Крайнее левое окно. Часть 1 из 3

                «Если судить о любви по ее последствиям,
                то она больше похожа на ненависть,
                чем на дружбу».
                Франсуа де Ларошфуко

               
                Часть первая

                Глава 1.

     Автобус из  Дальнесибирска шёл долго. Дорога петляла по то меж потемневших от долгих дождей полей, то по предгорьям, иногда прячась в тени березовых рощ и кленовых зарослей, то поднимаясь на возвышенности, то ныряя в ложбины. И вот где из за поворота вдруг открылся  вид на дальние хребты — синеватые, уже припорошенные снегом, хоть на дворе  лишь середина октября. Артём смотрел в окно и молча отмечал: вот этот поворот он помнит. Вот эту заправку с облезлым  навесом — тоже. А вот здесь, за этим мостом через узкую речку, автобус когда то сломался, и они с пацанами из общаги шли пешком до самого Белоярска,  хлюпая  промокшими ботинками по грязному придорожному  снегу,  горланя, что есть мочи, песни, чтобы легче идти и тащить тяжелые сумки с провизией. Они  были  молоды, и им было всё равно на чье либо мнение. 
    Тогда ему было двадцать. Сейчас — сорок пять. Двадцать пять лет разницы.  Целая жизнь. И за эти годы он ни разу не позволял себе вернуться в городок своей юности.
    Белоярск показался, как и всегда – расположившись меж  гор, вытянулся длиной полосой в узкой долине. Но сначала гора — та самая, что нависала над городом серым, изрезанным каменным боком, — а потом уже все эти девяти- и пятиэтажки, разноцветные крыши частных домов, тонкие линии улиц, автовокзал, стоящий рядом с горной речкой. Артём припал к окну. Сердце сделало что то странное — не екнуло, не сжалось, а словно лопнула тонкая невидимая нить, которую он долго и осторожно натягивал, чтобы не чувствовать ничего лишнего, и возможно, слишком болезненного.

— Белоярск, — объявил водитель, притормаживая у дверей двухэтажного, здания. — Автовокзал, выходим.

      В салоне зашумели пассажиры, поднимаясь с кресел, вытаскивая свою поклажу и неспешно двинулись к выходу.  Артём вышел последним. Чемодан на колёсиках, портфель с документами, теплая черная куртка — всё это делало его похожим на любого командировочного, коих в небольших городах  встречают  каждый день.  Но он не был любым для этого городка. Он  опять,  как двадцать пять лет назад, стоял на мокром, холодном асфальте возле вокзала, который когда то уже слышал звук его шагов, и смотрел на улицу, по которой когда то бежал на лекцию, наспех доедая беляш, купленный в киоске. Артём чувствовал, как внутри поднимается что то тёплое и болезненное — как старый шрам, который задели неосторожно чем то тяжёлым и одновременно острым.
    Та же самая огромная гора, нависающая над городом. Та же маленькая речка, журчащая меж, припорошенных первым снегом, камней. Те же высоченные  тополя вдоль главной улицы.  Эти гиганты,  как давние знакомые, постаревшие, но не изменившиеся в главном - всё так же роняли листву под ноги прохожим и всё так же по стариковски скрипели на ветру, словно жалуясь на больные суставы. Редкие  жёлтые и коричневые листья ещё цеплялись за обнаженные корявые ветви, будто не хотели признавать, что осень всё таки победила.   
     Артём постоял, втянул воздух. Пахло  холодом,  сыростью и чем то ещё — тонким, неуловимым. Запах, который не меняется. Запах, который, оказывается, можно забыть на двадцать пять лет, а потом вдохнуть — и всё вспомнить разом.
    Он снял перчатку, провёл рукой по стволу ближайшего тополя-великана. Кора была грубая, прохладная, с продольными трещинами. «Ну, привет, дружище! Вот и увиделись.» - тихо  произнес Артём, затем убрал руку и пошёл к гостинице.


                ****************
     Гостиница «Центральная» стояла на углу проспекта Коммунистический и переулка Эйхе — в трёхэтажном здании сталинской эпохи, обильно покрытом  свежей  фасадной краской прямо поверх старой. Артём помнил эту гостиницу другой - когда-то тут проходили важные торжества в ресторане на первом этаже. Приезжали местные братки в малиновых пиджаках, с золотыми цепями на раскаченных шеях и вечно хохочущими спутницами.  Они выпрыгивали из японских джипов, и направлялись на очередное  гульбище в ресторан.   Студенты, проходя мимо, завистливо и изумленно  глазели  на этих «баловней судьбы», как им тогда казалось, а сами могли позволить себе заглянуть сюда только по большим праздникам — когда сдавали сессию и на сэкономленные с крошечной стипендии деньги устраивали пир. Тогда они могли себе позволить заказать пару тарелок самых дешевых салатов, несколько котлет и много водки. Сейчас вывеску перекрасили, ресторан был закрыт, и только новые пластиковые двери своей белизной показывали, что гостиница всё ещё работает и ждёт постояльцев.
     Он заселился без проблем. Номер на втором этаже, окно выходит на проспект. Свободным оказался только стандарт: кровать, тумбочка, телевизор на стене, коврик у порога. На стене — гравюра: вид на Белоярск с горы. Тот же вид, что и двадцать пять лет назад. Только краски выцвели.
      Артём бросил чемодан в угол, сел на кровать и достал телефон. Два пропущенных от шефа. Набрал.

— Артём, ты на месте? — голос Эдуарда Александровича  был деловой, быстрый. — Завтра в десять у тебя встреча с акционерами. Завод «Белоярмебель». Директор — Андрей Андреевич  Ефименко.  Галя  тебе сбросила все реквизиты. Посмотри баланс за последние три года, протоколы собраний, кредиторку. И ещё — зайди в администрацию, там тоже вопросы по земле. Поговори с их юристами. Давай, не тяни.

— Понял.

— Артём, — шеф помедлил, — там могут быть нюансы. Город маленький, все друг друга знают. Будь аккуратнее.

— Я помню, как работают маленькие города.

     Линия отключилась. Артём убрал телефон и посмотрел на часы. Половина четвёртого. До темноты — пара часов. Он переоделся, сунул телефон в карман куртки и вышел.
     Он пошёл не по проспекту, а по соседней улице — так короче к центру, к зданию института, где когда-то учился. Переулок Прибрежный был тихий, с частными домами по обе стороны, с заборами, за которыми сушилось бельё, с собаками, которые лениво поднимали головы, рыкнув для вида, и тут же укладывались обратно. Один дом — с зелеными ставнями — Артём остановился и посмотрел. Тот же. Ставни чуть выцвели, но те же. На заборе висела  на проволоке картонная табличка «Продам».  Когда–то за этим забором  жил его однокурсник Серёга Саватов, и они пили пиво прямо на крыльце, пока суровая Серёгина мать не выходила и не прогоняла обоих прочь. А потом, после тяжелой болезни, Серега умер, а его грозная матушка давно уехала из города.
     Институт стоял на небольшой площади — трёхэтажный, кирпичный, с теми же большими дверьми, обитыми чёрным дермантином. Теперь на фасаде висела другая вывеска: не «Белоярский государственный университет», а «Белоярский филиал Дальнесибирского государственного университета». Артём постоял, задрал голову. Окна на втором этаже,  два слева — аудитория двести двенадцать. Там он сидел на гражданском праве, там Вера  Геннадьевна, строгая, с очками на цепочке, выговаривала ему за то, что он шептал Жене на лекции.
    Женя сидела через два ряда. Серые, бездонные глаза. Густые русые волосы, заплетённые в толстую косу.  Она поворачивалась, когда он шептал, и улыбалась, и он терял мысль и забывал, о чём вообще шептал.
    Артём отвёл взгляд от окна, сунул руки в карманы и пошёл дальше.
    Он шёл и вспоминал. Вот здание городской библиотеки, куда он бегал перед сессиями, кутаясь в старый пуховик, потому что в декабре темнело в четыре, и ветер с горы пробирал до костей. За углом тот самый автовокзал, куда он приезжал каждый сентябрь с сумками, набитыми мамиными банками варенья и отцовскими наказами «учиться, а не шататься». А на этом асфальтном пятачке  когда-то стоял ларёк, где они, с пацанами, покупали пиво и сигареты, и где ларёчница тётя Зина делала грозный вид,  когда  замечала, что денег у этих  веселых покупателей не хватает.
     Общежитие. Пятиэтажная панелька на улице Гуркина, с облупившимся фасадом и вечным запахом столовой на первом этаже. Артём остановился у входа.  Дверь была та же — железная, покрытая свежей краской.  Замок в ней закрывался на ночь изнутри вахтёршей бабой Варей. И тогда приходилось забираться, словно скалолазу, по выступам кирпичей до второго этажа, тихо стучать в окно к добрым девчонкам с филологического факультета, чтобы они открыли  раму и впустили припозднившегося студента к себе, а уж потом от них — до пятого этажа, в свою 510-ю комнату.
     Он вспомнил, как они жили втроём в комнате на пятом этаже: он, Мишка Сопелкин, Димон Чуваткин. Оба со степных алтайских деревень - крепкие, рослые  деревенские парни.  Жили дружно и всегда готовили  еду вместе.  В основном это была картошка, жаренная в чугунной тяжёлой сковороде, взятой напрокат у девчонок в соседней комнате. А иногда был даже хлеб, ну и, конечно, чёрный чай — единственное, что у студентов всегда имелось в избытке. Бывало, что картошка подгорала, и тогда весь этаж собирался возле дверей комнаты и дружно ругался, потому что дым шёл по коридору, а фрамуга была на зиму заклеена. Но ели вместе, из одной сковороды, и это было не бедно, а весело и, чертовски, искренне.
     Они были молодые и даже не задумывались, что это — конечно же лучшее время их жизни. А если кто и понимал, то молчал, потому что в двадцать лет не принято ценить настоящее — только будущее.
      Артём постоял у общежития, потом пошёл дальше. Он шагал, и город будто тянул его за собой, как река тянет щепку. Он не думал, куда идёт, не выбирал маршрут — просто шёл, и город открывался перед ним, как книга, которую он когда-то знал наизусть, а теперь читал по обрывкам, по отдельным фразам, пропуская целые главы. Но ноги помнили. Ноги знали, куда несут.
      Пятиэтажка на улице Советская. Панельный дом, ничем не примечательный. Такой же стандартный серый фасад, балконы с развешенным бельём, подъезд с домофоном. «А раньше домофона не было», — подумал Артём и остановился напротив дома, подняв голову. Пятый этаж. Крайнее левое окно.
     Оно было тёмное. Но он точно знал - скоро загорится.  Осенью в Белоярске темнело рано — остывающее сибирское солнце торопилось закатиться за продрогшие, покрытые первым снегом  горы, даря  вечернему сумраку этот городок.  Жители Белоярска торопились с работы, хлопали дверью,  окна загорались одно за другим, отгоняя сгущающуюся тьму от стекол. Было забавно наблюдать за этим - светлые квадраты вспыхивали в осенней синеватой темноте, будто противостоя своим теплом угрюмому вечеру и примерзшим  снежинкам на бельевых верёвках на балконах. За прозрачными шторами  угадывались силуэты хозяев, уже не торопившихся на улице, как пару минут назад, а чинно расхаживающих по своим жилищам, готовящие ужин на кухне, смотрящие телевизор в зале, читающие газеты на диване. Когда-то, давным-давно, он стоял вот так же, внизу, и ждал, пока загорится свет в этом, самом крайнем левом окне.  Потом спешил ухватить холодную дверную ручку  и открыть тяжёлую дверь полутемного подъезда, топал, в такт ударов сердца,  по бетонным ступеням на пятый этаж, замерев от радости и возбуждения, стучал в дверь и говорил: «Это я».  Она уже стояла в дверях — в домашнем свитере, с распущенными волосами, с улыбкой, от которой ему хотелось плакать и смеяться одновременно, от этого неземного взгляда, который заставлял его сердцу биться в сто раз чаще.  Ему было двадцать. Ей — девятнадцать. Женя.
      Артём стоял и смотрел на окно. Свет не загорался. Он простоял минут десять, потом двадцать.  Становилось зябко.  Ветер с горы усилился, и скрюченные жёлтые листья тополей, шурша, полетели по тротуару, как мелкие птицы. Он застегнул куртку и остался.
      Люстра вспыхнула в окне на третьем этаже. Потом на втором загорелась лампа в коридоре. Затем — на четвёртом окно стало светлым. То самое, крайнее левое, на пятом, оставалось тёмным. Может, там уже никто не жил. Или она переехала. А может, давно вышла замуж, уехала в другой город, стала совершенно другим человеком.  Он не имел права этого не знать — и не имел права это знать.  Он ушёл. Он отказался от этого права двадцать пять лет назад, когда отец посадил его в машину и сказал: «Всё, Артём, поехали. Хватит дурака валять».
    Свет на пятом этаже так и не загорелся. Артём постоял ещё немного и пошёл обратно в гостиницу.


                ********************
    Утро началось с кофе в гостиничном буфете. Кофе был неважный — из автомата, горький, с привкусом пластика.  Но Артём пил его и просматривал документы, которые вчера скачал с почты. Баланс «Белоярмебели» за последние три года выглядел скверно: выручка упала, кредиторка росла, дебиторка превратилась в безнадёжную.  Завод, по сути, давно умер — просто юридически  ещё  этого  не  признал.  Артём, набрал по телефону номер такси, заказал себе машину и быстро сбежал по ступенькам к выходу из гостиницы.
    В десять он был на месте. Завод стоял на окраине, у дороги, ведущей к Ороктойскому  тракту. Три цеха, административное здание, склад, проходная с облупившейся вывеской «ЗАО Белоярмебель». У проходной — два человека: мужчина лет шестидесяти в камуфляжной куртке и женщина такого же возраста, в сером пальто, с папкой в руках.

— Ефименко, Андрей Андреевич, — мужчина протянул руку. Крепкое рукопожатие, лицо усталое, глаза с красными прожилками. — Директор. Бывший директор, наверное, уже.

— Жданов, Артём Васильевич. «Капитал Плюс». Рад знакомству, - Артём протянул руку директору.

— Наталья Ивановна Шалаева, — женщина кивнула. — Главбух. Тоже, наверное, уже бывшая.

    Артём прошёл с ними в административное здание. В кабинете  директора — стол, заваленный бумагами, шкаф с папками, на стене — фотографии завода в лучшие годы:  цеха, станки, работники в одинаковых синих халатах. На одной фотографии — открытие новой линии, человек разрезает красную ленточку, вокруг люди, шарики. Снимок пожелтел, но улыбки на нём  были  живыми, искренними, лучащиеся надеждой в светлое завтра.

— Ну, — директор сел, развёл руками, — смотрите, Артём Васильевич. Всё, что есть. Документы, балансы, протоколы. Мы ничего не скрываем. Завод встал три года назад. Заказов нет, оборудование старое, кредиты — сами видите.  Акционеры хотят продать, пока есть кому купить.  Мы понимаем, что это не выгодно для города — люди теряют работу, но что делать? 

    Артём открыл папку с протоколами. Листал, делал пометки. Спросил:
— Сколько акционеров?

— Двадцать три. Из них активных — пять. Остальные — это бывшие работники, которым акции выдали при приватизации. Многие уже забыли, что они у них есть.

— Собрание  акционеров  когда  было последнее?

— В июне. Годовое, как и положено.  Кворум еле собрали. Решение — продать. Но цены нет, потому что и покупать-то некому.

— А земля?

  Ефименко переглянулся с бухгалтером.

— Земля — это отдельная песня, — сказала Наталья Ивановна. — Часть участка в аренде у муниципалитета, часть — в собственности завода. Но границы не межёваны. Давно надо было сделать, да руки не доходили. А теперь уже и незачем.

   Артём отрыл блокнот и быстро записал: «Земля — спорный статус. Межевание не проведено. Аренда муниципалитета — сроки?» И подчеркнул дважды.

— Артём Васильевич, — Ефименко наклонился вперёд, — я скажу вам прямо. Мы знаем, кто ваш наниматель. «Капитал Плюс» — серьёзная компания.  Но тут город маленький, и есть одна вещь. У нас в администрации юрист — дотошный. Очень дотошный. Она каждый договор под лупой рассматривает. Так что готовьтесь.

— Как зовут?

— Даминова, кажется. Ведущий юрист мэрии.

     Артём услышал. Но не дрогнул. Не изменился в лице. Не моргнул. Он просто посмотрел на Ефименко, кивнул и как то холодно произнес:

— Спасибо. Учту.

    Потом они прошли по цехам. Станки, пыль, тишина. Артём делал фотографии, задавал вопросы, записывал. Голова работала чётко — оценка активов, оценка рисков, оценка перспектив. Профессиональная машина, отлаженная за двадцать лет практики.
    Но где-то глубоко, под всеми этими расчётами, под всеми цифрами и пометками, стучала одна  фамилия, услышанная от Ефименко.   Даминова. Ведущий юрист мэрии. Она здесь. Она не уехала. Она осталась.
    Он вернулся в гостиницу после полудня. Разложил документы на столе, открыл ноутбук. Но вместо отчёта сел у окна и смотрел через холодное стекло,  как медленно спускается солнце за большую гору, а темнота не спеша, пока еще боязливо выползает тонкими полосками из проулков и низин. И вот уже гора сначала стала серой, потом тёмной, а затем растворилась в вечернем мраке. Фонари на проспекте загорелись желтыми шарами.  Машины неспешно месили грязный снег колесами   — редкие, сонные, разрезая сумрак чумазыми фарами.
    Артём достал свой сотовый  телефон. Решил набрать в поиске: «Даминова Евгения  Валерьевна Белоярск». Ничего. Соцсети молчали — ни страницы, ни фото. Как будто её не было.  Но  Ефименко же ясно сказал: «Она». Не «он». Она. Затем закрыл телефон, снова надел куртку и вышел из номера.
     Не спеша прошёл по проспекту, вновь свернул на Советскую. Та же самая пятиэтажка.  Крайнее левое окно на пятом этаже. Тёмное. Он стоял и смотрел, задрав  голову, так что бегающий от волнения вверх-вниз кадык обжигал вечерний холод. Ждал. Свет не загорался.
     Он пришёл в следующий вечер — и снова тёмный квадрат.  Он бродил вокруг дома, как брошенный пёс, который помнит, где жили его хозяева, но не может войти туда, где ему когда-то были рады. Проходили  люди — никто не обращал на него внимания. Обычный мужчина в черной куртке, который гуляет вечером по улочкам обычного  провинциального  среднестатистического  сибирского города.  Мало ли таких приезжих бывает в маленьком городе.
     Но он не мог остановиться. Каждый вечер, после работы — с документами, с акционерами, с цифрами, — он шёл на Советскую и стоял у окна.  И каждое утро просыпался с одной мыслью – сегодня точно. Сегодня,  увижу.
     Прошло пять дней – целая рабочая неделя. Артём усердно трудился - встречался с акционерами, которые приходили по одному — уставшие, растерянные, с выцветшими глазами. Один — бывший токарь, Николай Фёдорович — принёс сертификат на акции и положил на стол, как кладёт больной свою историю болезни: бережно, с усталостью и без надежды.

— Мне за эти акции что, деньги дадут? — спросил он.

— Если сделка пройдёт — да, — ответил Артём. — Но я не могу обещать, что это будет много.

— Мне и немного хватит. Пенсия-то маленькая – старик вытер набежавшую слезу и виновато улыбнулся, словно именно он был причиной и своей крохотной пенсии и  краха  любимого предприятия.

   Артём записал: «Николай Фёдорович Истомин, 100 акций, сертификат на руках».  И подумал – «Сколько таких, как он? Сколько людей, которые вложили в этот завод свою жизнь, силы, а теперь вот  стоят передо мною с бумажками, которые ничего не стоят?».


                ************************
      В тот же день, ближе к вечеру, он сидел в кафе на углу проспекта — маленьком, тесном, с запахом корицы и старого линолеума. Заказал кофе и бутерброд с сыром.  Открыл ноутбук, разложил документы. Думал про аресты на земельных участках, про справки из Росреестра,   про то, что нужно запросить у Ефименко.
     Дверь кафе звякнула колокольчиком. Артём не поднял головы, полностью погрузившись в работу.  Шаги, шорох пальто, стук стула о пол. Кто-то сел за столик напротив — через проход, в двух метрах от него.  Он машинально поднял глаза. И замер.
    Женщина за соседним столом сидела спиной к нему. Но он узнал бы эту спину, эту линию плеч,  эту чуть склонённую голову из тысячи. Из миллиона. Волосы — те же,  темно-русые, собраны в хвост. Пальто тёмно-синее, на воротнике — брошь, маленькая, серебряная. Она заказывала кофе — негромко, спокойно, голосом, который он узнал бы и через сотни лет.
      Кофе принесли. Она обхватила чашку обеими руками — так же, как когда-то в кафетерии университета, когда они пили  горячий чай  после прогулки по застывшему Белоярску.  Она  сделала глоток,  и Артём увидел её профиль — на секунду, мельком.  Глаза. Те самые. Серые, большие. Только теперь в них было что-то, чего тогда не было. Не грусть, не  тоска, а  скорее, усталость. Тихая, глубокая, прозрачная, и холодная, как речная заводь на  Катуни в октябре.  Те же пухлые  губы. Тот же маленький, вздернутый носик, тот же большой открытый лоб.
      Она повернула голову — не к нему, а к барной стойке, чтобы попросить салфетку. И в этот момент поймала его взгляд.
      Секунда.  Две. Три. Чуть приподняты брови. Взгляд спокойный, но где-то далеко в глубине этих глаз мгновенное изумление и тут же отрешение.

— Ты..?

     Он встал. Ноги не слушались, но он встал. Она смотрела на него — не улыбаясь, не плача, не отшатнувшись. Просто смотрела,  как человек, который  давно  перестал верить в чудеса и вдруг увидел одно, может быть не самое важное чудо. И  теперь  не знает, что с ним делать.

— Здравствуй, Женя.

Она медленно опустила чашку на стол.

— Здравствуй.

    Они сидели друг напротив друга, и между ними было полтора метра круглого стола и двадцать пять лет жизни. Кафе гудело тихо — на стене колонка пела что-то старое, из джаза,  бариста звякал чашками за стойкой, от окна тянуло холодом. Артём не знал, с чего начать. Женя тоже молчала.
    Наконец она заговорила первой. Голос был ровный, но чуть хрипловатый — как у человека, который долго не разговаривал с тем, с кем хотелось.

— Ты по работе?

— Да.  Мебельный завод. «Белоярмебель». Покупка активов.

— Я знаю, — она кивнула. — Я веду эту сделку со стороны города.

   Артём почувствовал, как что-то холодное и тяжёлое ложится ему на грудь. Именно Евгения  ведёт сделку. Она — тот самый «дотошный юрист», о котором предупреждал Ефименко.

— Я понял.

     Женя посмотрела на его документы, разложенные на соседнем столе, на ноутбук с открытым балансом,  на папку с протоколами. Потом снова на него.

— Значит, ты теперь по ту сторону этой проблемы?

— Получается, так.

Она допила кофе. Поставила чашку. Встала.

— Мне пора.

— Жень, — он встал тоже, — можно я провожу тебя?

    Она посмотрела на него — долго, внимательно, будто решала что-то. Потом покачала головой.

— Не надо, Артём. Это лишнее.

     Она  ушла.  Дверь звякнула колокольчиком, и кафе снова стало обычным — тёплым, тесным, с запахом корицы и старого линолеума. Артём сел обратно. Кофе остыл. Документы лежали раскрытые, но он не видел ни одной  цифры.  Он видел только её спину, её руки на чашке, её глаза — серые, большие, усталые. «Она не захотела, чтобы я её проводил. Она помнит. Она всё помнит. И не простила меня».


                Глава 2
    Администрация  маленького сибирского городка Белоярск  располагалась в  типовом панельном здании семидесятых годов — сером, строгом, будто специально созданном, чтобы отбивать у посетителей желание спорить,  требовать, выдвигать свои условия. Артём поднялся по широким ступеням, привычно выправил узел галстука и на секунду задержался у двери.  Он знал - сейчас начнётся не просто разговор о бумагах.  Сейчас он столкнётся с Женей не как человек, а как сторона сделки. И она будет бить туда, где больнее всего — в слабые места его позиции.
    В приёмной было скудно, просто, как во всех приёмных всех администраций маленьких городков. Здесь витал запах  крепкого кофе, старой мебелью и бумагой, сложенной  в виде квартальных и годовых отчетов в толстые папки по шкафам с вечно полуоткрытыми дверцами, весящими на старых шарнирах.
    Секретарша,  на приветствие Артёма и  не отрывая  глаз от монитора, кивнула головой:

— Евгения Валерьевна  ждёт вас в кабинете 214.  Прямо по коридору, вторая дверь слева.

    Артём  кивнул, развернулся и прошёл по вышарканному  жёлтому линолеуму   на продавленном полу  к кабинету 214.  На миг остановился, словно взвешивая свои шансы в предстоящей встрече. Постучал.

— Войдите, — знакомый  голос  был  ровный,  без интонаций.

      Женя сидела за массивным столом, заваленным папками. На Жене был тёмно серый строгий   костюм,  тот самый, что подчёркивал её собранность, и та самая серебряная брошь на лацкане. Она не встала, не улыбнулась. Только чуть приподняла брови, будто проверяя: «Это, правда,  ты? Или мне показалось?»

— Артём Васильевич. Присаживайтесь. У нас мало времени. Мэр ждёт справку.

     Он сел, положил перед собой тонкую папку. Внутри — предложения по сделке, расчёты, схема выкупа. Всё выглядело безупречно. Но безупречность тут не работала.

— Я здесь не ради формальностей, Евгения Валерьевна, — он нарочно сделал голос сухим, деловым, будто между ними, и правда,  не было ничего, кроме документов. — Нам нужно согласовать статус земельного участка. Часть в аренде у муниципалитета, часть — в собственности завода. Мы предлагаем выкупить участок под цехами и оформить долгосрочную аренду остальной территории. Это снизит нагрузку на бюджет и сохранит рабочие места хотя бы на переходный период.

    Женя открыла одну из папок, достала выписку из ЕГРН, провела пальцем по строке.

— Вижу. Но границы не установлены.  Межевания не было.  А значит, мы не можем подтвердить, что  завод  действительно использует именно эту площадь. Более того, по генплану эта территория попадает в зону перспективной застройки. Там планируется расширение дорожной развязки на  Ороктой.

    Она говорила спокойно, но каждое слово ложилось как кирпич в стену. Артём почувствовал, как внутри  поднимается раздражение — не на неё, а на эту ситуацию, где прошлое и настоящее  закрутились в один тугой  узел.

— Зона перспективной застройки, — повторил он, сдерживая тон. — Это планы. А сейчас там стоят цеха, в которых ещё три года назад работали люди. Если мы заморозим сделку из за планов, которые могут и не реализовать, мы просто добьём завод окончательно.

— Мы не замораживаем, — Женя чуть наклонила голову, будто оценивала его, как оппонента в суде. — Мы требуем прозрачности. Пока нет межевания, нет и сделки. Это не каприз, Артём Васильевич. Это закон.

    Он чуть подался вперёд, голос стал тише, но жёстче.

— Закон не запрещает продавать предприятие с неоформленной землёй. Это риск покупателя, и мы его принимаем.  Мы  готовы взять на себя все расходы на межевание и постановку на кадастровый учёт. Но тянуть полгода, пока администрация согласует внутренние процедуры, — это убить сделку. Акционеры хотят продать сейчас.

    Женя  закрыла папку с бумагами, отодвинула на край стола,  пристально посмотрела ему прямо в глаза. Во взгляде  не было злости.  Была лишь оценка его, Артёма,  не как давнего знакомого из юности, а как оппонента, и что то ещё — жёсткая, профессиональная собранность человека, который привык защищать не свои интересы, а интересы города.

— Артём Васильевич, вы всё ещё думаете, что можно вот так просто приехать к нам, посчитать цифры, предложить деньги  и уехать? — сказала она тихо, почти без упрёка. — Но здесь не просто участок. Здесь — люди. Пенсионеры, бывшие работники, их дети. Для них этот завод — не актив в балансе. Это память. И я не позволю продать его так, будто это просто набор станков и кирпичей.

     Артём сжал со всей силой  папку пальцами, так что они побелели от напряжения. «Вот  оно, — мелькнуло у него. — Не документы. Не границы. А память. Та же, что и у меня. Только она её не прячет, она ею защищается».

— Мы не собираемся его сносить завтра, — сказал он ровно. — Я представляю компанию, которая хочет сохранить производство, пусть и в усечённом виде. Мы не спекулянты, Женя.

— Здесь нет Жень и Маш. Это деловой разговор двух профессионалов, как я понимаю. И попрошу впредь обращаться по имени отчеству и на «вы», - Женя жестко парировала, смотря на Артема холодным, отстранённым взглядом. - Докажите планы своей компании не просто пустыми словами, Артём Васильевич, - Женя вновь обратилась официально, - А гарантиями, — она подвинула к нему лист бумаги. — Вот проект дополнительного соглашения. В нём — обязательство сохранить не менее шестидесяти процентов рабочих мест в течение трёх лет, поэтапный план модернизации и отдельный пункт про социальные выплаты бывшим сотрудникам. Без этого я не дам положительного заключения.

    Артёма словно окатили из ушата ледяной водой, но он сдержался, спокойно взял лист, пробежал глазами. Условия были жёсткими, но не невыполнимыми. Проблема была в другом - его наниматель, «Капитал Плюс», не любил брать на себя такие обязательства. Для них завод был активом, который нужно либо быстро монетизировать, либо закрыть, но всё равно извлечь выгоду.  «Если я предложу это шефу, он спросит: «Зачем мне чужие проблемы?»— подумал Артём. — А если не предложу — Женя заблокирует сделку. И будет права».
Он поднял глаза:

— Это не входит в первоначальные условия.  Мне нужно согласовать.

— Конечно, согласовывайте, — она откинулась на спинку кресла, словно  давая ему пространство для действий,  но при этом не сдавая  свои обозначенные  позиции ни на миллиметр. — Но знайте: город маленький. Здесь все друг друга знают. И если вы придёте с пустыми обещаниями, вы не только сделку сорвёте. Вы подорвёте доверие ко всей вашей компании.

   На пару секунд в кабинете повисла мертвая тишина. За окном проехала старая «Газель», скрипнули тормоза. Где то в коридоре хлопнула дверь.

— А ведь ты всегда была такой, — не удержался Артём, и голос его чуть дрогнул. — Если видела несправедливость, шла до конца. Даже если это значило воевать со всеми.

   Женя чуть прищурилась, будто не поняла, комплимент это или упрёк.

— Я делаю свою работу. И делаю её хорошо. Этого достаточно.

   Он кивнул, понимая, что она не хочет ворошить былое. Не хочет смешивать  прошлое и настоящее, которые теперь заплелись в тугие узлы.

— Хорошо…- он  чуть  замялся, но продолжил, - Жень…, Артём кашлянул и продолжил, - Евгения  Валерьевна, я подготовлю  ответ.  Но у меня есть встречное предложение. Давайте создадим рабочую группу: юристы мэрии, представители завода, наши специалисты. Мы можем провести выездное совещание на площадке, зафиксировать текущее состояние, составить дорожную карту. Так мы не будем гадать, а будем действовать по плану.

    Женя помолчала, словно взвешивая каждое сказанное слово. И свое и Артема. Потом взяла ручку, поставила на листе короткую пометку.

— Хорошо. Рабочая группа. Но первое заседание — здесь, в мэрии. И пусть ваши специалисты сразу принесут все исходные данные: выписки, схемы, расчёты. Никаких общих фраз.

— Договорились, — Артём встал, положил лист обратно. — Я пришлю проект повестки сегодня.

— Хорошо, — она тоже поднялась, но осталась за столом, будто граница между ними была не только в бумагах, но и в этом расстоянии. — И, Артём… Васильевич. Не тяните.  В этом вопросе  время работает против всех.

     Он вышел из кабинета, аккуратно прикрыл за собой дверь. В коридоре было по прежнему тихо, только где то вдалеке гудел кулер. Он достал телефон, открыл чат с шефом, начал печатать:
   «Есть проблема. Мэрия требует гарантий по рабочим местам и соцвыплатам. Без этого сделка не пройдёт. Предлагаю создать рабочую группу и зафиксировать дорожную карту…»
    Пальцы замерли над экраном. Он вспомнил её слова: «Город маленький. Здесь все друг друга знают». И понял, что в этот раз цифры не помогут. В этот раз придётся объяснять не только балансы, но и мотивы.
    А ещё он понял, что не может позволить себе проиграть. Не только потому, что это его работа. Но и потому, что если сделка сорвётся, Женя окончательно уверится: он — такой же, как все эти приезжие, для которых Белоярск — просто строчка в отчёте.

                *****************
    Артём вышел из мэрии, сунул телефон в карман и постоял у крыльца, глядя, как мокрый снег ложится на асфальт и тут же тает. Ветер с горы пробирался под воротник, но он не застёгивался — пусть холод помогает держать голову ясной.
Он набрал номер шефа.

— Эдуард Александрович, это Жданов. Есть нюансы.

— Какие нюансы? — голос в трубке был не злой, а сразу твердый, как скала. Шеф сразу понял, что сейчас будет плохая новость. — Я не для того туда тебя отправил, чтобы ты нюансы собирал.

    Артём сглотнул, подобрал слова.

— Мэрия не даёт положительного заключения. Юрист города  требует гарантий - сохранить шестьдесят процентов рабочих мест  на три года, поэтапную модернизацию, соцвыплаты  бывшим сотрудникам.  Без этого сделка не пройдёт.

      Тишина. Потом короткий, сухой смешок.

— Шестьдесят процентов? Ты  сейчас это серьёзно? У них цеха пустые, станки ржавые, а я должен обещать, что буду держать людей, когда даже заказов нет?

— Я понимаю, что звучит дорого, — Артём говорил ровно, будто стоял не на холодном крыльце, а в бизнес-зале на совещании перед экраном с презентацией. — Но это не прихоть. Это защита интересов города.  И если мы сейчас откажемся, они просто заблокируют сделку. У них есть рычаги - спорный статус земли, отсутствие межевания, планы по застройке.

— У нас тоже есть рычаги, — рявкнул шеф. — Мы можем пойти по процедуре  банкротства,  забрать активы дешевле,   без этих социальных забот.

     Артём резко зажмурился, словно  это могло помочь не слышать всех этих слов, сказанных в предельно жёсткой форме.
 
— Если  мы пойдём по банкротству, мы потеряем город.  Здесь все друг друга знают. Люди помнят, кто и как себя повёл. Если мы заберём завод и никого не оставим, мы не сможем тут ничего строить, ничего развивать. Репутация уйдёт в минус.

— Репутация, — холодный смешок, только  в нём не было веселья. — Артём, послушай, у нас не благотворительный фонд. У нас акционеры, у которых свои планы. Нам нужно закрыть сделку, зафиксировать прибыль, двигаться дальше. А не спасать этот грёбаный  Белоярск.

     Артём опустил голову, посмотрел на свои ботинки. На носках налип мокрый снег.

— Тогда давайте компромисс. Я предложу рабочую группу - мэрия, завод, мы. Проведём выездное совещание, зафиксируем состояние, составим дорожную карту. И параллельно запустим межевание, чтобы снять главный барьер. Это покажет, что мы не тянем время, а реально работаем.

— Дорожная карта, — протянул шеф, и по интонации было слышно, что он уже мысленно ставит на этом точку. — Хорошо. Пусть будет рабочая группа. Но никаких обещаний по рабочим местам. Никаких, к чёрту, соцвыплат. Максимум, что я могу согласовать, — это сохранить часть штата на переходный период, если производство можно будет хоть как то запустить. И то — под жёсткие условия. Если через полгода не будет выручки — сокращаем. Это капитализм, сынок. Я никому ничего в этом Белоярске не должен.

— Понял.

— И ещё, — голос шефа стал тише, но от этого только злее. — Не пытайся быть хорошим парнем. Если ты будешь смотреть на эти пустые цеха и думать о людях, ты проиграешь. И не только сделку. Ты подставишь всю команду. Ты похеришь мой план!

    Артём кивнул, хотя шеф его не видел.

— Я не подставлю.

— Смотри. Держи меня в курсе. И скинь проект повестки сегодня.

    Линия оборвалась. Артём убрал телефон, постоял ещё минуту, чувствуя, как холод забирается под кожу. Он знал, что сейчас должен вернуться в гостиницу, открыть ноутбук, написать письмо, составить проект повестки, расписать роли. Но вместо этого он пошёл не к гостинице, а к набережной — туда, где  речка, зажатая  бетонными  плитами, всё равно пыталась шуметь по застывшим, мокрым  камням.
     Там он  остановился, оперся о перила. Внизу вода бежала тёмная, быстрая, с пеной на стыках плит. Он вспомнил, как они с Женей стояли здесь той самой  осенью. Листья уже облетели, а снег ещё не лёг. Она тогда говорила, что хочет уехать в большой город, где всё быстрее, где можно успеть больше. А он отвечал, что не хочет никуда, ему и тут хорошо, рядом с ней. И оба не знали, что через несколько месяцев жизнь сама всё решит за них.
     «Она защищает город, — думал Артём. — А я должен  защищать интересы компании. И где то между этим надо найти  точку соприкосновения,  которая поможет не разорвать всё окончательно. Где можно сделать так, чтобы и завод не умер, и люди не остались ни с чем. И чтобы она не смотрела на меня, как на очередного приезжего ухаря, который хочет всё забрать и уехать».
     Он достал блокнот, открыл чистую страницу, написал: «Рабочая группа. Повестка». Потом зачеркнул. Написал ниже: «Цель: не сорвать сделку. Варианты  компромисса». И ещё ниже — мелким почерком,  для себя: «Не дать ей окончательно меня возненавидеть».


                ********************
    Через час он сидел в гостиничном номере, перед ноутбуком, и печатал письмо. Тон — деловой, без эмоций. Факты, сроки, предложения. Он вставил пункт про выездное совещание на площадке завода, про фиксацию состояния оборудования, про запрос выписок и схем. Отдельно приложил черновик дорожной карты:
этап Первый — межевание и постановка на кадастровый учёт.
этап Второй — оценка производственного потенциала.
этап Третий — согласование социальных гарантий (с оговоркой:  «в пределах экономически обоснованного»).
    Когда письмо было готово, он перечитал его трижды, убрал одну фразу, которая звучала как оправдание, и отправил.  А потом откинулся на спинку стула и посмотрел в окно. Город уже накрыла темнота, и только редкие фонари пробивались сквозь сыплющийся мелкий снег. Наверное, в окне на пятом этаже дома на Советской, по прежнему было темно.

                ************************
     На следующее утро в мэрии началось первое заседание рабочей группы.
Кабинет для переговоров был тесным, с длинным столом, стульями с жёсткими спинками и запахом старого линолеума.  За столом сидели: Женя — строгая, собранная, с папкой, в которой, казалось, были ответы на все вопросы, Наталья Ивановна, главбух завода, с усталыми глазами и стопкой распечаток,  Андрей Андреевич, бывший директор, который всё ещё говорил о заводе как о живом существе, и двое специалистов от мэрии — один молчаливый,  и даже безразличный к происходящему,  а другой всё время что то записывал, не отрывая взгляда от своей тетради.
     И Артём — с ноутбуком, папкой и ощущением, что он здесь единственный, кто должен  одновременно быть и дипломатом, и бухгалтером, и юристом.
    Женя открыла заседание коротко и чётко:

— Начнём с главного. Статус земельного участка. У нас нет межевания. Значит, нет и однозначного понимания, какая часть территории может быть предметом сделки. Предлагаю зафиксировать текущее положение: провести выездное обследование, составить акт, приложить фото-фиксацию. После этого — запускать процедуру межевания.

  Артём кивнул:
— Мы  готовы  взять  расходы  на себя. И ускорить процесс.

— Расходы — это полдела, — спокойно сказала Женя. — Важно, чтобы процедура была прозрачной.  Акт обследования должен быть подписан всеми сторонами. И любые изменения границ — только после публичных слушаний.

     Один из специалистов мэрии хмыкнул:
— Публичные слушания — это время. Месяцы.

— Зато это законность, — строго ответила Женя, не повышая голоса. — И доверие людей.

    В этот момент дверь приоткрылась, и в комнату заглянул Николай Фёдорович Истомин — тот самый бывший токарь, который приносил Артёму сертификат на акции.
— Можно? — он стоял в дверях, держа в руках кепку. — Я тут подумал… Может, мне тоже послушать? Я сорок  лет у станка простоял. Знаю, где трещины в фундаменте, где проводка старая. Может, пригожусь.

Андрей Андреевич вздохнул:
— Проходи,  Фёдорович. Садись.

    Старик сел на свободный стул у стены, положил свою вышарканную кепку на колени и продолжил  говорить.
— Просто не хочется, чтобы всё так кончилось. Чтобы приехали, посчитали, забрали и уехали.

    Артём посмотрел на него и вдруг понял, что сейчас нельзя говорить про балансы и кредиторку. Сейчас нужно сказать что то, что прозвучит не как отчёт, а как обещание. Настоящее, человечное обещание.

— Мы не планируем закрывать завод завтра, — сказал он, глядя не в ноутбук, а на Николая Фёдоровича. — Если получится сохранить производство, мы будем искать заказы, запускать линии. Но для этого нужно сначала разобраться с документами. Без них ни один инвестор не пойдёт.

— А гарантии? — тихо спросил Николай Фёдорович. — Где гарантии, что вы не заберёте землю, а цеха снесёте?

     Артём помолчал. Он не мог обещать того, чего не мог гарантировать. Но и врать не хотел.
— Гарантий, что всё будет хорошо, у меня нет. Но у меня есть обязательство сделать всё прозрачно. Вы будете знать каждый шаг. И если будет решение о сокращении, вы узнаете об этом первыми.

   Женя чуть приподняла бровь, будто оценивая, насколько он искренен.
— Это уже лучше, — сказала она. — Прозрачность — это база. Давайте тогда так: сегодня фиксируем состояние площадки. Завтра — проект дорожной карты. И параллельно запускаем запрос на межевание.

      Собрание продолжилось - обсуждали списки оборудования, состояние коммуникаций, долги. Артём делал пометки, отвечал на вопросы, старался не уходить в общие фразы. И каждый раз, когда Женя задавала уточняющий вопрос, он чувствовал этот невидимый барьер между ними: она спрашивала как защитник города, а он отвечал как представитель компании.
    Когда заседание закончилось, все стали собирать бумаги. Николай Фёдорович задержался у двери, посмотрел на Артёма:
— А вы, правда,  хотите, чтобы завод жил?

— Правда, — ответил Артём, не отводя взгляда.  Это было не просто, но он выдержал.

     Бывший токарь кивнул, будто принял какое то своё, внутреннее решение, и вышел.
    Женя осталась последней. Она закрыла папку, поправила брошь на лацкане.
— А вы не такой, как я думала, — сказала она тихо, почти себе под нос.

— Какой?

Она чуть пожала плечами:
— Не такой равнодушный.
   
Артём хотел что то сказать, но не нашёл слов. Вместо этого он просто кивнул.
— Спасибо.

    Она вышла, оставив его одного в пустом кабинете, где еще витали отзвуки напряжённого разговора.
     Артём собрал свои вещи, выключил ноутбук. В голове крутилась одна мысль: «Мы ещё не договорились. Но мы хотя бы начали говорить».


Продолжение следует...