Письмо в бутылке

Майский день был холодным. Я озябла и, как все, вздохнула об этом. Этот вздох — как наша многослойная одежда: в нем нет разочарования, только притаившаяся верность. К чему скрывать, мы любим несовершенство этого города так же сильно, как и свои несбывшиеся мечты. Мы кутаемся в свою меланхолию так же тщательно, как в кашемир и хлопок, надевая одно на другое, чтобы сберечь внутреннее тепло.
Знайте: когда вы увидите, как двое прохожих на Литейном одновременно вздыхают, глядя на перламутровое небо, — это и есть их истинное петербургское рукопожатие.

Я подставила ладони под струю теплой воды. Вот оно — почти чувственное удовольствие: смотреть, как капли скользят по коже, возвращая ей ощущение тепла. В какой-то миг, без всякой причины, меня захлестнуло острое счастье — просто от того, что вода была мягкой, а дом — тихим. Я вытерла руки полотенцем, вдыхая аромат чистоты, и подумала:
«Счастье определенно прячется в прикосновениях. Мое — так точно».

После обеда я долго бродила по комнате. От стола к окну, от окна к шкафу. Помню, облокотившись на подоконник, засмотрелась на дождь. Редкие и крупные капли падали на пыльный тротуар, пугая прохожих и заставляя их поднимать взгляд выше привычного экрана - к небу. Грозы уже подходили пару раз к городу, но, так ни на что и не сподобившись, прошли стороной.
И, не знаю почему, меня вдруг охватило тревожное чувство неоправданных ожиданий. Я почти физически ощутила, что оправдывать их уже некогда. Ожидание — плохой попутчик, но удивительно постоянный. Оно всегда рядом, когда город обещает грозу, но дает лишь несколько капель. Я привыкла к этим сухим грозам. Но никак не привыкну к тому, что небо порой сулит больше, чем готово дать.

Визит в издательство был неизбежен.  Я давно поняла: сочинять жизни гораздо проще, чем проживать собственную рутину. Даже в самых трепетных вымышленных душах меньше капризных нюансов, чем в требованиях верстальщиков или расчетах экономистов. Мои книги были созданы для послевкусия, их следовало чувствовать, а не понимать.
Решительно собрав вещи в большой пакет, я поставила его у двери и опустилась в мягкое кресло. Подобрала ноги, словно олененок, и обхватила их руками. Закрыв глаза я просидела так больше получаса, пока спина не отозвалась тихой болью, а телефон — долгожданным сообщением.
Я не доверяла себе в обычных делах. Страх перед отвественностью - мой диагноз и мой старый ожог. Кто бы мог подумать. Однажды давно я самонадеянно решила, что справлюсь. И не справилась. С тех пор я всегда подстраховывалась, чтобы не развернуться на половине пути.
В этот раз моей «страховкой» стал Бен. Мы познакомились на вечеринке, и он оказался идеальным спутником: легким, подвижным, неустанно рисующим на карте города свои собственные маршруты и никогда не задающим лишних вопросов. Попросить его подвезти меня было единственным надежным способом пересечь порог дома.
Кроме Бена существовал и другой, специфический круг общения, где я чувствовала себя в безопасности. Консультанты, врачи, помощники по дому — с ними можно было разделить муки выбора и вести блестящие споры о политике или кино, не покидая уютной крепости своих комнат. Достаточно было заварить чай и подготовить пространство.
Летний пуховик как нельзя кстати дополнил мой образ. Дверь хлопнула, запирая замок. Я побежала вниз по ступенькам.

— Выглядишь так, будто собралась сдаваться в плен, — заметил Бен, когда я скользнула на переднее сиденье его «Ягуара».
— Хуже, Бен. Я везу им свою душу, распечатанную тринадцатым кеглем, – ответила я, застегивая ремень. – А они наверняка спросят, почему у моей души такие широкие поля и не слишком ли много в ней меланхолии.
Бен рассмеялся, перестраиваясь в левый ряд. Его вождение было похоже на джазовую импровизацию — ни одного лишнего движения.

Франсуаза встретила меня в холле. Она была воплощением милого, почти материнского контроля — из тех женщин, чья улыбка заранее ставит условия. Я знала этот тип: они окутывают заботой, как коконом, из которого невозможно выбраться. И не поддавалась. Поэтому вскоре меня, как неудобную посылку, перепоручили свободному менеджеру.
Пока мы шли, преодолевая лестницы и коридоры, я думала: не пробую ли и я так же властно «приручить» мир? Умею ли я контролировать то, что вокруг меня, и — главное — хочу ли этого.
А кто же не хочет.
Но я не работала улыбкой, и тон покровителя был мне чужд. Я приручала этот мир через людей, которым позволяла быть рядом. Мой метод был хаотичнее и чем-то честнее: я искренне ценила оригинальных людей. Мне казалось, что этот мир всё еще держится на плаву только благодаря им — тем, кто не вписывается, чертит свои маршруты или спорит о кино одновременно ремонтируя кран. В этом и заключался мой «контроль»: в праве выбирать тех, кто станет буфером между мной и реальностью.

Франсуаза подвела меня к его столу. Я остановилась перед ним — худощавая, коротко стриженная, с лицом, усыпанным веснушками, которые всегда казались мне формой личного протеста против серьезности.
 — Посетитель ко мне? – удивился мужчина, вскинув брови и смотря на Франсуазу.
Та кивнула, широко улыбнулась, уронила комплимент его профессионализму с высоты своего и вышла. Я же, напротив, сделала шаг вперед и рассматривала его с интересом, как нового персонажа еще неродившейся повести.
Он определенно был из тех, кто скептически относится к "посетителям последнего часа". Его высокомерие было продиктовано избытком логики, а не характером. Мне это шепнули металлические головоломки в ящике слева от монитора. Называя нас "посетителями", а не "писателями", он просто констатировал итог своей цепочки размышлений о нашей неспособности к реальной жизни. Именно поэтому я для него была лишь очередной беззаботной женщиной, чье существование обеспечивается кем-то другим — тем, кто сейчас наверняка терпеливо ждет в машине у входа.
Он вздохнул и поправил очки. Я, словно датчик движения, считала этот настрой и мгновенно оживилась. Отстраненые, уставшие мужчины всегда пробуждали во мне чувство азарта. Невидимый игрок просыпался во мне во всеоружии, готовый начать следственный эксперимент по пробуждению рыцаря в тигровой шкуре и возвращению его к жизни — той, какой видела её я. Словом — обычный марафон, где я строила Вселенную для двоих и приглашала туда войти, совершенно не поинтересовавшись предпочтениями гостя.

Я положила перед ним несколько страниц. Он жестом пригласил сесть, придвинул текст и снова вздохнул. На этот раз честнее: страниц было немного. Он читал, не скрывая удивления. Пару раз даже снял очки и зажмурился — как делают зарядку. Но я-то знала: он подбирал слова.
— Черт знает что, а не рассказ, – наконец произнес он, окончательно отложив очки.
— Почему же? – удивилась я, оправляя выбившуюся прядь за ухо.
— Это не рассказ, это похоже на... – он запнулся.
— Похоже на объявление о знакомстве, — любезно помогла я.
Поудобнее устроившись на стуле я улыбнулась краем губ. Он определенно был не глуп и весьма симпатичен в своем праведном гневе. В этот момент я окончательно простила себе выход из дома.
— «Мужчине необходимо убедиться, что он умеет обнимать за талию», — процитировал он с болезненным недоумением. — Вы полагаете, есть те, кто не умеет?
— Там ниже есть уточнение, — я пожала плечами. — Бережно и не резко. Речь не о том, кто в доме хозяин, а о том, как это может быть приятно.
— «Гулять по вечерам, любуясь домами и разговаривая вслух», — продолжал он. — Всего два пункта?
— Остальные — производные. Например, любить, – ответила я, снова пожав плечами.
Он не оставлял мне выбора жестов своими смешными вопросами. Хотя, пожалуй, для конца рабочего дня это было слишком жестоко — заставлять серьезного человека читать мои каламбуры. Но мне не было его жаль.
Он расхохотался до слез. Ему потребовалось полстакана воды, чтобы прийти в себя. Конечно, он смеялся над своими мыслями, а не над моими.
— А вы не думали завести собаку? – выдавил он наконец.
— Разумеется. Я хочу двух. Французского бульдога и сеттера. Вы потрясающе проницательны. Именно поэтому я и ищу спутника — ему предстоит вовремя кормить ужином меня и этих собак.
— И это условие тоже «производное»?
— Да. Это же очевидно из недосказанностей.
Он усмехнулся — на этот раз почти по-доброму.
— Вам лучше завести три собаки. Если одна другую съест — останется запасная.
Я рассмеялась так звонко, что пара сотрудников на другом конце зала обернулись. Он слегка смутился, но в глубине его глаз вспыхнуло самодовольство — он был горд своим мрачным юмором. Я же смеялась от радости узнавания: ох уж эти холодные циники, они всегда бьют без промаха прямо в мое слабое место —  любовь к точной игре слов.
Телефон в сумке коротко завибрировал — рабочий день был окончен. Я взглянула на круглые офисные часы; у них не было минутной стрелки, словно здесь считали только вечность, а не мгновения.
— Мне пора. Рада была познакомиться, – сказала я и уже направилась к двери, когда бросила последний взгляд на его стол. Его следующая фраза остановила меня.
— Но в вашем рассказе нет ни слова о вас. Что же это за «объявление»?
— Весь мой текст — это и есть я,
Он вскинул брови. В его голове явно шла борьба между редакторским скепсисом и внезапным принятием моего микромира. Я решила облегчить ему задачу.
— Допишите в конце, что я — жгучая шатенка. Или нет... Допишите: «та, кто согревает озябшие руки теплой водой». Как вам больше нравится?
Он не улыбнулся. Вместо этого он задал вопрос, который меньше всего касался литературы:
— Вас ждут?
— Да, — кивнула я. — Не волнуйтесь. Хорошего вечера.
И ушла. Я вышла из здания, легко открыв массивные двери, которые с трудом поддались мне при входе.

Бен скучал за рулем.
— Как успехи? — спросил он, выруливая в поток огней.
— Вероятно, неплохо. Считаю, мой рассказ попал в неплохие руки.
— Думаешь это важно?
— Это приятно. Словно кто-то очень бережно тебя обнял.
Бену позвонили и он всю дорогу болтал по телефону. Я смотрела в окно, наблюдая, как здания, деревья и люди то сливаются в живописные треки, то вновь обретают свою форму. 

Я быстро шла через двор, позволяя шквальному ветру окончательно растрепать мою и без того неидеальную прическу. Воздух окончательно заледенел, стало слишком темно для уже наступивших белых вечером. Я думала о том, что ни выверенные улыбки, ни ювелирно подобранное окружение не гарантировали главного — умения жить без гарантий. Что-то отсутствовало в этом балагане. И я не знала, что именно. И честно говоря, не хотела знать, чтобы случайно не убедить себя в чём-то совершенно ином на годы вперед.
Тишина вдруг сменилась жёстким стуком ледяного зерна, а я уткнулась во что-то твердое и теплое.
— Простите, – быстро произнесла я, отпрянув.
Передо мной стоял мужчина в плаще, прикрывая голову журналом и потирая плечо.
— Совсем перестала смотреть куда иду.
Я накинула капюшон и уже собираясь ускользнуть, но он мягко ответил:
— Я тоже хорош. Стою тут на проходе как пень.
Я посмотрела на него как на музейную редкость, окунувшись в беззвучное пространство момента, и машинально поправила образ.
— Как дерево.
Мужчина усмехнулся, быстро наклонился к земле. В его руке оказался брелок с моей куртки — полумесяц. Он протянул мне этот мокрый, перепачканный грязью осколок луны и мы поспешили разойтись.
То самое чувство. Радость не от себя самой, а от кого-то случайного рядом. Короткий взгляд. Где же это было раньше? Нестерпимо хотелось отдать ему те листы из пакета — ведь на них был мой номер. Но я молча торопилась домой привычно ругая град и май.
Я так и не привыкла, что в этой жизни ничто ничем не заканчивается, а истории просто перетекают одна в другую, оставляя на губах едва уловимый вкус соли и иронии. И в этом отсутствии финала гораздо больше свободы, чем в любой самой красивой развязке. Но не уверена, что это тот главный приз, который я хотела выиграть.

Уже открывая стеклянную дверь парадной, я вспомнила. Качели. Точно такое же чувство. Тогда, в парке аттракционов имени Бабушкина, мы с сестрой раскачивали «лодочки». Мы смотрели друг на друга и смеялись, фантазируя обо всем на свете и ни о чем. Чтобы лодка летела выше, каждая из нас с силой давила на свой край, когда оказывалась наверху, и ждала, когда другая сделает так же, взлетев. Это казалось таким естественным, таким легким. Весь секрет — как давить на лодку.
Но главное: можно было буркнуть: "Могла бы и получше нажимать!" — и тут же, не меняя тона, добавить с азартом: "Да и я хороша, лихо тебя подкидывала! Только держись!"
В этом и заключалась механика нашего полета: не искать виноватых в том, что лодка замедлилась, а подзадоривать друг друга, признавая и свой промах, и свою силу. Мы не просто качались — мы вместе создавали эту высоту. И это чувство — когда ты и защищен, и подброшен в небо одновременно — стоило всех сухих гроз Литейного проспекта.