Владимир Смирнов - актер из эпизода

Дом Кино в 1994 году был похож на Ноев ковчег, плывущий сквозь мутные, штормовые воды новой эпохи. В его стенах, пропитанных запахом старой пленки и надежд, пытались укрыться от бури все: и те, кто эту бурю устроил, и те, кого она выбросила за борт.

Я, тогда совсем молодая журналистка с горящими глазами и верой в то, что одно острое слово может изменить мир, протиснулась в банкетный зал. Премьера нового фильма, спонсированного нефтяным магнатом, была событием. Воздух гудел от смеха, звона бокалов и самодовольства. Это были девяностые. Малиновых пиджаков, правда, не наблюдалось – дурной тон уже успел стать дурным тоном. Но граница между «богемой» и «нефтянниками» была почти осязаема. Первые держались с изящной, чуть усталой небрежностью, вторые – с тяжеловесной уверенностью людей, знающих точную цену всему на свете. Впрочем, в тот вечер все были едины в предвкушении праздника.

Официальная часть с тостами, благодарностями режиссеру, актерам и, конечно, щедрому спонсору, пролетела как обязательная, но скучная увертюра. А потом грянул оркестр русского застолья. Столы, ломившиеся от деликатесов, оплаченных из тех же нефтяных скважин, стали центром вселенной. Спиртное лилось рекой, смывая социальные барьеры. Режиссер уже по-братски хлопал магната по плечу, а юные актрисы, чьи имена завтра должны были прогреметь на всю страну, кокетливо смеялись шуткам его свиты.

Именно в этом бурлящем котле тщеславия и веселья я заметила его. Он сидел за столиком чуть в стороне, и его фигура была островком тишины посреди общего гама. Человек уже немолодой, с лицом, которое показалось мне мучительно знакомым. В его глазах не было ни пьяного блеска, ни хищного огня удачи. Была в них какая-то глубокая, затаенная грусть и… достоинство. Я точно знала, что он актер, но память, перегруженная новыми именами и лицами, отказывалась подсказать, где я его видела.

Я попросила знакомого редактора, знавшего здесь всех, представить нас.
— Володя, познакомься, это… — начал он. Мужчина поднялся, слегка ссутулившись, и на его лице появилась немного застенчивая, но невероятно обаятельная улыбка.
— Владимир Смирнов, — представился он, мягко пожимая мою руку. — Очень приятно.
И тут меня пронзило. Конечно! Гестаповец. Хозяин явочной квартиры в Берне. Цветочный горшок на окне. Провал Плейшнера. «Семнадцать мгновений весны»! Было видно, как он обрадовался, что его узнали, что им заинтересовались.
— Да-да, я снимался в «Семнадцати мгновениях», — повторил он несколько раз, словно это был пароль, подтверждающий его право находиться здесь. По всему было видно, что эта роль, этот фильм были для него чем-то главным, знаковым, якорем, который держал его в профессии.

Мы сели за его столик. Он разговорился, и чем больше он говорил, тем тише становился для меня окружающий шум банкета. Его рассказ был прост и страшен, как сама эпоха. Оказалось, что последние несколько лет работы в кино у него почти не было. Пара незначительных эпизодов, не приносящих ни денег, ни удовлетворения. А жить было надо. И он, актер, чье лицо знала вся страна, устроился на завод. В литейный цех. Без всякой специальности, без навыков. Просто рабочим. Всю смену он таскал и грузил раскаленные металлические болванки.
— Знаете, — говорил он, глядя куда-то сквозь меня, — руки гудели так, что спать не мог. А запах этот… въедается в кожу, в волосы. Но ничего, привык. А потом позвонили, пригласили на пробы в этот фильм. Это было как… как будто окно открыли в камере. Глоток воздуха. А когда еще и на банкет позвали… Для меня это настоящий праздник.

Я смотрела на его руки, лежавшие на белоснежной скатерти. Руки рабочего, а не актера. И на его лицо, на котором усталость десятилетий борьбы за право быть в своей профессии смешалась с детской радостью от этого вечера. Меня потрясла эта история. Я захотела немедленно бежать в редакцию и написать о нем. О невольнике эпизода, о человеке, который таскал болванки в литейном цеху, чтобы выжить, но сохранил в себе свет и достоинство.

Но… это были девяностые. Каждый день приносил трагедии и драмы куда более громкие. Войны, дефолты, убийства, сломанные судьбы. История скромного актера казалась слишком тихой на этом фоне. Постепенно она стерлась, затерялась в ворохе других, более кричащих сюжетов.

Прошли годы. Недавно, разбирая старые блокноты, я наткнулась на запись: «Дом Кино. Премьера. Владимир Смирнов. Литейный цех». И память, как старая кинопленка, начала раскручиваться, возвращая меня в тот гудящий зал. Слава богу, у нас теперь есть интернет. Я вбила его имя в поисковую строку.

Сухие строчки биографии. Родился в семье работника метрополитена и швеи. Поступил в геологоразведочный, но забрал документы и  ушел во ВГИК. Мастерская Бибикова. Однокурсники – Софико Чиаурели, Леонид Куравлев, Светлана Дружинина, Ариадна Шенгелая. С первого курса – в кино. Потом – киностудия имени Горького. Более 70 работ. Милиционеры, водители, военные, и тот самый сотрудник гестапо. Единственная главная роль – Сергей Долганов в комедии «Встретимся у фонтана», где он еще и спел песню собственного сочинения. Фильмография на Кинопоиске – 92 проекта. Получается, почти в каждом пятом фильме его имени даже не было в титрах. Он умер в 2002 году. Урна с прахом захоронена в колумбарии.

А ведь начиналось всё как в сказке. Первый курс ВГИКа, 1956. Воздух был наэлектризован надеждами. И вот — удача, о которой другие могли только мечтать. Сам Эльдар Александрович Рязанов набирал массовку для своего нового фильма. Володя, высокий, худой, с горящими глазами, попал в кадр. Он должен был просто изобразить саксофониста в оркестре. Пять секунд экранного времени. Но для него это были не секунды. Это был портал в вечность. Он стоял на одной площадке с великими, дышал с ними одним воздухом, видел, как Мастер творит магию. «Вот оно, началось», — шептал он себе.
И оно действительно началось. Его заметили. Но не как звезду, а как типаж. «Надежное русское лицо», — сказал один ассистент режиссера. И это стало его клеймом и его пропуском.
Потом был фильм с Михаилом Ульяновым и Нонной Мордюковой. Владимир  играл водителя Данилова. Ульянов, готовясь к сцене, сидел рядом, курил и рассказывал что-то простое, житейское. Володя слушал, боясь дышать. Он видел не секретаря райкома, а уставшего человека с невероятно глубокими глазами. В тот день он понял, что величие — это не громкие слова, а тихая, сосредоточенная работа.
Шли годы. Он снимался с Андреем Мироновым, который ослеплял своим талантом. С Табаковым, чей голос, казалось, мог заставить улыбнуться даже камень. С Тихоновым, аристократичным и сдержанным, который одним взглядом передавал всю боль своего героя. С Евстигнеевым, гением импровизации, который мог из крошечного эпизода сделать шедевр.
Он видел их всех. Он учился у них, просто наблюдая. Он видел, как они готовятся к роли, как мучаются, как находят тот самый, единственно верный жест. Он видел их усталость, их сомнения, их триумф. Они были богами, а он — скромным служкой в их храме.
Его однокурсники, те, с кем он когда-то делил хлеб в студенческой столовой, становились звездами. Их лица украшали обложки «Советского экрана», им приходили мешки писем, их узнавали на улицах. Владимир радовался за них. Честно. Почти.
Но иногда, поздно вечером, возвращаясь домой в свою скромную однушку на окраине Москвы, он садился на кухне и наливал себе рюмку водки. Включал старый телевизор. А там — «Достояние республики», где он на заднем плане в будке телеграфа. Или «Карнавал», где он сосед, который принес столик. Или тот самый удивительный фильм, где он в машине рядом с Ульяновым.
Что он чувствовал в эти моменты? Сначала — гордость. Острую, почти детскую. «Я там был! Я это видел!» Он был частью великого полотна, маленьким, но необходимым мазком, без которого картина была бы неполной. Он был тем самым воздухом, той самой средой, в которой существовали главные герои. Без таких, как он, их подвиги и трагедии выглядели бы театрально, фальшиво. Он — сама жизнь, вошедшая в кадр.
Потом приходила горечь. Тонкая, как игла, она впивалась прямо в сердце. Почему не я? Разве я менее талантлив? Разве я не так же предан профессии? Он вспоминал свои пробы на главные роли. «Слишком простой», «не хватает отрицательного обаяния», «вы хороший, но нам нужен другой типаж». Десятки вежливых отказов, которые со временем слились в один сплошной гул. Он видел, как вспыхивали и гасли звезды, как вчерашние кумиры спивались или уходили в забвение. А он оставался. Стабильный, надежный, вечный.
Но самым сильным чувством была не гордость и не горечь. Это была странная, тихая любовь. Любовь не к славе, а к самому процессу. К запаху павильона, к скрипу операторской тележки, к команде «Мотор!». Он любил быть на площадке, в этом улье, где десятки людей создавали новую реальность. Он был свидетелем чуда. И этого у него никто не мог отнять.
 Он не стал звездой. Но он стал частью памяти народа. Его лицо, его короткие роли вплелись в ткань любимых фильмов так прочно, что отделить их было уже невозможно. Он был не просто « актером из эпизода». Он был хранителем времени, безымянным солдатом великой армии кино, без которого не было бы победы. И, наверное, это была его главная и самая честная роль.