Таёжная тварь

Таёжная тварь

ГАЗ-66, хрипя всеми своими силами на пониженной передаче, выбросил последнее облако сизого вонючего дыма и окончательно застрял в раскисшей глине таёжного волока. Дальше дороги не было, и только три заплывших колеи, уходящие в темно-зеленую хвойную стену. Капитан милиции Иван Коржаков зло сплюнул, подхватил тяжелый брезентовый сидор и вылез из кабины.

На дворе стоял октябрь 1974 года. Сибирская осень в этот раз пришла рано, принеся с собой нудные обложные дожди, которые за три дня превратили землю в липкое месиво, а к утру схватились первыми злыми заморозками.

До Верхнего Пихтовника, глухой таёжной деревни, где застрял местный колхоз «Путь Ленина», оставалось километра четыре. Коржаков шел размашисто, морщась от боли в пояснице, напоминание о сорок четвертом годе и осколке немецкой мины под Ковелем.

Сейчас ему было сорок восемь. Фронтовая разведка, потом жесткая школа послевоенного угрозыска, когда в тайге приходилось ловить недобитых полицаев и дезертиров. За двадцать лет службы капитан научился понимать две вещи, устав и калибр пули. Мистику и бабьи сказки он не переваривал органически. Если в районе заводилась чертовщина, Коржаков всегда искал того, у кого в руках топор, а не лешаков.

Пихтовник показался из-за сопки внезапно. Две трети изб стояли с наглухо закрытыми ставнями, хотя время едва перевалило за полдень. Дым шел только из пяти труб. Стояла густая, неестественная для сибирского поселка тишина. Даже собаки не лаяли, будто вымерли.

Председатель колхоза Никифор Савельич встретил его в бревенчатом здании правления. Мужик он был тертый, из бывших фронтовых интендантов, но сейчас выглядел паршиво. Лицо серое, под глазами мешки, пальцы ломают засаленный край фуфайки. На столе стояла початая бутылка водки и лежала четвертинка черного хлеба.

— Прислали все-таки?

Савельич не встал, а только мотнул головой в сторону колченогого табурета.

— Думал, в райотделе поржут над телефонограммой и в архив сдадут.

Коржаков сбросил сидор на пол, снял мокрый плащ. Под ним обнаружилась плотная суконная куртка, а на поясе привычно и весомо сидела кобура с ПМ. За спиной на ремне висел четырёхзарядный карабин «Лось-4» с оптикой — личное оружие капитана, бьющее наповал любого крупного зверя.

— Мне не до смеха, Савельич.

Коржаков сел, вытащил из кармана блокнот.

— Давай без соплей. Что за мародер у вас на погосте объявился? Три могилы разрыты. Это уголовка.

— Какая к черту уголовка, Николаевич, — тихо, со злостью огрызнулся председатель. — Ты сам пойди погляди. Первой бабку Марфу выкопали. Думали, медведь-шатун припозднился или росомаха крупная. Пришли с мужиками, а гроб в щепки, будто его бревном хлыстали. От бабки половина осталась, остальное сожрано. Зарыли обратно. А вчера парня молодого, тракториста Митьку, прямо из свежей ямы тащить пыталось. Землю замерзшую, как чугун, вручную выгребло. Ровные кучи по бокам, словно ковшом экскаватора работали. Зверь это, Николаевич. Но такой зверь, какого ни я, ни мужики отродясь в глаза не видели.

— Медведь землю лапами рвет, выворачивает дерн с корнем, — сухо заметил Коржаков. — А тут, говоришь, аккуратно?

— В том и беда. Степан Прохоров, охотник наш промысловый, след смотрел. Пять пальцев, когти длинные, как заступы. Но лапа узкая, как у человека, только суставы не туда вывернуты. И запаха медвежьего нет. Воняет тухлятиной от этих ям, чистым трупным ядом. Бабьё со страху носа из изб после заката не кажут. Скотину в хлева заперли на все засовы.

Капитан захлопнул блокнот. Схема вырисовывалась пакостная. Если это крупный хищник-мутант или неизвестный науке пришлый людоед из дальних северных урманов, то карабином его успокоить можно. Главное — выследить.

— Напомни, где Прохоров живет? — спросил Коржаков.

— На самом краю, у выгона, за старой каплицей. Он один из всей деревни ружье из рук не выпускает.

На улице уже густели серые таёжные сумерки. Коржаков подхватил вещи и пошел через всю деревню к дому охотника. Изба Прохорова стояла на отшибе, обнесенная высоким частоколом из лиственничных бревен. На стук в тяжелую дверь ответил глухой, недобрый бас:

— Кого там принесло? Ночью не хожу и вам не советую.

— Свои, Степан! — крикнул Коржаков. — Милиция из района.

Засов тяжело звякнул. На порог вышел рослый сухопарый старик в меховой безрукавке поверх байковой рубахи. В руке он держал старую, ухоженную тулку-двустволку, стволы которой смотрели Коржакову чуть ниже груди. Из-за спины охотника выглядывала его баба — Дарья, дородная, круглолицая сибирячка лет пятидесяти с тяжелым, как обух, взглядом. В руках она держала кочергу так, словно готова была прямо сейчас перетянуть ею любого непрошеного гостя.

— Заходи, капитан, коли не шутишь, — буркнул Степан, опуская ружье. — Дашка, запри дверь на оба засова.

— Сама знаю, не маленькая, — грубо отрезала Дарья, с грохотом задвигая массивный железный кованый шкворень. — Принесет же нелегкая на ночь глядя. У нас тут тварь по огородам шныряет, а городские все с бумажками своими ходят.

В избе пахло сухими травами и перегаром. На широком столе горела керосиновая лампа.

— Садись к печи, грейся, — кивнул на лавку Степан, пристраивая двустволку у изголовья кровати. — Чай пить будешь или сразу к делу? Председатель небось наплел семь верст до небес?

— Наплел.

Коржаков пристроил карабин на колени.

— Говорит, зверь у вас объявился. Могилы потрошит. Рассказывай, что за след ты там нашел.

Степан молча достал из-под божницы кусок бересты, на котором был виден след лапы. Этот отпечаток заставил капитана нахмуриться.

— Это не медведь, — тихо произнёс Коржаков, разглядывая длинные, вытянутые пальцы с глубокими отметинами когтей на концах. — И не волк. Что за дрянь, Степан? Ты всю жизнь в тайге.

— Не знаю, — хмуро ответил старик, садясь напротив. — Два дня назад на погосте эту тварь высматривал. Она из дальних болот пришла, из Чёрной крепи. Там геологи летом взрывы устраивали, шурфы били. Видать, подняли со дна то, что там веками спало. Это не человек и не обычный хищник. Оно живым мясом не питается, капитан. Ему падаль нужна, старые кости да тухлятина. Из-за этого оно на кладбище и лезет. Видимо, желудок у него так устроен, что свежую кровь не принимает — травится. А тут земля промерзла, добывать мертвечину сложнее стало. Вот оно и караулит, где помягче.

— Поймаем? — посмотрел охотнику прямо в глаза Коржаков.

Дарья у печи громко фыркнула, бросив в топку полено:

— Поймают они… Ловцы выискались, хреновы. Тут не ловить, тут святой водой кропить надо да ходу отсюда давать, пока эта пакость живыми не занялась.

— Цыц, баба! — рявкнул Степан так, что Дарья мгновенно прикусила язык, хотя и продолжала злобно сопеть. — Поймать не поймаем, Николаевич. А вот пришибить попробуем. Ночью надо на погосте садиться, в старой часовне. Тварь нахальная стала, чует, что люди ее боятся. Сегодня точно придет, у нее там недорытая яма осталась.

Старик Прохоров тяжело повернул голову в сторону печи, где Дашка продолжала сердито громыхать заслонкой, выражая свое бабье недовольство всей этой суетой.

— А ну, шалава старая, плесни-ка нам с капитаном по капле, — не терпящим возражений тоном скомандовал Степан. — Совсем от рук отбилась, злыдня. Наливай давай, не криви харю, пока я тебе ухватом спину не полечил.

Дарья зыркнула на мужа исподлобья, но перечить не решилась. Сноровка у нее была чисто сибирская. Она с грохотом выставила на стол потемневший от времени граненый графин с мутной, пахнущей калганом сивухой и две тяжелые стопки.

— На, жрите, охотнички, — язвительно процедила она, вытирая руки о засаленный передник. — Один с пушкой городской приехал, бумагомарака, второй, пердун старый, туда же, воевать собрался. Смотрите, как бы эта таёжная хмырь вас самих там, на погосте, в один рядок не уложила. Ей-то всё одно, что капитан, что козел плешивый, у нее чинов нет.

— Заткни фонтан, Дашка, — осадил её муж. — Гостя бы постыдилась.

Коржаков даже не улыбнулся. Он привык к такому таёжному политесу. В глухих углах бабы часто имели характер похлеще мужиков, но таёжный закон знали четко.

Хозяин налил по полной. Выпили молча, не чокаясь. Самогон оказался лютым, продрал до самых печенок, зато по телу сразу разлилось приятное, глухое тепло. Старая осколочная рана в пояснице у Коржакова немного отпустила. Степан крякнул, заел куском соленого омуля и вытер усы тыльной стороной ладони.

— Тварь эта, Николаевич, хитрая, как сто чертей, — тихо заговорил старик, придвигаясь ближе к лампе. — На рожон не лезет. Если почует, что засада, стороной обойдет. Нам в каплице сидеть надо тихо, как мыши под веником. Никакого курева, никакого кашля. Оружие держи на взводе. Мой жакан ее с ног свалит, а твой «Лось» должен аккурат под лопатку шить. Если промажем, то пиши пропало. Прыть у нее бешеная.

Часа два они сидели в избе, подгоняя снаряжение и выжидая время. Наружу вышли около одиннадцати вечера. На улице все так же сыпал мелкий, нудный, насквозь пропитывающий одежду таёжный дождь. Земля под ногами превратилась в скользкое крошево, ледяная корка ломалась с противным хрустом. Фонари не зажигали. Капитан шёл след в след, ориентируясь по едва заметному силуэту Степана, который двигался впереди ходкой, бесшумной походкой старого следопыта.

Кладбище встретило их глухим шумом вековых лиственниц. Оно располагалось на крутом пригорке, окруженное с трех сторон сплошным хвойным крепом. Черные, покосившиеся от времени кресты торчали из земли. Старая бревенчатая каплица стояла у самого края погоста. Окна в ней давно были выбиты, крыша частично провалилась, но для засады место подходило идеально. Отсюда весь косогор со свежими могилами просматривался как на ладони.

Они забрались внутрь, устроившись на трухлявых досках пола у разбитого оконного проема. Степан сразу замер, превратившись в безжизненную тень, слившуюся со стеной. Коржаков же положил карабин на подоконник, предварительно сняв защитные колпачки с оптического прицела. Холодный воздух, пахнущий прелой хвоей, забирался под куртку. Время потянулось с той самой лагерной нудностью, которую капитан так ненавидел со времен своей службы в конвое.

Минул час, за ним второй. Дождь то утихал, то принимался с новой силой, шурша по пожухлой траве. Коржаков уже начал думать, что тварь сегодня не придет, испугавшись городского духа, как вдруг Степан едва заметно шевельнулся. Старик не издал ни звука, а просто коснулся пальцами плеча капитана. Коржаков затаил дыхание, вглядываясь в темноту через перекрестие прицела.

Сначала послышался звук. Это был не треск сучка и не шаги тяжелого зверя. Звук был мерзкий, сухой, похожий на то, как собака грызет старую, высохшую на солнце кость. Хрусь… хрусь…

А затем из густого ельника, прямо через поваленный деревянный забор, на погост скользнула тень. Луны не было, но на фоне серого мокрого снега, лежавшего пятнами между могил, силуэт существа угадывался отчетливо.

Оно передвигалось на четырёх конечностях, но это был не волк и не медведь. Торс у твари был вытянут, приподнят над землей, а передние лапы казались неестественно длинными, с огромными, похожими на лопаты кистями. Голая, серая кожа обтягивала ребра так плотно, что сквозь нее явственно проступал каждый позвонок. Существо двигалось зигзагами, быстро, без малейшего шума, низко пригибая к земле плоскую, лишенную ушей голову.

Тварь целенаправленно направлялась к свежему холмику, где была похоронена бабка Марфа.

«Дожирать пришла», — подумал капитан.

Подойдя к могиле, она на секунду замерла, поводя носом, а затем начала бешено, с глухим остервенением рвать мерзлую землю передними лапами. Куски грунта полетели во все стороны со свистом, словно работала небольшая роторная машина.

— Бей, — едва слышно выдохнул Степан одними губами.

Капитан поймал в сетку прицела широкую, костлявую холку существа. Палец привычно и плавно потянул спусковой крючок карабина.

Выстрелы грохнули одновременно. Тяжелый жакан из двустволки Степана и полуоболочечная пуля «Лося» слились в один оглушительный аккорд, разорвавший таёжную тишину. От мощного удара двух стволов тварь буквально отлетело от могилы на пару метров, перевернувшись в воздухе. Она издала жуткий, сухой, утробный хрип, от которого у Коржакова, повидавшего всякое на фронте, волоса на затылке зашевелились. Это был звук ломающихся сухих досок вперемешку с шипением змеи.

Капитан тут же передернул затвор, ловя упыря на мушку для второго выстрела. Но существо проявило невероятную, противоестественную живучесть. Вместо того чтобы остаться лежать на замерзшей земле с пробитыми легкими, оно вскочило на все четыре лапы и с дикой скоростью, петляя между крестами, как подстреленный заяц, унеслось в сторону Чёрной крепи. Через секунду лишь хруст веток в глубине тайги напоминал о его присутствии.

— Ушла, падла, — зло сплюнул на пол каплицы Степан, опуская дымящиеся стволы. — Но пули получила хорошие. Мой жакан ей точно ребра в труху покрошил.

— Думаешь?

— Уверен. До утра не дергаемся, Николаевич. В темноте за ней в креп идти, чистая гибель. Она там хозяин, а мы как слепые котята будем.

Коржаков молча поставил карабин на предохранитель. Руки слегка подрагивали от адреналина. Профессиональное чутье подсказывало ему, что это дело простым рапортом не закончится. Существо получило ранения, которые свалили бы матерого сохатого, но продолжало бежать.

До рассвета они больше не проронили ни слова, чутко прислушиваясь к каждому шороху за стенами часовни. Мелкий дождь постепенно перешел в ледяную крупу, которая со звоном билась о старые бревна.

Рассвет полз из-за сопок нехотя, сопливый и серый. Ледяная крупа к шести утра сменилась туманом, густым, как парное молоко, со вкусом прелой хвои. Каплица внутри промерзла насквозь. Коржаков поднялся, хрустнув суставами, поправил ремень карабина и привычным движением проверил, легко ли ходит ПМ в кобуре.

Степан уже стоял у разбитого косяка, вглядываясь в серую хмарь. Лицо старика казалось вырезанным из мореного дуба. Ни одна жилка не дрогнула.

— Пошли, Николаевич, — бросил охотник, не оборачиваясь. — Поглядим, чем мы эту хмырь угостили.

Они вышли к развороченной могиле бабки Марфы. Зрелище было пакостное. Мёрзлые комья земли, которые тварь выгребала своими лопатами, разлетелись шагов на пять вокруг. Сама яма была углублена почти на метр. Ещё бы минут десять, и она докопалась бы до крышки гроба.

Коржаков опустился на одно колено, внимательно осматривая место, куда отлетело существо после дуплета. Никаких привычных луж, никакого фонтана крови, какой бывает после попадания полуоболочечной пули девятого калибра в живую плоть. На пожухлой, прибитой заморозком траве чернели редкие, крупные капли.

Капитан тронул одну пальцем в шерстяной перчатке, поднес к носу. Субстанция была густой, маслянистой, похожей на дёготь или колёсную смазку. На холоде она не замерзала, а бралась тугой пленочкой.

— Ну и вонища, — брезгливо вытер палец о землю Коржаков. — Трухлявой колодой несет. И гнилью болотной.

— Это ее юшка.

Степан подошел ближе, опираясь на тулку.

— Я ж тебе говорил, Николаевич, у нее живой крови нет. Там внутри одна труха да жижа эта, чтоб суставы двигались. Мой жакан ей грудину вмял. Вон, гляди, ошметок кости лежит.

Старик ткнул носком истрепанного ичига в белесый осколок, плоский и широкий, совсем не похожий на ребро зверя. Рядом четко отпечатался след передней конечности, глубокая пятипалая вмятина в полукаменной глине. Когти ушли в грунт фаланги на три. Человек так не сможет, даже если с разбегу ломом бить будет.

След уходил прямо на север, через поваленный прясло забора, в сторону Чёрной крепи. Тварь бежала размашисто, оставляя на ветках кустарника редкие мазки своей черной дегтярной слизи.

— Далеко не уйдет, — процедил Коржаков, поднимаясь. — Пуля из «Лося» — это тебе не дробины. Там внутри всё в кашу должно быть. Идем по следу.

— Погоди, капитан, — придержал его за рукав тяжелой рукой Степан. — В тайгу без догляда соваться, дурное дело. Надо к избе заскочить, сухарей взять да патронов досыпать. Дашка как раз шанег напекла. Баба хоть и язвительная, а пайку в дорогу соберет как надо. Да и след за это время не остынет. Такую вонь никакой туман не заглушит.

Через полчаса они снова стояли в избе Прохорова. Дарья, увидев живых и неповрежденных мужиков, лишь презрительно фыркнула, но расспрашивать не стала, а сразу поняла по лицу мужа, что разговорчики будут лишними. Она молча швырнула на стол холщовый мешок с сухарями, куском соленого сала и завернутыми в тряпицу теплыми ржаными лепешками.

— Нате, воители, — зло проговорила она, упирая руки в бока. — Все штаны в грязи, рожи серые, как у покойников. Добились чего? Иль только порох по кустам порастрясли?

— Заткнись, Дашка, не каркай под руку.

Степан привычно огрызнулся, набивая карманы безрукавки тяжелыми патронами двенадцатого калибра.

— Нам не до твоих присказок. Если к ночи не вернемся, то сиди в избе, засов не трогай. Кто бы ни стучал, хоть председатель, хоть сам господь бог, не открывай. Поняла?

Баба резко посерьезнела, весь ее язвительный тон моментально слетел. Она молча кивнула и перекрестила мужа широким крестом, хотя в углу под божницей рядом с иконой висел старый советский календарь с портретом Гагарина.

Вышли быстро. Тайга приняла их сразу, захлопнув за спиной серую пелену тумана. Идти по следу упыря оказалось делом муторным. Тварь не разбирала дороги. Она перла напролом через бурелом, прыгала через глубокие карстовые промоины, где обычному человеку пришлось бы обходить за версту.

Степан шел впереди, низко наклоняясь к земле. Коржаков следовал в двух шагах позади, держа карабин наготове. Вокруг стоял извечный сибирский полумрак. Вековые ели смыкали кроны высоко над головой, отчего мелкий дождь почти не долетал до земли, но сырость стояла такая, что сукно куртки быстро стало тяжелым и холодным.

Часа через три непрерывной ходьбы след вывел их к краю старого верхового болота. Здесь туман висел особенно плотно, пахло тухлым мхом и сероводородом. След упыря вел прямо в топь, туда, где среди чахлых, искривленных березок чернели окна открытой воды.

— Приплыли, — остановился Коржаков, вытирая рукавом мокрый лоб. — Она что, через трясину махнула?

— Нет, — присел на корточки у поваленной замшелой лесины Степан. — Гляди сюда, Николаевич. Она на трёх лапах шла. Волокла одну переднюю. Видать, твой выстрел сустав перебил. Видишь, борозда глубокая? Она к вывороту вон того кедра забирает. Там старая медвежья берлога была, года три как заброшенная. Похоже, там у нее гнездо.

Коржаков посмотрел в указанном направлении. Шагах в пятидесяти, на небольшом островке посреди болотины, высился огромный, вывернутый с корнем вековой кедр. Между толстыми, облепленными черной землей корнями зияла глубокая, темная дыра, из которой отчетливо тянуло тем самым знакомым запахом погоста и дегтярной гнили.

Коржаков медленно поднял карабин, ловя в кольцо целика темный зев под вывернутыми корнями. Сердце стучало ровно, привычно. Пахло из норы так, что глаза резало. Чистый трупный яд вперемешку с кислым болотным газом.

— Живая она там, как думаешь? — негромко, одними губами спросил капитан, не отводя взгляда от лаза.

— Живая.

Степан так же тихо взвел оба курка своей тулки.

— Такая хмырь живучая, как три гадюки. Но ослабла, это точно. Вон как жижу свою черную по мху размазала, когда ползла. Ты, Николаевич, к самому лазу не суйся. Падальщик, когда его в углу зажмут, дурную силу имеет. Костями наружу вывернет и не почешется.

Капитан прикинул диспозицию. Лезть внутрь, под корни, чистая глупость и нарушение всех инструкций по задержанию опасного преступника, пусть даже этот преступник и не человек вовсе. В тесноте от карабина толку мало, а когти у твари длиннее любого штыка. Значит, надо действовать по-нашему, по-советски. Прагматично и без лишнего геройства.

— Давай-ка, Степан, натаскаем сюда валежника, — кивнул Коржаков на тяжелые, полусгнившие лиственничные сучья, лежавшие неподалеку. — Завалим ей выход, чтоб не прыгнула, а потом дымовуху устроим. Посмотрим, как она там запоет.

Работали молча и споро, не разгибая спины. Степан, несмотря на свои года, ворочал тяжелые бревна с ловкостью матерого медведя. Минут за двадцать они намертво заклинили основной лаз толстыми корягами, превратив выход из норы в узкую, наглухо перекрытую решетку. Из темноты под корнями не доносилось ни звука, но Коржаков кожей чувствовал, что оттуда, из зловонной глубины, за ними наблюдают чьи-то немигающие, полные слепой злобы глаза.

Когда завал был готов, Степан достал из своего сидора кусок старой, промасленной мешковины, которой обматывал патронные ящики, набил ее сухим торфом и поджег. Тряпка принялась неохотно, пуская густой, едкий, зеленоватый дым. Охотник с силой запихнул этот чадящий комок вглубь лаза, между бревнами, и прижал сверху тяжелым комлем березы.

Минуты три стояла тишина, нарушаемая только шипением мокрого мха. А потом внутри кургана началось движение.

Сначала послышался уже знакомый, сухой скрежет. Тварь пыталась рвать бревна когтями. Сучья трещали, лиственница скрипела под жутким напором, но держала крепко. Поняв, что ход закрыт, существо издало такой звук, от которого у Коржакова перехватило дыхание. Это не был рев зверя. Тварь завыла, тонко, пронзительно, со свистом, словно зимний ветер в печной трубе. В этом вое не было ничего живого, и лишь только бесконечный, вековой голод тайги и злоба существа, у которого отнимали его законную жизнь.

— Идет, Николаевич! Лови ее! — рявкнул Степан, вскидывая двустволку.

В щели между бревнами мелькнула серая, пергаментная морда без ушей. Плоский нос судорожно втягивал чистый воздух, пасть была широко распахнута, обнажая ряды мелких, острых, как иглы, зубов, облепленных черной землей. Существо с дикой силой ударило лапой изнутри, выломав один из сучьев.

Коржаков среагировал мгновенно. Он шагнул вперед, прижал приклад «Лося» к плечу и в упор, почти касаясь стволом серой кожи, нажал на спуск.

Один. Второй.

Два выстрела девятки слились в сплошной грохот. В тесноте под корнями пули творили страшное. Существо отпрянуло назад, вглубь норы. Послышался глухой, мокрый шлепок, будто на пол упал тяжелый мешок, а затем все стихло. Только едкий пороховой дым смешивался с вонью дёгтя и болотной гари.

Степан подождал пару минут, держа стволы наготове, потом осторожно заглянул в щель.

— Готова, падла, — выдохнул он, опуская ружье. — Весь череп ей разнесло. Туда ей и дорога, нави проклятой.

— Вытаскивать будем? — вытер платком лицо Коржаков, на которое попали брызги той самой черной, маслянистой жижи.

Старик посмотрел на него как на умалишенного.

— Зачем? Кому ты ее показывать соберешься, Николаевич? В районе предъявишь? Так тебя первого в дурку упекут за антисоветские сказки. Скажут, капитан милиции с глузда съехал, фашистские оккультные штучки ищет или чертей по тайге ловит. Пускай здесь гниет. Земля своё заберет, ей всё одно.

Коржаков помолчал, обдумывая слова старого охотника. Профессиональный долг требовал составить протокол, зафиксировать факт ликвидации угрозы, но здравый смысл, вбитый годами службы в угрозыске, подсказывал, что Степан прав на все сто процентов. Советская власть не любила загадок, у которых не было материалистического объяснения. По бумагам все должно быть гладко и понятно любому проверяющему из области.

— Ладно, — согласился капитан. — Заваливаем лаз окончательно. Давай сюда камни, дерн. Чтоб ни одна собака не докопалась.

Они провозились у вывернутого кедра еще час, пока нора не превратилась в глухой, ничем не примечательный холм посреди болота. Сверху Степан набросал колючего лапника и сухих веток. Через год здесь все зарастет мхом, и даже самый опытный следопыт не найдет место, где упокоилась таёжная тварь.

***

В Верхний Пихтовник они вернулись уже к вечеру. Дождь наконец-то прекратился, туман рассеялся, и над черной стеной тайги высыпали первые, колкие и холодные осенние звезды. Деревня все так же молчала, но у сельсовета их уже поджидал Никифор Савельич. Председатель заметно протрезвел, лицо его выражало крайнюю степень тревоги.

— Ну что? — подбежал он к мужикам, заглядывая в глаза. — Нашли? Кончили мародера?

Коржаков устало сбросил сидор на крыльцо правления, достал из кармана блокнот и огрызок карандаша, протягивая вперёд.

— Пиши, Савельич, для отчетности, — сухо проговорил капитан, не поднимая головы. — В ходе оперативно-розыскных мероприятий в районе кладбища деревни Верхний Пихтовник была обнаружена и ликвидирована стая оголодавших таёжных волков. Хищники проявляли агрессию из-за халатности правления колхоза при захоронении граждан, ямы рыли не по ГОСТу, мелко. Посему волки и повадились. Меры приняты, угроза устранена. Подпишешь как свидетель.

Председатель моргнул, перевел взгляд на Степана, который молча и спокойно крутил козью ножку, насыпая туда ядреный самосад. Старик едва заметно кивнул.

— Подпишу, Николаевич, отчего не подписать, — облегченно выдохнул Никифор Савельич. — Волки так волки. Главное, чтоб бабы выть перестали и скотина цела была.

Через два дня Коржаков уже сидел в кабине того же ГАЗ-66, который трясся по замерзшему волоку обратно к райцентру. В кармане его шинели лежал аккуратно сложенный рапорт, где все было правильно, законно и укладывалось в рамки марксистско-ленинской логики. Капитан смотрел в окно на проплывающие мимо вековые кедры и думал о том, что Сибирь огромна. И сколько еще таких тайн, не втиснутых ни в один устав, скрывают эти бесконечные миллионы километров глухой, молчаливой тайги, про которые городские начальники даже не догадываются.