможностей.
Главное – что я хочу?
Разумеется, вернуться домой, в свою семью. Марина и Максим узнают меня по шагам и бросаются к двери ещё до того, как я успеваю повернуть ключ в замке.
Прошло полтора часа с момента начала эксперимента, и в ближайшие минуты «Объект» должен вернуться в зону радиовидимости из лаборатории. Но может быть и иначе – сегодня три прохождения разной продолжительности через зону радиовидимости. Если сейчас возвращения не произойдёт, то следующее можно ожидать через сто минут. Третье –через двести.
Понять бы, что в головах у тех, кто руководит этим экспериментом?
Я вытащил из кармана листок с заготовленными на двух языках вопросами – пускай летает. Если здесь временами бывают неведомые нам существа, то им будет, чем поразвлечься.
Вместо листка я затолкнул в карман небольшой прибор с объективом, найденный мною в одном из открывающихся контейнеров. Если то, что происходит со мной – не галлюцинация, будет, что показать тем, кто остался на земле. Неопровержимое доказательство моего пребывания в космосе. Вместо этого прибора засунул в контейнер наушники и микрофон.  Ещё одно доказательство: они не могли просто так исчезнуть из герметичной кабины.
Чёткость и сумбурность мыслей одновременно. Что-то схожее с тем состоянием, когда каждое из слов предложения понятно, но соединённые вместе они смысла не имеют.
Я закрыл глаза, оправдывая это начавшейся головной болью, хотя память предательски подсказывала, что это нормальная реакция на перемещение в невесомость. Кровь приливает к голове, и это воспринимается, как обычная боль. Надо расслабиться.
Я впал в полудрёму. Вроде бы не спал, но явственно видел перед собой хвойный лес, речку, и то, как я с гордостью взираю на пойманную рыбу.
В этом состоянии я пробыл не более четверти часа. Очнулся я уже совсем другим человеком.
Да, всё оказалось иначе, чем я думал. Никаких галлюцинаций, я действительно на борту небольшой космической станции, и то, что я считал перемещение в пространстве невозможным, ошибка. Надо принимать данность. Я в той ситуации, в которой возможно всё. Ну, а раз так, то нужно не просто приспосабливаться к тем условиям, в которых я оказался, а использовать их.
Теперь я мог делать всё, что угодно. Мне не придётся отчитываться, объяснять почему я поступил так или иначе, придерживаться каких-либо правил.
Свободен.
Тогда я твёрдо решил: немедленно придумаю для себя новые правила поведения, подходящие к ситуации, и буду жить по ним. Вставать каждый день в семь часов. Можно поспать и подольше, но я привык к такому режиму дня. Затем зарядка, завтрак, работа со станцией, обед, послеобеденный отдых, вторая зарядка, снова работа со станцией, ужин, развлечения.
Чтобы не сойти с ума от тоски по Кате и детям, я приказал себе на время заблокировать эти мысли. Иначе не выживу.
 Сохранять уверенность, что эта моя одиссея когда-нибудь закончится. Как в кино – в последнюю секунду ситуация меняется в польщу главного героя.
В одном из контейнеров станции я нашёл толстую записную книжку, и тут же решил – буду вести дневник. Но начну его не с той минуты, как я оказался на борту «Булочки», а со старых, ещё детских воспоминаний.
Затем мне пригрезилось, что я вижу, как китайские товарищи во главе с Цянем и Чжоу уверяют что кабина была герметически закрыта, и я никак не мог из неё исчезнуть. Напротив них стоят Телега, Гуревич, Катя, Владимир Степанович и все кричат, размахивая руками: «Ну так где же он???» Чжоу пытался говорить по-русски, и Цянь требует, чтобы с ним говорили только по-китайски. Все вдруг вспомнили про Янова, заговорили, что необходимо его найти, но без того, чтобы отойти от камеры, ибо и она тоже может исчезнуть.
Это было удивительное состояние: сон без сна. 
Робинзон Крузо использовал в качестве календаря большой столб, на котором каждый день делал зарубки. Воскресная зарубка была вдвое длиннее обычной – чтобы не потерять счёт неделям и знать, какой сегодня день.
У меня роль календаря выполняла записная книжка. Первое, что я делал по утрам – вписывал новую дату. Затем шли корявые воспоминания о прошлом, а потом – описание того, чему я посвящал новый день.
Я скрупулёзно записывал те имена, которые вводил на управляющий компьютер после Login. Сначала я пробывал английские слова: Admin, User, Astronaut и так далее. Потом – наиболее распространенные китайские имена: Li, Wang, Liu, Chen… Система отвергала предлагаемые мною версии, но я не терял надежды, тратя на это нелепое занятие немало времени. Это было, как игра, как способ расслабиться.
Я составил «карту» станции. Это позволило мне понять, что не все помещения мне доступны. Шлюзовая камера, которая располагалась за тем люком, по шпангоуту которого я регулярно выстукивал сигнал SOS, получалась значительно большей, чем я полагал вначале. Открыть люк мне не удавалось.
Я провёл тщательную инвентаризацию запасов еды, обнаруженной мною в нескольких контейнерах. Разнообразия не было – укладка с прямоугольными коробочками, укладка с квадратными коробочками, пакеты с сублимированной едой. Никаких напитков, для питья только вода. Понять, что за еда, также было не просто. В продолговатых коробочках было что-то бобовое. В квадратных –рыбное. Двадцать пакетиков с сублимированным белым рисом, и столько же – с красным. Не могу сказать, что еда была безвкусной, она казалась на удивление пресной. Но часть блюд были острыми.
Запасов еды – прикинул я - хватит на 60 или 70 дней – в зависимости от моего аппетита. Оставалось несколько контейнеров, которых я не сумел открыть, и я решил: когда еда будет подходить к концу – взломаю. Если сумею, конечно.
Сложнее оказалось с экипировкой. Я не нашёл ни одежды, ни белья. Ни влажных салфеток, ни каких-либо средств гигиены. В первые дни выручал носовой платок, что был в кармане пиджака. Я смачивал его питьевой водой и кое-как обтирался. Через неделю мне пришлось расстаться с носками, хотя без них ноги мёрзли – из-за перераспределения крови, вызванной невесомостью. На станциях «Салют» космонавты из-за этого носили тёплые носки. Постепенно одежда моя пропиталась потом, и я, махнув рукой на земные привычки, стал щеголять по станции полуголым, хотя было совсем не жарко. Иногда, когда становилось по-настоящему холодно, использовал вместо верхней одежды вкладыш от спального мешка.
Любые воспоминания о земле отзывались болью, и я гнал их прочь. Высмеивал их, представляя себе, как китайские товарищи объясняют нашим – куда и как я исчез из герметичной кабины? Я пытался говорить на два голоса, примерно так же, как мать в детстве баловала меня сказками и историями. Я говорил за Телегу и за Чжау, за Цяня и за Катю.
А ещё я часто вспоминал Владимира Степановича с его многозначительной фразой «Ну Дима, наделал ты шороху». Сейчас это зазвучало иначе. Глубже. Богаче. Я представлял, сколько «шороху» наделало моё исчезновение.
Надеялся ли я на счастливый исход?
И да, и нет. Как на войне – каждый солдат мечтает дожить до конца войны, хотя знает, что не каждому это дано. В первые дни страх погибнуть в стенах этой станции (я перестал использовать слово «Булочка», оно начало вызывать у меня неприятные ассоциации) был велик. Потом как-то смирился. Лучше не думать. Как говорил Джордано Бруно «Страх смерти страшнее самой смерти»   
Недели через две я научился говорить сам с собой. Именно говорить, а не размышлять вслух. Задавал себе вопросы, и сам же на них отвечал. Временами моими собеседниками становились отдельные узлы и блоки станции. Я спрашивал у них советов, и после паузы укорял: «Эх, нечего тебе сказать». Или: «Не хочешь говорить – не говори. Но я это запомню». Когда за стеновыми панелями начинали «урчать» агрегаты системы жизнеобеспечения (я был уверен, что это они), я комментировал: «Тщательнее работайте, тщательнее. Я люблю чистый воздух».
Тридцатый день я решил сделать праздничным. Вновь надел свой костюм и отменил утреннюю зарядку. А затем позволил себе то, что раньше не позволял: взломал один из контейнеров, который мне не удалось открыть. 
Я мечтал, чтобы там оказалась одежда и еда.
Увы, там оказалось оборудование, назначения которому я не знал. Впрочем, кое-что полезное для меня нашлось.
Тонкую и длинную металлическую пластину с отверстиями превратил в нож. Заточить его я не мог, но даже тупой нож лучше, чем никакого.
Часть оборудования была завёрнута в мягкую ткань. Я тут же «конфисковал» её.
Ещё в контейнере была катушка со скотчем.
С помощью ножа я сумел нарезать куски ткани так, чтобы из них сложилась рубаха. Куски соединял скотчем.
Я был невероятно горд тем, что сумел раскроить и склеить рубаху. И хотя она постепенно истрепалась, я продолжал гордиться таким приобретением.
К пятьдесят второму дню пребывания на станции я представлял собой жуткое зрелище.
Почти два месяца немытый. Три месяца не стриженный. Борода, длинные ногти. Полуодетый, ноги в обмотках (из кухонной шторы). На земле, я бы вполне мог работать огородным пугалом.
Было утро пятьдесят второго дня, когда по станции пронёсся звук глухого удара. Просто звук, станция даже не вздрогнула. Но я мгновенно понял – это удар о стыковочный узел. Хватаясь за поручни я устремился к иллюминатору.
Добрую треть обзора занимала туша – в тот момент мне пришло в голову именно такое сравнение – огромного аппарата.
Тёмно-серая выпуклая поверхность, покрытая сеткой шестиугольников. Из-за изгиба выступала часть треугольного плавника.
Что это?
Радость от мысли, что за мной прилетели, накладывалась на изумление, что это не «Союз». Иные размеры, иная форма.
Американский «Шаттл»?
Тут же пришлось эту мысль отбросить. Я хорошо представлял, как выглядит «Шаттл» во всех деталях. Ни сверху, ни снизу он не выглядит, как туша кашалота или кита. Это было нечто иное. Спустя секунду сказал себе – «какая разница?» и начал прислушиваться к шорохам, шумам (которые были частью того фона, в котором я жил), прочим звукам, которыми наполнена жизнь станции.
А потом начал готовиться к встрече гостей. Переоделся в свою одежду и, используя пятерню вместо расчёски, привёл в порядок голову.
За те часы, которые прошли между стыковкой и тем, как я увидел, что люк в соседний отсек открывается, моё настроение менялось десятки раз: от безудержной радости до отчаяния. А вдруг улетит, он может и не знать, что на борту кто-то есть? Или того хуже, у него задание затопить эту станцию в Тихом океане, и он сейчас начнёт её сведение с орбиты. Или на этом аппарате не люди, а такие существа, что я упаду в обморок только от их вида?
Люк открылся, и через него в помещение станции вплыли два человека. Они были в скафандрах, но стекла гермошлемов не скрывали их улыбки и радость.

;
Глава 11
16.02.2142
В детстве новогоднюю ёлку мы украшали вместе с мамой. По мере того, как я рос, мне доверяли всё более и более: от закрепления на ветках бумажных игрушек в четырёхлетнем возрасте, до укладки гирлянды в семилетнем. Лишь одно мама долгое время не позволяла мне: вешать разноцветные шары тончайшего стекла. Хранились они в отдельной коробке, разделённой картонными перегородками на четыре части, и проложенные ватой. Мама вешал их сама.
Из-за этого они приобрели в моих глазах какое-то сакральное значение, мне начало казаться, что внутри этих шаров свой особый мир - замечательный, наполненный счастьем и всякими чудесами. Подобно тому, как за нарисованным очагом в каморке папы Карло была дверка, ведущая в мир сказочного театра.  Мне хотелось прикоснуться к этому миру, хоть одним глазком заглянуть внутрь, чтобы понять хоть как-то стать причастным к нему.
В один из предновогодних вечеров, когда мама возилась на кухне, я подвинул табурет к ёлке, забрался на него и стал изучать голубой с красным и зелёным шар, висевший на одной из веток. Я крутил его, рассчитывая отыскать дырочку, через которую можно было бы заглянуть внутрь. Неожиданно что-то щёлкнуло, шар отделился от петли, которая привязывала его к ветке, и устремился вниз. Через секунду раздался звон и шар превратился в тысячи сверкающих осколков. Граница, отделявшая мой мир от того, который я мечтал увидеть, исчезла. А вместе с ней исчезла возможность увидеть тот волшебный мир. Примчалась мама из кухни, а я, плача, стал уверять, что осколки можно собрать и склеить из них шар заново.
Я вспомнил этот случай в ту секунду, когда понял, что та последовательность цифр – это дата. Шар, который я разбил в детстве, восстановился, но я теперь внутри, навсегда отрезанный от мира, в котором провёл предыдущие тридцать лет жизни.
Я продолжал двигаться, говорить, отвечать на вопросы, но чудовищная дата превратилась в невидимую стену между мной и теми, кто прилетел меня спасать. Мы были в разных мирах.
Внутренне я был готов к тому, что «внутри» и «вне» время течёт по-разному. Мы когда-то спорили об этом и объяснение того, что станция «провалилась» в наше время из будущего, воспринималось, как вполне логичное. Но глубина провала…
Сто пятьдесят три года. Чувство времени исчезло, это было просто число.
Я словно оказался на другой планете, где всё было по-другому. Со своими спасателями я пытался говорить по-китайски, я же его хорошо знал, но они меня почти не понимали. Точно также, как и я более угадывал, а не понимал, то о том, что они говорили. На меня надели удобные наушники с микрофоном, которые были настроены на перевод с китайского на русский и обратно, но русская речь, что я слышал, была малопонятна: мало того, что в ней было огромной количество – чуть ли не треть слов, которые были мне не знакомы, манера произносить знакомые слова была иной. Многие фразы мне говорили дважды: сначала напрямую, по-китайски, потом я включал наушники и слушал повторение этой фразы уже на русском.
И хотя я ощущал себя находящимся в каком-то невидимом коконе, продолжал действовать, как мне казалось, логично.
Ударом по моему самолюбию стало знакомство с пультом. Тем самым проклятым словом, именем пользователя, которое я не сумел подобрать, хотя перебрал сотни вариантов, было простое слово “Guest” – «Гость». Открылся доступ, и я получал возможность использовать, хоть и не в полной мере, многие системы станции, включая средства связи. Строки меню, большей частью, на английском языке, были логически выстроенными и понятными. Я бы сумел связаться с землёй и дать знать о себе.
По моим записям я был на станции 53 дня, но прилетевшие за мной китайцы уверяли, что 22. Из центра управления заметили, что со станцией что-то не то. Стала расти концентрация углекислого газа и станция сама включила систему жизнеобеспечения. Самопроизвольно включались отдельные узлы и агрегаты с «местным» (то есть, имевшие собственные маленькие пульты) управлением. Лишь через два дня они догадались включить видеокамеру внутреннего обзора. И увидели полуголого заросшего бородой человека - настоящего дикаря, неизвестно как, пробравшегося на станцию.
Я воспринял это как своего рода моральную компенсацию за мою недогадливость при попытках активизировать пульт. Не только у меня бывают просчёты.
Для меня открыли душевую кабинку (оказывается, была такая на станции) и дали чистое бельё и одежду. Накормили вкусной горячей едой, привезённой с земли (рисовые макароны с овощами и мясом) и дали кофе со сладкой булочкой. Когда я съел обильную порцию, мне с удовольствием объяснили, что это было блюдо, приготовленное по старинному рецепту.
Сочетание несочетаемого. Старинный (для кого?) рецепт и космическая станция двадцать второго века. Я пытался вспомнить, чем в сказках кормили богатырей и героев, попавших на королевский пир, и не сумел. Подавали всего много, но чего много – загадка.
Спустя сутки космический корабль «Лоуйян-4» по самолётному приземлился на большом аэродроме во Внутренней Монголии. А ещё через четыре часа я был уже в клинике реабилитационного центра в Веньхуа на окраине Пекина, который стал для меня четвёртым закрытым городком в моей жизни.
Я чувствовал себя как Золушка на балу. Во-первых, всё для меня было как бы в новинку.  Машины, помещения, оборудование, еда – всё знакомо, но выглядит немного или много иначе, чем было в моё время. Во-вторых, я оказался в центре внимания, порою такого, которое меня тяготило.
В первый день, наполненный обследованиями, проверками и уходом за мной (даже постригли и побрили) мне некогда было задуматься над тем, что произошло лично со мной. А на второй…
- Вам, наверное, хочется узнать, как сложилась судьба ваших близких? – осторожно спросил Ван Шоучень, мой врач.
Хочется?
Мне было страшно узнать об этом. Я прекрасно понимал, что никого уже нет в живых. Но одно дело – знать о том, что они ушли, но другое, знать – как?
Ван, не дожидаясь моего ответа, кивнул кому-то из сопровождавших его сотрудников, и через минуту на стуле напротив меня уселась пожилая женщина с небольшим плоским компьютером в руках. Я надел наушники-переводчик.
- С кого бы вы хотели начать? – осторожно спросила она. Ван напрягся.
Когда-то, перед полётом в космос, я написал письмо для Леры – на случай, если не вернусь. Его взял на хранение Береговой. Так полагалось. Георгий Тимофеевич, пряча конверт в сейф, сказал:
- Ради всего святого, не дай старику присутствовать при вскрытии этого конверта.
Меня поразили эти слова. Он себя уже стариком считает? Да, ему уже за шестьдесят, но выглядел он бодро.
Теперь я понял эти слова. И неважно, что я не подготовил подобное письмо для Кати.
- С Екатерины Андреевны.
Пожилая китаянка кивнула. Сделала несколько пассов по поверхности плоского компьютера.
- Она посвятила себя воспитанию детей. После того, как командировка в Китай была прервана, вернулась в Мирный…
Женщина спокойно зачитывала биографию Кати, а я смотрел не на неё, а на Вана. Почему-то его реакция стала для меня очень важной. Где-то удивился, где нахмурился. Временами он своей мимикой говорил какие-то оправдания, вроде «такое время было».
- После возвращения в Петербург летом 2002 года она устроилась на работу…
Петербург? Изменилось только название, или что-то большее? Почему переехала? Или у неё было отношению к городу на Неве примерно такое же, как и Леры?
- В 2013 году у неё была обнаружена онкологическая опухоль…
Я дёрнулся.
- Екатерина Андреевна скончалась 19 марта 2015 года…
Отчество «Андреевна» она еле выговорила.
И тут они оба – словно по команде – встали и склонились в глубоком поклоне передо мной.
Я дрогнул. Потребовалось несколько секунд, чтобы я понял – поклон предназначен не мне, а ей, ушедшей в начале прошлого века! Несмотря на слабость я встал, крепко держась за поручни кресла, и склонился в таком же поклоне.
Стоявший поодаль небольшой (с крупную собаку) робот-кентавр подскочил ко мне и протянул свои длинные руки, чтобы поддержать меня, но был остановлен короткой командой Вана.
Мы распрямились.
- У нас на поминках ставят на стол стаканчик, наполовину наполненный водкой, сверху кладут бутерброд с салом, -вспомнил я. Это не было просьбой, я делился с ними воспоминаниями.
- Мы не подумали об этом, - начал извиняться Ван. – Но у меня есть с собой благовония, которые мы зажигаем в подобной ситуации. Зажечь?
Я кинул.
Ван достал из сумки, которая стояла у его ног высокую и тонкую ароматическую свечу, поставил её на стол и поджёг. До меня дотянулся тонкий запах.
- Мы продолжаем? – спросила женщина, имени которой я не знал.
- Да, - сказал я. – Теперь Валерия Владимировна, моя первая жена.
За секунду до этого я собирался произнести имя Марины, но тут же вспомнил Снежану, и решил, как я сказал сам себе, расставить все точки над «i». Теперь мне не зачем скрывать, что несмотря ни на что, я сохранял тёплые чувства к Лере.
- Ваше исчезновение застало Валерию Владимировну в городе Даллас, где она проживала с мужем и двумя детьми…
Интересно, как она узнала? Отец сообщил? Почему мне хочется знать, какова была реакция на моё исчезновение?
Я продолжал вслушиваться в описания событий полуторавековой давности. Женщина, которая мне не была представлена, продолжала читать текст…
- Валерия Владимировна скончалась 11 октября 2015 года…
Тот же самый год. Что за наваждение?
Они снова склонились в глубоком поклоне. Им был неважен порядковый номер моей супруги.
Спустя минуты после второй свечи появилась третья, потом четвёртая, затем пятая…
Они хорошо подготовились. Были готовы даже рассказать о моих внуках, которых было трое. И о правнуках, которых было двое, причём ни один из них не дожил до сегодняшнего (20 февраля 2142 года) дня. Шеренга благовонных свечей уже пересекала стол от одного конца до другого.  И я остановил их – хватит.
Я был близок к тому, чтобы начать ненавидеть себя. В определённом смысле – я их всех бросил, не оставив даже прощальных писем.
Потом успокоил себя – это не было моим осознанным выбором.
 Мне дали отдохнуть, предупредив, что сеанс физиотерапии состоится, как было намечено.
Ван Шоучень бывал у меня почти каждый день, но вскоре у меня появился наставник - бывший космонавт Ху Танжан.
Ху Танжана сразу же я стал называть «Дядюшкой Ху». Во-первых, в китайской культуре обращение «дядюшка» относится не только к родственникам (братьям отца или матери), а к любым уважаемым людям старшего возраста. Во-вторых, по-китайски это звучит очень красиво: «Ху-шушу». Я пытался узнать его возраст, но он уклонился от ответа, пояснив мне – на ушко, словно по секрету – что в нынешнем Китае такие вопросы задавать не принято. Сказал он это с такой почтительностью, что я этот маленький промах счёл мелочью.
Вскоре я узнал, что у него за плечами шесть лет, проведённых в космосе, и проникся ещё большим уважением. Я стал открыто называть его «Дядюшкой Ху» и в присутствии других людей, это воспринимали с одобрением. Со времён лекций Янова я знал, что в китайской культуре такое обращение к уважаемому и пожилому (но не старику!) человеку – признак воспитанности.
Ван занимался моим здоровьем. Реабилитация после двухмесячного пребывания в космосе, коррекция (он так говорил) моей иммунной системы – чтобы я был устойчив к новой для моего организма бактериальной среде обитания. Всем остальным занялся Дядюшка Ху.
От него я узнал, что Советского Союза более нет. Не могу сказать, что я был шокирован, более удивлён. В годы перестройки я слышал об угрозе распада СССР, но считал подобные разговоры нелепыми фантазиями людей, стремящихся любой ценой привлечь к себе внимание. Знакомство с дальнейшими невероятными изменениями, что произошли на политической карте планеты едва не повергли меня в шок. Дядюшка Ху заметил это, и перешёл в плавным, постепенным описаниям. Щадил меня.
Несмотря ни на что я решил встретиться с представителем теперь уже российского посольства. Дядюшка Ху тут же сказал, что теперь это учреждение называется иначе, но препятствий для встречи нет.
Я ожидал, что представитель посольства (или как его называют сейчас) приедет в Веньхуа, но оказалась, что мне просто предоставят возможность поговорить с ним по видеосвязи.
Я уселся в удобное кресло напротив большого экрана и стал ждать.
Российский дипломат, его имя мне сообщили заранее: Иванов Павел, улыбался и начал с приветствий и дружеских пожеланий всего самого хорошего. Ничего не значащий набор стандартных фраз. В какой-то момент мне это надоело, и я сказал, что хочу вернуться в Россию.
 ¬- Очень хорошо понимаю вас. После того, как вы пережили столько драматических событий…
И снова раздражающий поток общих слов.
- Когда? – прервал я его. – Вы приедете за мной, или мне самому нужно ехать в аэропорт?
Стоявший в стороне (так, чтобы не попасть в объектив) Дядюшка Ху снисходительно улыбался.
¬- Прежде всего мы должны решить проблему с вашими документами. В ваше время это было просто – бумажный бланк с фотографией и печатью. Сейчас паспорт – это электронный чип с описанием ваших биологических и социальных параметров. Его нельзя сформировать заочно. Но есть и ещё несколько проблем. Первое – ваш возраст. Если мы впишем настоящую дату рождения, то получится, что вам более, чем сто восемьдесят лет. Любая система сочтёт это за ошибку. Мы можем вписать эквивалентную дату рождения, которая бы соответствовала вашему физиологическому возрасту. Но тогда возникнет вопрос – почему отсутствует сертификат о рождении, его нельзя сформировать «задним числом», и куда делось описание тридцати лет жизни? Можно сформировать чип аборигенного жителя планеты, но тогда вы столкнётесь с большим количеством ограничений. И хотя эти ограничения логичные и понятные, нам не хочется, что человек, бывший прежде космонавтом, сталкивался с некоторыми формами недоверия…
Абориген. Туземец.
Очень даже подходит. Я мысленно вернулся в привычный мне двадцатый век и представил себе жителя далёкого острова в Полинезии, перенесённого загадочным способом в Звёздный городок. Весь его предыдущий опыт жизни пошёл «коту под хвост». Всему нужно учиться заново. Что такое документы, и как их использовать? Что такое транспорт, как узнать, куда он может привезти? Как добыть еду? Где брать одежду? Как разговаривать с другими?
Я покину госпиталь, и окажусь перед такой же проблемой. Буду спрашивать, что такое «сапура», «нибиори»  и «стампер» (я слышал эти слова в последние дни), точно так же, как житель маленького полинезийского острова будет гадать, что такое «телевизор», «кримплен» и «холодильник». 
Вторая беседа произошла через неделю, и она по содержательности не отличалась от первой.
 Он обрадовал меня тем, что уже решены многие вопросы, касающиеся оформления документов, но – увы - добавились новые.
Он неожиданно замялся, а потом скороговоркой объяснил, что моя эвакуация со станции стоила денег, и китайские товарищи настаивают на том, чтобы Россия хотя бы частично компенсировала расходы. Но российская сторона не согласна с этим, так как необходимость в спасении возникла из-за того, что вышел из-под контроля опыт, проводившийся китайской стороной. На что китайская сторона ответила, что однажды, то есть полтора века назад китайская сторона уже выплачивала страховку Советскому Союзу – когда я был признан погибшим. Но, обещал Иванов, эта проблема в ближайшее время будет решена.
Иванов продолжал рассказывать о проблемах, которые я создал своим перемещением на сто пятьдесят лет вперёд, а я думал, что бюрократия бессмертна.
Но самым неприятным было иное. Я видел, что он не более, чем исполняет свой профессиональный долг. Ему сказали заняться моим делом, вот он и занимается. Его речь почти полностью состояла из канцелярских штампов, за ними не угадывалась не капля интереса.
В клинике, где я находился, беседы с людьми проходили иначе. Все, с кем мне доводилось беседовать, наверняка предупредили, чтобы они не слишком терзали меня своими вопросами. Поэтому они лишь как бы мимоходом расспрашивали меня о том времени, в котором я жил, и о том, каким мы тогда представляли будущее. Их интересовали мелочи. Те самые, из которых складывается жизнь. Как мы готовили еду? Чего боялись более всего? Кто определял общественную полезность человека? Мог ли я по своему желанию изменить своё место работы и специальность?
Узнав, что я был женат дважды, спрашивали о том, как мои жёны относились друг к другу (меня это удивляло, они были моими жёнами в разное время), как я поддерживал связь со своей дочерью от первого брака (с опушенной вниз физиономией я был вынужден говорить, что связь между нами прервалась)?
Иванова ничего из этого не интересовало. Он спрашивал о том, как проходит реабилитация, сложно ли мне общаться с работниками Центра и начал ли я строить планы на будущее?
На следующий день после второго визита Иванова я спросил у Дядюшки Ху – могу ли я получить вид на жительство в Китае? Ореол России после того, что я услышал о ней, и после бесед с Ивановым как-то поблек в моих глазах.
Не станет ли возвращение в Россию своеобразным возвращением на кладбище? Я буду заниматься поисками вех навсегда ушедшего времени: вот здесь жил мой друг, а вот тут была моя школа, а вот на этом месте… И никого, кто хотя бы помнил тех людей, времена.
Вдобавок, что мне объяснили – границ в современном мире практически нет, каждый выбирает то место, которое ему более по душе. Но есть и дополнительное условие: та страна, тот регион, в котором человек хочет поселиться, должен быть заинтересован в нём.
«Какая страна может быть заинтересована в туземце?» - спрашивал я себя. «Твои профессиональные навыки полностью обесценились. Остались только амбиции». Попробуем, могу ли я рассчитывать хотя бы на Китай? Если начинать с нуля, то почему бы не сделать это здесь, где я ощущаю поддержку и дружеское отношение?
Через пару дней Дядюшка Ху появился у меня в сопровождении большой компании.
Мне рассказали, что в современном городе невозможно жить без чипа, имплантированного под кожу тыльной стороны ладони левой руки. Это – идентификация человека, это регулятор его прав и обязанностей, это его пропуск в общество. Создать для меня такой чип было не просто, ибо у меня два возраста – биологический и фактический. Для меня невозможно зафиксировать предыдущие этапы моей жизни. И, после паузы радостным тоном сообщили, что все проблемы преодолены, и для меня создан особый чип. В него зашили всю необходимую информацию, но адаптированную к моей ситуации.
Один из гостей – молодой человек в красивой форме (я принял его за полицейского) объявил, что мне комиссия по народонаселению готова предоставить мне вид на жительство в Китае. Если я согласен, то должен протянуть ему руку (желательно, левую, так как я правша) для установки идентификационного чипа.
 Достал из сумки что-то среднее между шприцем и пистолетом, и попросил протянуть ему левую руку.
Я снова вспомнил любезности Иванова, от которых не было толку, и подумал: «Почему бы и нет? В мире двадцать второго века нет того противостояния государств, какое было сто пятьдесят лет назад. Значит, Китай»
Через считанные секунды чип был у меня под кожей.
Так я стал полноценным гражданином двадцать второго века.
В середине марта Дядюшка Ху подготовил мне сюрприз. К тому времени мне уже разрешили выходить из моей комнаты, выходить во двор, также сняли ограничения со всех встреч. К счастью, Веньхуа в XXII веке оставался закрытым городком – подобно Звёздному городку в XX веке.
Я гулял вдоль аллеи абрикосовых деревьев. Цветение их было необычным – за распустившимися белыми цветами зелень листьев, которые только-только начинали распускаться, была не видна, и деревья мне казались смуглыми девушками, нарядившимися в белые длинные одеяния.
Я повернул к корпусу, в котором располагалась клиника, и увидел трёх человек, идущих мне навстречу. Впереди шёл Дядюшка Ху.
- Ты к себе? А я полагал, что мы будем беседовать вон в той беседке, окружённой кустами жасмина точно так, как ты окружён нашим вниманием.
Я рассмеялся.
- Думаю, эти кусты заслуживают большего внимания, чем я, - пошутил я.
- Позволь тебе представить профессоров Циня Хоуце и Го Шигу, - в голосе Дядюшки Ху звучало почтение. – Все возможные претензии, связанные с перемещением во времени, ты можешь предъявить им. Это из-за них ты попал сюда.
- Из-за них?
Оба профессора трясли мою руку с таким заискивающим усердием, что у меня действительно возникло подозрение, что дядюшка не шутит.
И только когда мы оказались в беседке, Дядюшка Ху сказал:
- Это руководители проекта «Бийняо». Именно они организовали запуск двух научных станций «Бийняо-1» и «Бийняо-2» - для изучения гиперсингулярных процессов. Восемь недель ты провёл на станции «Бийняо-1»
Я кивнул. Вот оно, настоящее название «Булочки». Я перенёсся на полторы сотни лет ради того, чтобы узнать это?
- Я знаю, что для своего времени вы имели хорошее образование и острый ум, - начал с комплимента Го Шигу. - Поэтому я не сомневаюсь, что вы поймёте меня, хотя наши исследования опираются на открытия, сделанные только в последние десятилетия.
Вы прекрасно представляете одномерное пространство – это линия, двумерное пространство –  это лист бумаги, и трёхмерное – наш мир. И вы знаете, что учёные полагали время принимали одномерным пространством, в котором можно двигаться только от прошлого к будущему. Не совсем так конечно, время – гораздо более сложное понятие, но пока остановимся на этом.
Из математики вы знаете, что размерность пространства может быть дробной. Фрактальная кривая или фрактальная поверхность, например. Фрактальная кривая имеет размерность 1.26. Из гипотезы Минца - Танегути следует, что при некоторых значениях размерности пространства в нём возможны так называемые гиперсингулярные процессы.  То есть процессы, связанные между собой, но не совпадающие по времени для внешнего наблюдателя. Мы разработали экспериментальную установку, с помощью которой собирались подтвердить правильность предположений Минца и Танегути.
Два комплекта оборудования, к счастью, не громоздких, были размешены на станциях «Бийняо-1» и «Бийняо-2». На всякий случай их сделали обитаемыми, чтобы два космонавта могли там находится до месяца. Орбиты были выбраны так, чтобы расстояние менялось от сотен километров до десятков тысяч. Цель – показать, что один и тот же процесс может протекать одинаково на двух станциях, но со сдвигом во времени.
Это можно считать аналогом запутанности электронов в квантовой механике. Независимо от расстояния изменения состояния одного электрона мгновенно вызывает изменение состояния другого.
В наших опытах изменение происходило с задержкой.  То есть, если менялся спин одного электрона, то спустя некоторое время, неважно, большое или малое, менялся спин и у другого. Мы с неплохой точностью могли прогнозировать задержку.
- Не прогнозировать, а задавать, - поправил его Цин Хоуце.
- Спасибо. Итак, мы начали с электронов, потом дошли о кристаллов, а затем и до молекулярных источников света.
И тут начались неожиданности. Источник света на одной станции по нашей команде поменял длину волны с 40 до 70 микрометров, на другой в назначенное время происходит такое же измерение, и она теряет связь с землёй! Первая восстанавливает прежнюю длину волны, и спустя заданное время задержки связь со второй станцией возобновляется.
- Самым большим шоком оказалось то, что в подобных ситуациях станция не просто теряла связь, - уточнил Цин, - а исчезали с экранов слежения, словно выпадала в другое пространство. Но это мы уже потом поняли.
- Это не мы, это Намури Сатоси понял, - уточнил Дедушка Ху.
- Да, но то, что понял Сатоси, задолго до него не понял Цянь Сюэсен!
Я удивлённо посмотрел на Цина.
- Какой Цянь Сюэсен?
- Тот самый, с которым ты был знаком, и который отправил тебя на «Бийняо»! Он, как говорится, был рядом, стоял на пороге невероятного открытия, сконструировал установку, которая по сути дела была аналогом той, что мы установили на «Бийняо», но…
- Он не мог совершить это открытие, - строго сказал Цин. – До Минца и Танегути это было невозможно.
- Можно говорить что угодно. Что это была интуиция. Что это было совпадение. Что это была случайность. Но факт однозначен: между той самой кабиной, которую потом развинтили по болтику в попытке понять, куда делся товарищ Дмитрий, и «Бийняо-1» возникла гиперсингулярная устойчивость. Это и стало причиной сдвигов во времени и твоего перемещения из капсулы на земле в каюту «Бийняо»
- Но осталось непонятным, - начал было Дядюшка Ху, но Го Шигу перебил его.
- Осталось? Вопросов стало намного больше, чем было.
Наступила пауза, и я воспользовался этим.
- Можно сказать, что я успешно выступил в роли того самого электрона, которому поменяли спин, чтобы убедиться, что его квантово запутанный брат сделал тоже самое?
Дядюшка Ху поднял голову.
- Достоин человек, задающий такие вопросы. Но даже крохотный электрон может стать началом невероятного прорыва. Такого, который позволит перемещаться в пространстве со скоростями, о которых ныне и не мечтают.
- Мы оставим вам наши телефоны, - начал Цин Хоуце. – Поразмышляйте над тем, что вы услышали. Почитайте материалы из сети. И мы с радостью ответим на ваши вопросы. Вы были там, и ваше мнение для нас невероятно важно. Любые мелочи, на которые вы прежде не обращали внимание, могут оказаться важными.
Говоря «Вы были там», он указал пальцем в потолок беседки. Точно так, как это сделала однажды Катя.
Мы просидели в беседке ещё не менее часа, обсуждая мои приключения на станции, полёты в космос и занятия наукой. Я даже подумал – а чем чёрт не шутит, может я сумею и в этой жизни чего-то достичь? Неужели я не сумею – не сейчас, конечно, а через год-два, занять должность какого-нибудь лаборанта?
Для себя я сформулировал ещё одну задачу: проверить, нет ли связи между тем, что когда-то рассказывал мне Гуревич, и тем, что открыли Минц и Танегути.
Дядюшка Ху помогал мне во всём. Принёс мне портативный телефон, который, как я уже заметил, есть у каждого. Помимо связи он делал ещё очень и очень многое, и Ху терпеливо учил меня работе с ним.
 Он охотно отвечал на мои вопросы, но с ещё большим удовольствием задавал свои. Раздобыл где-то настоящий бумажный блокнот (выяснилось, что это редкость) и карандаш – чтобы я мог записывать в него новые слова и понятия.
За день до выписки я решил считать себя не «потерпевшим кораблекрушение», а разведчиком, заброшенным в другой мир. И хотя рассказывать о нём мне будет некому, моё исследование будет любопытным: взгляд со стороны.
В день выписки из госпиталя состоялась пресс-конференция. Но не такая, какие я видел в своё время. Меня одели в костюм примерно такого же покроя, какой был принят в конце двадцатого века и посадили перед телекамерой. Над ней закрепили большой экран, на котором я видел того, кто задавал вопросы. Предупредили, чтобы я отвечал на вопросы кратко. Желательно, не более двух минут на ответ. Чтобы мне было легче ориентироваться, под экраном закрепили часы – секундомер, которые включались, как только я начинал говорить.
Вопросы мне показались странными. Приятного вида мужчины и женщины задавали мне вопросы о самочувствии, о том, насколько реальный двадцать второй век отличается от моих прежних представлений о нём, начал ли я строить планы на будущее.
После пресс-конференции Дядюшка Ху отвёз меня на квартиру. Пока официальные лица уточняли ситуацию и что-то согласовывали, он спокойно подыскал для меня квартиру неподалёку от своей, организовал для меня специальное пособие, достаточное для нормальной жизни (как он объяснил), и записал в несколько фондов и сообществ, без которых, по его словам – никак.
Он устроил для меня большую экскурсию по городу, познакомил со своими коллегами по космической работе.
Его отличала немногословность и умение в нескольких простых предложениях передать самое главное, не утопая в деталях. Его характеристики прошлого были точны и образны. Несомненно, специально для меня он часто упоминал о тех кризисах, которые терзали пропущенный мною век – чтобы я не жалел о потерях. Его рассказы о настоящем были наполнены юмором и философией. Он притягивал меня также, как в прежней жизни Владимир Степанович, хотя и внешне и внутренне они не просто не походили один на другого, а были скорее всего, антиподами. Впрочем, я готов был считать его реинкарнацией Владимира Степановича.
Дядюшка Ху записал меня на курсы китайского языка для иностранцев.
- Это не столько для того, чтобы ты подтянул свой китайский до принятого в стране уровня, сколько для того, чтобы ты покрутился в обществе людей, у каждого из которых была интересная и насыщенная событиями и проблемами жизнь – раз они уже взрослыми перебрались в Китай. У вас будет немало общего и в другом плане – вы плохо знаете современный Китай. Будете помогать друг другу – это самый действенный способ продвигаться вперёд. У тебя началась вторая жизнь, и для того, чтобы она была успешной, придётся потрудиться, - говорил он.
Жизнь в самом деле была иной. Поражало многое.
Например, что производство на свет и воспитание детей стало профессией. Оказалось, что преодолеть выработанные тысячелетиями инстинкты можно всего за два-три поколения.
Удивляло медленное – с моей точки зрения – развитие космонавтики. Люди достигли Марса и построили там постоянно работающую станцию, но далее Марса пилотируемых полётов не было.
Дядюшка Ху жил один. Рассказал, что у него когда-то была жена, но она устала от его постоянных длительных полётов в космос и ушла. С пятидесятилетнего возраста он живёт один. И тут же успокоил – таких как он много. Одиночество пожилых людей – проблема общества.
Одиночество ему скрашивала большая красивая кукла в платье из нескольких слоёв белого и розового шёлка, сидевшая словно на качелях в пластиковом кресле, прикреплённом к потолку. Кукла была словно живой – крутилась в кресле и охотно беседовала со своим хозяином и его гостями.
Она не просто разговаривала. Живо интересовалась тем, как прошёл его день, давала советы, следила за его гостями (в её в глаза были вмонтированы видеокамеры, вдобавок могла крутить головой), напоминала о том, что надо сделать.
- У неё интеллект человека, - пояснял Дядюшка Ху. – Есть такие же куклы в полный рост и внешне не отличимые от человека. Они могут помогать по хозяйству и вести себя так, как ведёт обычная женщина. Но мне это кажется обманом. Роботы не должны быть похожи на людей.  И я решил – пусть моё одиночество скрашивает кукла. Она умна, рассудительна, внимательна – то есть всё, что украшает хорошую женщину. С ней я чувствую себя спокойней. И знаешь,  даже шучу с ней чаще, чем шутил бы с обычной женщиной. Такие между нами сложились взаимоотношения.
Я назвал её зовут Сюгу, - и добавил на всякий случай (вдруг я не знаю), - в честь богини домашнего очага и уюта Хэ Сяньгу.
Она ожила и прокомментировала его слова:
- Такое имя позволяет тебе относится ко мне, как к богине. Или, по крайне мере, как её представительнице в этом доме.
- Что ты делаешь, когда твоему хозяину скучно?
Кукла по-настоящему фыркнула.
- На первый раз я тебе прощаю такой оборот. Тем более, что ты лаовай. Пожалуйста, в разговоре со мной называй его моим другом.
Слово «друг» (пэнью) она выговаривала так необычно, что я понял – без тренировки я повторить не сумею. Но этот диалог покорил меня с первой минуты, я понял, что к Сюгу нужно относиться по серьёзному. И тут же подумал: и у меня будет такая кукла?
И сразу попытался представить, как буду строить с ней отношения.
- Мой друг любит музыку. Если он испытывает скуку от усталости, я подбадриваю его хорошей музыкой.
- Как? – не понял я.
Зазвучала музыка. Под платьем куклы была спрятана колонка, возможна она была частью её тела.
- Какую музыку ты бы хотел услышать? – неожиданно спросил Дядюшка Ху.
Я задумался. И вдруг.
- Я могу попросить песню из Бетховена? Его ещё исполняют?
- Да, - удивился Дядюшка Ху. – Композиторы такого масштаба в известной степени бессмертны.
  Как будет по-китайски «Сурок»? Наушников-переводчиков под рукой не было. После нескольких секунд мучений я сказал:
- Песню, которая на английском языке называется «Marmotte».
- Наслаждайтесь! – сказала Сюгу. Лна добавила ещё одно слово, значения которого я не понял.
Песня зазвучала. Сюгу почему-то выбрала исполнение на немецком языке. Но я не слышал тех слов, которые звучали. У меня в ушах звучало прежнее:
По разным странам я бродил
И мой сурок со мною.
И сыт всегда везде я был
И мой сурок со мною.
Песня закончилась.
Мы молчали. Каждый – по иной причине. Для меня она означала окончание той жизни, которой я прожил тридцать один год. Это было прощание с ней.
Дядюшка Ху молчал из уважения. Сюгу – наверное потому, что увидела моё напряжение.
- Тебе эта песня дорога? – спросил Дядюшка Ху.
Я кивнул. А затем – впервые в жизни - рассказал, как мать пыталась сделать из меня музыканта.
- Ты говорил, что вёл дневник, в котором была описана твоя прежняя жизнь. Займись им. Расширь и дополни те записи, которые уже сделаны. Потом переведи их на китайский. Будут проблемы – ты можешь рассчитывать на мою помощь. Не бойся, что твои искренние мысли предстанут перед чужим взором, перед иным умом и характером, ибо это уже не твоя жизнь, а того человека, которому судьба определила жить в двадцатом веке.
Я послушал его. И когда рукопись была готова, перевёл её на китайский и дал Дядюшке Ху прочесть. И с нетерпением ждал его реакции.
Он не торопился. Это было в его духе, я даже представил, как он объясняет мне, что мысли не становятся острее от бега, их острит время.
- Этот текст заслуживает публикации, - сказал он в тот день, когда мы сели обсуждать рукопись. – Я бы посоветовал тебе совершить два поступка. Первый – поставить точку в этом рассказе. Второе – вернуться к нему через несколько лет, когда закончится твоё перерождение. И тогда ты увидишь его глазами другого человека. И, кто знает, возможно захочешь продолжить.