Настька. ред. полн. опуб

То ногу на ледяную лужу поставит, да стеклянную поверхность не потревожит, воду через неё на поверхность не выплеснет, сапожки не замочит — в отличие от бабы безумной, что от самой избы за девкой да по всей деревне с криками гоняется.
— И чего взбесилась? — недоумевал народ, потревоженный криками. Повыскакивали на шум, толпились кучками малыми возле дворов да калиток своих.
— Бедное дитя! Весна нынче без тепла, холодно, а она в платьишке... — переживал люд деревенский за девочку лет восьми в растрёпанном платьице да с кудрями огненно-рыжими, не расчёсанными. Боялись вмешаться в дело Марфы — то ли справедливое, то ли грешное супротив девчонки. Знали характер соседки: строгий, но справедливый. И если бежит, орёт да кулаками размахивает — знать, так и должно быть. Не то осмелившемуся поперёк встать достанется с лихвой, мало не покажется. А тут ещё и кочерга в руках разъярённой женщины останавливала желающих вмешаться. Предупреждающе взлетало орудие опасное: то вверх, то вниз опускалось, не достигнув цели. И вдруг Марфа чуть не растянулась на глазах народа, глазеющего на происходящее. Споткнулась о бревно, брошенное кем-то к её ногам. Но этот благодетель остался в тайне: никто не успел заметить человека с доброй душой и чистыми помыслами.
+
— Чем-то Марфу расстроила, рассердила, да так сильно, что мочи терпеть, видно, не хватило. Носится за ней… — судачили соседки, любительницы посплетничать да порассуждать о чужих бедах да радостях. Их так и звали — болтушки. Смеялись, говоря: «Агашка-судачка да Варька-судачка…» Вот и сейчас, стоя, головы друг к другу склонили и судачат, обсуждают происходящее:
— Почитай, два денька без ругани-то и жили. "Тишь да благодать была", — говорила Варвара.
— Ты посмотри, сейчас Настьку выцарапает, окаянная, да кочергой вдарит, замахнулась ужо. Ой! Божички! — крикнула да рванулась на защиту девочки Агашка, да была остановлена Варварой:
— Стой ты! Пошто хочешь кочергу на себе испытать?
Да только Агашка вырвалась да меж девчонкой и её матерью встала. За руку схватила разъярённую фурию, а та в гневе-то страшна, на заступницу-то и замахнулась. Та ажно испужалась, но Марфу удержала: рукой — одной, а другой голову прикрыла. Видно, боялась всё ж получить гостинец вместо Настьки, испытать радость бессознательности.
— Отойди! Не то и тебе достанется! Зашибу!
Сглотнула Агашка, видя в глазах Марфы неконтролируемый гнев, вдохнула поболе воздуха и пробурчала:
— Да знаю я… только девчонку жаль…
Марфа освободилась да опять за Настькой:
— Ишь, расслабилась! Стоит! Подь сюда!
Да к дочери лисьим шагом, словно зверёк на охоте за мышью, и направилась. Настька не стала ждать, отскочила:
— Мам…
— Чего все повыскакивали? Да галдят? И вы опять пересуживаете? Что здесь содеялось-то и чего Марфа за Настькой носится? Ух, какая тигра вся… — услышали соседки за спиной грозный рык кузнеца. — Чего народ толпится, словно пчёлы из улья, потревоженные по весне?
— А ты, Митрич, незряч, что ли? Глух? Не видишь, что ли? Настьку Марфа гоняет. Весь народ взбаламутили.
— Смотрите-ка! К нам направляются. Бегут. Ну, держись. Что будет?! — Агашка толкнула в бок Варвару. — Он сам, чать, видит, чего указывать-то ему.
Митрич отодвинул соседок да перед ними и встал:
— Посторонись, бабёнки. Сам разберусь!
+

Меж тем Настька уж рядом оказалась, за могучую спину мужика спряталась да головой в спину упёрлась — боится выглянуть. Бабы вокруг собрались, ограждают от женщины провинившуюся дочь да Митрича. Марфа глянула на мужика, посмевшего ей перечить, да только тот не испугался её гневного взгляда: стоит как стоял, не пускает мать к дочери. Марфа не растерялась, растолкала баб, что Настьку окружили да хотели её уберечь от взбесившейся фурии. Да ничего у них не вышло: Марфа Настьку настигла, за косу золотистую схватила да трепать стала с криками да воплями. Настька орёт благим матом.
Тут Митрич вмешался: от Марфы девчонку-то спас, да ненадолго. Та, почуяв свободу, побежала, да не в сторону деревни, а вокруг спасителя бегает, кричит:
— Я больше… не буду…
Марфа за ней бегает да орёт вослед: — Я те покажу, как мою юбку на котёнка менять… А козу к кому свела?
— Я ж сказала, что верну-у-у…
— Вернёт она! — запыхалась да остановилась мать. — А платье выходное тоже вернёшь? — отдышалась и опять за девчонкой: — Изрезала…
Бег свой продолжили, да только Митричу надоело. Поймал Настьку да на плечи и усадил. Мужик-то был немалого росту. Марфа и не заметила исчезновения Настьки, кружит и кружит вокруг мужика. Видно было, что приустала. Остановилась да опустилась без сил на колени близ ног бравого кузнеца и не смотрит на него. Не видит его строгого взгляда из-под бровей, широких да густых.
Старшой был на деревне. Все его побаивались да с уважением к нему относились. Немало люду испытали его кулака да от оного затрещины. Вот и сейчас жди от него буйного, что сделает да что скажет. Ох, не любит он скандалов да драк! Ругань терпеть не могёт. Как услышит — так тут как тут. Жди беды. Все разом усмиряются.
+

— Что, Марфа, устала? Притомилась девчонку гонять-то? — усмехнулся он, сверху на бабу глядя, и уже со строгостью добавил: — Ты чего это удумала-то? Совсем девчонку зашпыняла? Не позволю дитя обижать…
— Так я… её… Я в огороде грядки готовила, земля-то на солнце вытаяла, вот я и занялась ею. А Настька за это время, таясь от меня, столько дел натворить успела… — бормотала Марфа, вставая с колен и отряхивая подол от воды, что была под хрупким льдом. Лёд-то она раздавила и замочила юбку. — Я ж ведь в гневе страшном, Иван Митрич… Ах, вот ты где! А ну слазь с плеч… — крикнула она, увидев дочь, сидящую на плечах кузнеца и вцепившуюся в его волосы.
При крике матери Настька лицом побелела и ещё крепче вцепилась в Митрича. Молчит. Знает, что перечить матери не стоит. Но недолго её знания имели память о мокрой тряпке по заднице и сидении в курятнике, куда часто забиралась. Марфа так и не нашла её потаённое место. Ох, баловной была девчонка! Часто попадало от матери. Отца-то не было: как ушёл в волость на заработки, так и пропал. Ни денег, ни любимого бати-защитника от гнева материнского.
Митрич терпел цепкость рук, хоть и больно было. Того гляди, девчонка без волос оставит, но не опустил на землю. Берёг её.
— Марфа, остепенись. Нечего на дитя гневаться. Мала она ещё. Настька, а ну ослабь хватку-то. Лысые никому не нужны. А мне ещё жену надо подыскать… Иль тебя подождать?
Настька хихикнула, но не отпустила, не ослабила хватку. Носом в макушку мужика уткнулась.
— Ну и держись, — хмыкнул Митрич, — знать, на тебе и женюсь. Как раз волосы отрастут…
Не успел он договорить, как девчонка по спине его сползла, да и убежала в сторону реки. Все заахали, заохали.
+
Кабы чего с собой не сделала Настька! Все на Марфу накинулись:
— Ты чего наделала?
— Да ты дурная баба…
Крику, шуму-то! Ор стоит вокруг обезумевшей от страха за дочь Марфы. Ноги словно ватные.
Голос Митрича вывел её из оцепенения:
— Чего стоишь? Беги за дочерью!
— Ох, батюшки! — запричитала женщина. Придерживая подол юбки, кинулась вслед за Настькой. Митрич следом широченными шагами торопится за ней.
Да только их опередил мальчонка лет десяти. Быстрее оказался. Поймал Настьку на берегу Сененьги. Держит её, не отпускает. Та вырывается, бьётся в его руках, ругается:
— Ты чё, Стёпка, дурень, что ли? Чего вцепился? Хочешь руки моей испытать? Только отпусти…
А тут и мать подоспела. Стёпка при виде Марфы отпустил Настьку.
— Чего удумала, доченька? — упала на колени Марфа. Руки тянет к Настьке, а та за дружка своего Стёпку прячется, рёвом ревёт. Боится, что мать накажет: кочерга-то в руках её так и осталась, с ней и прибежала. Настька не на мать смотрит, а на кочергу. Дрожит вся, как лист на ветру. Стёпка её за спиной прячет от матери, вставшей с колен и приближающейся к ней с некой осторожностью.
— Настенька, да что ж ты надумала? Да зачем… Как я без тебя буду? Хочешь котёнка? Пусть останется… Ну нет у меня платья с юбкой — пошью ещё. Доченька…
— Брось кочергу-то! — Митрич не выдержал. — Не видишь? Боится девчонка. Хватит причитать! — кочергу выдернул из рук Марфы да за пояс заткнул. — Потом обратно отдам. Потом! — подтолкнул мать к дочери. — Обними дочь-то.
— Мамочка, прости! — с криком на шею матери бросилась Настька. — Я больше не буду…
Обнялись мать с дочерью. Стоят в объятиях, рыдают.
— Может, хватит слёзы лить? Холодно. По домам пора. Эх, бабы, бабы… Что с вами делать-то? Вон река лёд сбрасывает — шуму от неё меньше, чем от вас… Стёпка, а ты мужик! За подружку заступился, — похвалил Митрич мальчонку да хлопнул его по плечу. Стёпка едва удержался на ногах: рука кузнеца тяжела да сильна.
+
— Я? Да что вы, Иван Дмитрич? — мальчонка попятился да с берега в реку и упал. Вода-то вдоль берега без льда, да глубина прибавилась. Стёпка от холода да от ужаса посинел весь. Пытается выпрыгнуть, да силёнок мало — под воду пошёл. Митрич пока обувку снимал, Настька уже прыгнула в воду, за руку споймала мальчонку, к себе прижала, крепко держит. Тот с испугу да холода застыл без движения, лишь глазёнками смотрит да ртом воздух ловит. Тут уже и Марфа подоспела, да только зря она это сделала: юбка на ней набухла тут же от воды-то и потянула на дно. Сильна баба-то была, выныривала до последнего. Митрич детей вытащил на берег да за Марфой — и её на берег вытолкнул, из воды сам выбрался. Сидят все на берегу, мокрые, от ветра холодного дрожат, слова выговорить не могут.
Тут люд деревенский подоспел, вокруг столпился. Кто с себя одёжу снимает, кто шапку. А тут и Митрофан на телеге, запряжённой старой кобылой. И как он так быстро приехал? Удивлялись все: кобыла-то еле ноги переставляла, а тут, гляди-ка, почти галопом примчалась — видно, щелчки кнута её подгоняли. Усадили утопленников-то в телегу, соломой закидали да в деревню, по домам развезли. Кузнец-то ничего, сдюжил, не заболел. Дома-то обогрелся чем мог: водкой, что в прошлом прикупил для согрева да с устатку, выпил опосля баньки. Обошлось.
На второй-то день обеспокоился он о Марфе с Настькой. Да бегом к ним, водку да сало барсучье с собой прихватил. «С бабами мороки много… слабы они, — думал он. — Попарить да водкой натереть… Эх, бабы, всё от них… Кабы худо не пришло…»

Волновался Митрич, по дороге быстро шагал. Соседки его и увидели:
— Митрич, куда так спешишь? Глянь, аж из-под ног ошмётки летят в разные стороны… — хихикнула Варька-судачка.
— Да неужто к Марфе торопится… — вздохнула Агашка-судачка.
— Вам бы только судачить да разговоры водить… — бросил Митрич, не останавливаясь. Бабы что-то ещё вдогонку кричали, да мужик уже и не слыхивал их. Все думы о Марфе да Настьке. Что да как там у них?
Долго стучать не пришлось. Дверь распахнулась, и на пороге показалась Марфа, вся в слезах:
— Митрич! Ваня, помоги! Настька… горит огнём. Опаливает. Еле дышит. Хрипит и в беспамятстве…
— Погодь причитать-то, — проговорил Митрич и в избу вошёл. — Где? — строго глянул на женщину. Та кинулась к печи:
— Да туточки, Ваня, за печкой… Может, Травку?
Митрич к девчушке подошёл. Глянул на её алые щёки да на закрытые глаза, на чуть подрагивающие реснички. Видно, пыталась глаза открыть, да никак не смогла. Губы шевелились в беззвучном шёпоте. Иван наклонился, хотел услышать, что Настька хочет сказать, да только уловил её горячее дыхание.
— Беда, Марфа… доживёт ли до утра…
— Божичко! — завопила Марфа. — Доченька моя… да как же я без тебя… Ваня, помоги, спаси! Век буду тебе благодарна… — упала перед мужиком на колени, руки тянет к нему: — На тебя надёжа…
— Да что я смогу сделать-то? — растерялся мужик. Марфу с ног поднял: — Раздевай девчонку, попробуем лечить… Неси-ка студёной воды. Жар снять надобно, не то сгорит.
Марфа тут же сорвалась, вёдра схватила да побежала к колодцу. Там-то на Травку и нарвалась.
— Марфа, ты чё, как очумелая, несёшься? Чуть с ног не сшибла.
— Травка, погодь… — Марфа уж из колодца воду тягает. — Бяда у нас. Настька захворала… горит, аж жутко мне…
— Слыхала я, что на реке-то произошло… Вчерась у Стёпки была.
— Ну и?
— Обошлось. Успела споймать хворь-то. Ничего, сидит уже, чай с малиной пьёт… Пошли, девонька, к твоей доченьке. Чем смогу, тем и помогу. Вон и травки набрала, быстренько на ноги поставим. Не для неё ли водицу ледяную несёшь?
— Ей, Травка. Ты уж помоги.
— Помогу. Настька-то у тебя — ой, умница…
Но не стала Травка открывать всю правду про неё саму и Настьку…

Про неё-то все знали. Про Травку, значит. Все так и звали, об имени Акулина все уж и позабыли: Травка да Травка. Была она на радость людям, а кому — и в горе. Не всех успевала от смерти увести, но, не будь её, многие ещё в младенчестве к Богу отправились бы. Знала она много о травах да о заговорах, только никому пока не передавала знания свои. Многие просились. Судачили за её спиной, побаивались её зелёных, всё ещё сияющих огоньком глаз. Видя её преклонные лета и сгорбленность, понимали, что долго ей не быть на этом свете и останутся они сами по себе. Доктора-то не быстро дождёшься: далече деревенька от волости, а врач один, всё время в разъездах. Только вот эта круглолицая, с морщинами во всё лицо да седыми волосами, выбивавшимися из-под платка, и помогала болезненным. Приветливо улыбаясь, но с неизменной серьёзностью в глазах, она внимательно выслушивала и ворковала над больным. Отварами лечила. Как только снежок сходил, так она в леса да на луга с корзиночкой. Сгорбившись над каждой травкой, с шепотками срывала и в корзиночку бережно складывала. «Травка к травке, цветок да корешок любят ласку, чтобы помочь», — говаривала она. Когда дети вокруг неё бегали, она клюшкой замахнётся да прикрикнет, если они невзначай примнут нужную ей травку. Разбегутся детки, а кой-кто и поможет собирать.
Но больше всего бабка Травка Настьку любила — за её доброту, отзывчивость, немалую силу души и память. Каждую травку девочка запоминала да спрашивала, для чего та нужна. Травка ей всё рассказывала и показывала, только предупредила, чтобы никому не говорили о том, что она её обучает:
— Смотри, скажешь кому — обретёшь одиночество и будешь, как я, жить на самом краю. Зависть людская страшна и злобна: затравят тебя и меня сгубят.
Настька клялась и божилась, выполняя наказ Травки.
+8
Марфа и не догадывалась об увлечении дочери. Всё думала, что та с ребятнёй бегает, играет, в лесу пропадает. А что ещё дитю надобно? Пусть играет, пока маленькая. Придёт время — ещё настрадается, а ли счастлива будет, одному Богу и известно. Сама-то настрадалась.
Марфа-то девица видная была, пятнадцать годков тогда только исполнилось. Парни на неё заглядывались. Ой, как заглядывались! И Ванька, Митричем которого сейчас кличут, тоже не отставал, ему ж тогда было годков так двадцать. Жениться пора настала, да только и говорил, вихор крутя: «Марфу буду ждать. Люба она мне». Та, бывало, раскраснеется, косу за плечо закинет и уточкой мимо него пройдёт, а он-то селезнем, селезнем, грудь колесом — да за ней. Вся деревня только и шепталась, да родителям Марфы говаривали: «Ой, держитесь, скоро до свадьбы дойдёт. Вот попьём да поедим за столом вместе с вами». Те отнекивались, мол, мала ещё, но насторожились. Кому ж не хотелось дочь выдать замуж по большей выгоде? Хотели в волость отправить горничной али ещё кем — может, кому приглянется.
Да только судьба была другого мнения. Пожар случился. Да ночью. Непонятно, откуда взялся? Все уж спали. Как набат колокольный загремел, люд весь проснулся да на улицу. А там уж дом полыхает, вот-вот крыша рухнет. А тут из двери горящей хаты мужичок выскочил с ношей на руках. Все так и ахнули:
— Васька?
Мужик Марфу на руках и вынес из избы. На землю положил к ногам зевак, собравшихся возле них. Дом спасать уже поздно было. Родители сгорели, не смогли спастись — поздно узнали о пожаре. Хотя и приехала телега с бочкой да вёдрами, ну, полили немного — бесполезно. Марфа в чувства-то пришла, но как увидела да поняла, что изба в огне, в крик:
— Папенька… маменька… Спасите, ради Христа…
А ей в ответ:
— Не кричи криком, хорошо, тебя Васька вынес, а то б с ними…
Марфа, как услышала, в беспамятство и ушла. Неделю у Васьки на кровати за печкой в огне телесном металась. Думали, уйдёт следом за родителями. Бабка-Травка всё бегала к ним да отварами отпаивала. Встала Марфа. Васька возле неё крутится, никому подойти к ней не даёт. Как же Ванька убивался за любимую! Да ничего сделать-то не мог: не допускал Васька его к дивчине, топором угрожал, как только Ванька приближался к его дому.
Марфа так и жила у Васьки, как тень ходила. Словно умом тронулась, в себя ушла. В хозяйстве Васькином работала. Хозяйство-то хорошее у того было: две коровы, несколько овечек, а птицу и считать — не пересчитать. Так и жила, пока Васька вдруг не собрался в волость на заработки. Было теперь на кого оставить хозяйство. Марфа начала в себя приходить, поправилась да похорошела. Вот Васька и решил уйти на заработки. Обещал вернуться к осени, да только не сдержал слово — не вернулся. Марфа ждала: за ворота выходила, когда никого рядом не было, таилась, видно.
Но однажды случилось так, что ей понадобилась бабка Травка.

Вот и выползла на свет Божий прилюдно. Народ, как увидел, так и ахнул. Живот-то уж к земле потянулся, просится освободиться от ноши тяжкой да долгожданной. На сносях девка была. За ворота вышла да и упала — встать не может. Тут соседи и побеспокоились о ней: в избу внесли да бабку позвали, сами на улицу вышли и судачили, пока не услышали крик младенца. Так появилась на свет толстощёкая, с румянцем да рыжим пушком на голове, Настька.
«Рыжая, как мать… Вся в отца вышла видом своим. Васька-то был красавцем, статным, белокурым, да только в этом и отличие: волосы густы да кудрявы, как у него. Да что сейчас смотреть на малую, вот подрастёт — там и видно будет», — шептались соседушки, да и мужички не отставали. Ваську-то все вспоминали. И не только за красоту, мужскую стать и богатырскую силу.
Появился-то он незнамо откуда. Да и обустроился тут же, да так быстро, что все удивлялись. Прикупил избу, развёл скотинку. Но жениться не торопился, отроду-то было ему уже немало. Работников редко набирал — только тогда, когда уезжал в волость на несколько дней, а то и на месяц. Зажиточным стал. Не сидел сиднем, как многие мужики, не пьянствовал да не гулял по бабам. Те аж, словно живность по весне, на него поглядывали. Как появится пред какой — так та зардеется, глазками на него и зыркает. Мужики уж стали нервничать да на баб своих покрикивать, а те ещё дразнят, в пример его ставят.
Вот уж несколько месяцев, как запряг лошадь да, попрощавшись с Марфой, умчался. «В волость, по делам…» — как он сказывал. Бабы притихли, мужики успокоились. Крестились да приговаривали: «Слава тебе, Господи! Уехал. Да чтоб и не имел возврату...»
Марфа от бремени освободилась, да только избегалась вся: хозяйство на ней, да дитя крикливое. Ванька долго сердился, а потом, видно, сердечко-то доброе — сжалился над девкой. Стал помогать по хозяйству, замуж звать, да та всё отнекивалась. Времечко-то быстрое. Настька хоть и подросла, но сладу с ней не было: всё поперёк материного слова шла, но помощница хорошая.
Быстро времечко летит. Ванька стал уже Иваном Митричем, старшим по деревне, хотя никто его таковым не назначал — все к нему бегали с просьбами да жалобами. Справедлив был, за порядком смотрел. Где скандал какой — там он был и разрешал все споры. Никто не оставался в обиде. А как можно было на него обижаться? Важная фигура — кузнец, самое нужное дело на деревне.
А тут слух прошёл: барин-то разорился, забросил имение да деревни. Не до народа стало, тем более до хозяйства. Самое далёкое поселение было средь лесов да бескрайних лугов, да речушки, что полупетлёй обвивала деревеньку. Весной не проехать — разливалась река, только на лодке и можно было к ним попасть. Тем и пользовались свободно: рыбу ловили, рыбаки были успешные, вдоволь рыбы едал народ. Зверья в лесу много: зайцы, лоси, кабаны… да и волки с медведями там встречались, но к людям не шли — еды-то полно, всем хватало. И на дрова валежник собирали, на избу можно было сосну срубить. Не то что у соседей: ничего нельзя без разрешения барина. Приказчики строгие были, ничего от них не скрыть, барское добро стерегли знатно. Местный люд остерегался: как бы не скупил кто и их угодья вместе с ними — тогда беда будет в каждом дворе.
Раньше-то и у них было нерадостно. Притеснял барин сельчан: то нельзя, это нельзя. Зверьё не трожь, рыбу словил — половину отдай, а то и больше. Смотрителей-то много было. Хоть нечасто, но наезжали: летом на лодках, зимой на санях через реку добирались. Гостей наезжало немало, и барышни, бывало, с ними. С барышнями-то недолго были, а без них и на неделю задерживались — то поохотиться, да погулять в лесном домике смотрителя. Все его называли Леший. Строг, ой строг был, но Травку не обижал. Знал, что она лекарка, да и побаивался он её. Говаривал: «От греха подальше. Незнамо что от неё ждать-то…» Ну а кого из баб да мужиков застанет за делом запретным — не всем поблажки делал: кого и на суд к барину доставит, а кого и отпустит. В основном за срубку дерева да смерть зверя — берёг лес-то справно. А когда сезон грибов да ягод приходил, бабы да дети с корзинами по лесу ходили, всё, что найдут, — в корзиночку. Вот он тут как тут: «Делитесь, мол, с барином урожаем-то». Если кто артачился, он отбирал всё и в лес в этом годе не пускал вовсе. Все это знали.
Хоть и называли его Лешим, но уважали и добровольно отдавали ему часть урожая. А он потом с приказчиком отправлял его к барскому столу. Приказчик-то в сезон прибывал не как раньше — через две недели, а через день-два.
А тут удивлялся народ: никто не едет к ним уж месяца два. Леший сначала притих, а потом, как уехал к барину, так и не возвратился. Вот два месяца и живут свободно, но в ожидании будущего неизвестного. Что их ждёт? Как будут жить? Вопросов было много. Хлеб убрали, перемолотили, в мешки засыпали, приготовили то, что барину отправят, да и себя не забыли. Урожай был хорош. Мельник-то как свёз часть своего зерна на базар, да и запил. Все жили в ожидании, когда он очнётся от похмелья…
Да только не дождались. Мельник помер: не выдюжило сердце от похмелья. Утречком Ефросинья в набат ударила, всех собрала да и объявила о кончине мужика. Всю суету по похоронам взял на себя Митрич: попа привёз, травку позвал с бабами, чтоб пели перед иконами да молились о рабе Божьем.
На улице стояла жара. Нельзя долго держать покойника, вот и схоронили на второй день. С погоста возвращались, а тут — новый звон колокола. Все заахали, зашептались:
— Что там опять случилось?
— Аль беда какая новая?
— Ну, бабёнки, мужики, поторопимся! — крикнул Митрич. — А ну, садитесь на телеги, пешком долго идти-то… Марфа, подойди сюда!
Марфа от неожиданности аж вздрогнула. Вся в думах была: как там Настька? Кабы чего не сотворила? А тут приказ от Митрича, да при всём народе. Хотела отказать, уж гордо голову вскинула, платок поправила, рот открыла, но, встретив серьёзный взгляд мужика, сразу притихла — поняла, что не время гордыню показывать. Смирилась, подошла:
— Чего тебе, Митрич?
— Залазь скоренько! Слышишь, в колокол бьют? Надо поторопиться…
— Чаго это торопиться-то? Подождут…
— А говорю — залазь… Мне надобно там быть раньше всех. У тебя что, нет беспокойства о Настёне? Садись! Тебя домой свезу, посмотришь, как там…
— Ох, батюшки! — запричитала Марфа. — О беде-то я и не подумала… Гони, милый!
Митрич обогнал сельчан да первым в деревню влетел. Марфу около её дома высадил, а сам умчался. Марфа бегом в избу вбежала:
— Настька! — крикнула она. В ответ — тишина. — Да где ж ты, доченька? — шептала она, выбегая из избы. — Настя!
Тут в колокол ударили. Марфа аж подпрыгнула, сердечко в тревоге забилось — чуяло, видно, беду. В колокол-то били к сходу всего народа или когда какая напасть случалась.
— Настька-а-а! — крикнула женщина. Ногой топнула: — Вот только появись! — грозила она кулаком.
А колокол всё звенел и звенел.
— Может, уж там негодница! — Сбежала со ступенек да припустилась, прижимая платок, сорванный с головы, в тревоге за дочь.
Колокол затих.
— Божички! — вскрикнула она.
Но напрасно она так беспокоилась. Народ собрался возле кареты, что стояла в центре толпы. Марфа, расталкивая людей, пробралась в поиске Настьки и увидела её. Та стоит впереди, глазеет на стоящих перед ней разодетых господ да на мальчонку, вертевшегося меж ними, косу теребит, прислушивается к словам говорящего господина.
Марфа успокоилась и тоже стала слушать. Хотя кой-какие слова пропустила, но кое-что услышала: это новый барин перед ними, а управляющий всё тот же, и должны все ему подчиняться да слушаться. Управляющий Анисим и так не был добр, а тут и вовсе: гордый стоит да плёткой по ноге постукивает.
Люд забеспокоился, стал перешёптываться, но вопросы пока не выкрикивал. Вид у господ уж больно строг да важен. А тут ещё барчук, как увидел Настьку, бегом к ней, обнял да в глаза ейные заглядывает и говорит:
— Со мной поедешь! — да тоном приказным.
Настька-то, не привыкшая, что ею командуют, возмутилась:
— Нечего мне указывать! Малой ещё! — Руки мальца убрала да попятилась. Косу за спину закинула, хотела уйти, да только тот на землю — бряк — и в крик:
— Без неё не поеду! Без девки рыжей!
Тут барин подошёл, встряхнул мальчишку да строго так:
— Негоже валяться при крестьянах барину-то!
Тот ещё громче криком кричит:
— Не поеду…
Сопротивлялся, в карету не желал лезть. Тут барин-то и уступил, приказ дал:
— Через день чтоб в имении была! С вещами!
Тут, нежданно для всех, Стёпка:
— Не поедет она!
Все на него зашикали. Барин, усадив барчука, обернулся:
— И этого! Смел больно да резв…
Уехали господа. Марфа в слёзы, но делать нечего. Дочь собрала в дорогу, наставления дала, чтоб послушной была да барину с управляющим не перечила. Сидят на крыльце да на узлах, ждут, кто отвезёт в имение. А тут и послышались мужские голоса да скрип колёс. Глядь — уж подъехал тарантас, а в нём уж Стёпка сидит, рукой машет, призывает, значит, поторопиться.
Мать Настьку усадила в тарантас да вещи сложила ей в ноги, сама слезьми умывается. Настька замерла, боясь пошевелиться, слезинки не уронила, серьёзно так:
— Не плачь, маменька, я скоренько вернусь… сами домой отправят.
Марфа аж испугалась за дочь:
— Не надо, Настёна. Будь скромной да послушной… Я приеду.
Тут конюх, что с конюшни барской за детьми приехал, обернулся и строго:
— Хватит балагурить. Уйди, баба.
Марфа отошла да перекрестила детей, вдогонку им махала платком. Стояла до тех пор, пока не скрылся тарантас за поворотом.
— Ничего, Марфуша, всё образуется, даст Бог! — Митрич приобнял плачущую женщину. — Не успел проститься с Настькой… Мы обязательно к ней поедем…
— Митрич, правда? — сквозь слёзы, с надеждой в голосе, спросила Марфа. — А как?
— Поедем, любая моя. Река-то обмелела. Там, версты три вверх, мель есть. Вот мы, как барин к нам приехал, так и мы через неё и проедем.
Марфа на том и успокоилась, хозяйством занялась. Митрич ушёл в кузню — там почти всё время и проводил. Шёл народ к нему с заказами, так и жили. Только не всегда знали они о жизни Настьки и Стёпки, хотя часто вспоминали про них, но со временем — всё реже и реже. Да и как жить-то, коли Марфа понесла? Ждали сына али дочь, да только Бог послал им аж двойню — брата и сестрёнку Настьке.
Девчонка — уж больно похожа на Настьку: такая же рыженькая и конопатая, вся в мать. Крикливая, неспокойная. Мальчонка — в отца: белокур, да брови насуплены, будто сердится на кого, но при этом молчун. Всё больше сопит носиком да к сестрёнке головку поворачивает. Та и успокаивалась, если криком кричала. И чего только надо было? Сыта. Видно, брата чувствовала, да и он к ней проявлял интерес. Иной раз глянут родители на деток, как они лежат рядком, смотрят друг на дружку или спят, — рады были детям Митрич с Марфой, наглядеться не могли.
Митрич по деревне гордый ходил. Соседи любопытствовали: что да как, на кого похожи? Про Настьку редко спрашивали. От Стёпкиных матери да отца приходили новости из имения. Сестра матери Стёпки, Клавдия, при имении в услужении была.
Варька с Агашкой только и вели разговоры да судачили: мол, дитя Марфы в имении, а они тут живут-поживают и не навещают дочь. Дошли слухи до Митрича — приструнил их, да так, что больше и не говорили про Марфу плохого. Митрич оберегал жену сильно. Любил. Год как в церкви обвенчались — после отъезда Насти. Времечко летит быстро.
А тут объявился Василий — отец Настьки. Они как раз вечеряли, как вдруг послышался топот лошадиных копыт за окном и мужской крик:
— Тпру! Стоять, Зорька!
Марфа обомлела. Узнала голос-то. Смотрит на Ивана, руки к груди прижала, в глазах ужас.
— Не боись! — сказал Митрич, вставая из-за стола. — Разберёмся! — Стоит, ждёт, когда гость в дом зайдёт.
— Это ж его дом и хозяйство… — прошептала Марфа.
— Цыть! Я сказал: разберёмся, значит, разберёмся. Деньжата имеются, выкупим… Он же тебя бросил с дитём…
Только Митрич встал из-за стола и собирался выйти к гостю, как дверь отворилась и на пороге объявился Василий:
— Что-то не встречаете гостя-то? — улыбнулся он, глядя на растерянную Марфу. — Не боись, душенька, я мимоходом тут. Желаю здравствовать новоиспечённому семейству. Наслышан, наслышан о вашем счастье, — проговорил он. — Неужто не пригласите даже войти? Так и буду стоять у порога?
— Что ты, Василий, проходи! — Митрич пододвинул табурет и, указав на него рукой, добавил: — Присаживайся. С нами отобедай. Марфа, чего замерла-то? Подай на стол приборы гостю. С дороги оголодал, наверно…
— А то ж. Дорога-то дальняя была, суетная. Из волости да к барину новому заезжал по делам, потом опять в волость, в управу, и вот я у вас. Марфа, не суетись. Сядь рядком. Поговорить надобно. По твоим делам да доченьки. Разъезжал и поистратился.
— Ты уж прости, Василий, что так случилось… Ты ж уехал, и вестей от тебя не было… аж тринадцать годков… Доченьку один разок-то и видел. А у нас она красавица… скоренько уж тринадцать будет, — щебетала Марфа, наливая щи в тарелку. — Откушай. Чать, не забыл, как я готовлю. Хвалил…
— Марфа, да не суетись ты. Присядь, — он взял ложку, отхлебнул щи: — Ещё лучше стала варить. Вкусно, — положил ложку на стол и полез в карман. Достал толстый свёрток бумаги. — К вам претензий я не имею. Живёте — живите. Всё, что принадлежало мне, вам оставляю. Вы знаете, я свободный, в отличие от тебя, Марфа, и доченьки. Митрич тоже свободен. Так что вот эти бумаги, Марфа, касаются вас двоих, — он развернул свёрток: — Здесь ваша вольная. Бумаги на землю, на дом. В общем, на всё хозяйство… Всё выкуплено. Марфа, — видя, как женщина готова расплакаться, — не надо, Марфуша… Я не жалею денег, что потратил на вас с Настей… Хочу сказать, что дела у меня идут в гору… Женат. Прикупил магазинчик с аптекой… Не тужи и будь счастлива. Ваня, береги дочь. На тебя возлагаю все надежды… А, ещё у барина видел девчушку рыженькую. Не Настя ли у него проживает? С барчуком играется. Весёлая…
— Она, Васенька. Благодарствую, — Марфа в ноги поклонилась мужчине.
— Забери дочь-то. Негоже ей там быть… — Свободная она, как и ты… Хотя… смотрите сами. Как я увидел: барин не обижает её, как воспитанницу балует, наряжает, учит языкам всяким наравне с барчуком… Может, и лучше, что она там. Да и барин её хвалит, не нарадуется, что сын изменился: некапризен стал и учиться лучше. Ну, вроде всё сказал, — он встал из-за стола. — Пора мне ужо. Дела ждут…
Марфа с Митричем встали.
— Не провожайте. Сам дорогу смогу найти! Живите. На этом прощаюсь с вами. — Пройдя к двери, добавил: — Мир вашему дому. — Открыл дверь и скрылся за ней, тихонько прикрыв её за собой.
— Вот неожиданный гость, — прошептала Марфа. — Так мы теперь неподвластны барину-то? Жить будем в свободе и не платить…
— Я ж копил деньжата для выкупа вас с Настькой… теперь в дело пустим. Скотину прикупим, птицу… работника можно нанять. Марфа, счастье-то какое! — Подхватив Марфу на руки, он закружил её по дому.
— А Настька? Отпусти! — Марфа упёрлась в грудь мужа. — Что с ней-то?
— Тебе ж Василий сказал, что там ей хорошо. Учится. Вырастет — отправим её в волость…
— Я так по ней скучаю…
— Так мы ж к ней ездили. Не допустили к встрече-то, чтобы не тревожить…
— Ладно. Пусть там живёт… — согласилась Марфа.
Только не ведала мать, как дочь живёт в барском доме. Узнала лишь со слов Василия. А ведь прошло не так много времени, как Настька уехала в то имение, но успехи уже были. Вспомнила их прощание: как махала платочком ей вслед да слёзы утирала.
Сердце матери подсказывало, что долго дочери не увидит. Думала о том, как та добралась, как встретили её барин с барыней… Время пролетело быстро за заботами.
Не видела мать, как по ухабистой дороге то и дело дети подпрыгивали вместе с повозкой на каждой кочке или выбоине, едва узлы не растеряв. Вцепились в них и по сторонам не смотрели, кабы самим не вывалиться.
– Что притихли? Али чего удумали? Смотрите мне! Барин приказал вас привезти в целости и сохранности…
– Не гони так-то! Всё из нас вытряс, – крикнул Стёпка, – того гляди, мы на дороге окажемся, одни узлы и довезёшь…
– Ах ты какой умник, – рассмеялся мужик, – хотел быстрее, но коли такое дело, попридержу лошадь.
Придержал бег лошади. Ехали спокойно. Слегка потряхивало, но уже не так. Не было причин волноваться.
Только грусть на душе щемящая: всё-таки оторвали от дома и родителей, отправили в неизвестность.
– Ну, вот уже и усадьба. Приехали, – довольно проговорил мужик. – Ведите себя прилично, барину с барыней поклонитесь…
– Учит нас… – прошептал Стёпка, толкнув Настьку в бок. – Глянь-ка… какая красота… не то что у нас…
Настька повернула голову и ахнула. Перед глазами проплывали подстриженные ели, посаженные вдоль дороги. Неожиданно показались резные ворота, которые тут же распахнулись перед ними и впустили в сад, в тени которого белела беседка. Кусты роз источали аромат. Пение птиц нарушало тишину, и это радовало, и волновало.
– Да, красиво. Живут же…
– Чего щебечете? Вам тут жить. От вас зависит, сколько проживёте в этом царстве… Вот и приехали. Вылазьте! К дому дойдёте сами… я на конюшню…
– Фёдор, стой! – услышали они мужской голос. Повернулись. К ним шёл барин. – Мальчонку возьми сразу с собой, – подойдя, проговорил он, – а девицу с вещами к дому подвези… Я следом за вами. Прогуляюсь на свежем воздухе.
– Слушаюсь, Пётр Константинович, – проговорил Фёдор, кланяясь барину, и вдруг шепнул Настьке со Стёпкой: – Кланяйтесь благодетелю-то.
Те тут же выполнили приказ конюха. Видя, как барин развернулся и проследовал в сад, прохаживаясь там, Фёдор прошептал:
– Быстро за мной. Не забудьте свои узелки, не мне же за вами носить.
Настька со Стёпкой подхватили узелки и пошли за Фёдором, не озаботившимся тем, что дети не успевают.
– Быстрее! – приказал он.
– Барин сказал подвезти… – возмутился Стёпка.
– Молчи. Не велено коней допускать к дому. Барин, видно, позабыл наказ Лизаветы Павловны: «Сами дойдёте. За лошадью возвернусь. Тут недалече. Вот за теми яблоньками и есть дом. Не дом — дворец! Вы такого не видали, деревенская вошь».
Настьке не терпелось поскорее увидеть дворец. Она побежала, да споткнулась и упала во весь рост. Узлы смягчили падение, но такого позора она не смогла вытерпеть, так как растянулась перед выбежавшим ей навстречу барчуком. И пусть он был меньше годами, но всё же мальчишка. Она села. Слёзы обиды и стыда лились по щекам.
— Рыжая, ты чего это плачешь? — Павлуша наклонился, достал платочек и стал вытирать Настькины слёзки. — Вот смотри! — вдруг отскочил от неё и упал. — Видишь: я упал и не плачу, и ты не плачь. Вставай! — он помог девочке подняться.
А тут Стёпка подоспел:
— Ты чего, Настёнка? Бывает. Вон лучше посмотри: дом-то какой!
Настька встала, платье отряхнула, на Павлушу посмотрела и тихонько прошептала:
— Спасибо, Павлуша!
— Пойдём, рыжая! — беря девочку за руку и один из узлов, повёл он её к дому.
Стёпка с Фёдором переглянулись и поплелись за ними.
— Ну всё, потерял ты невесту, малец! — проговорил мужчина.
Дом встретил детей приветливо: белые колонны, арочные окна, стены нежной голубизны, мраморные ступени и пол, на котором стояли огромные горшки с цветами белых роз. Женщина, встречавшая их, была в алом платье; белокурые волосы ниспадали каскадом на оголённые плечи, а на груди под лучами яркого солнца блестело ожерелье, слепя переливами. Настя замерла от такой красоты и яркости. Она встала, широко раскрыв глаза и не отрывая взгляда от женщины. Та рассмеялась:
– Что, рыжая, понравилась барыня-то?
– Маменька, рыжая приехала! Я хочу, чтобы она со мной гуляла…
– Павлуша, надо привести её в порядок и придать ей особый вид. Иди в дом.
– Но…
– Не перечь мне. Иди!
Мальчик отпустил руку Настьки и, с сожалением вздохнув, убежал.
– Фёдор! Мальчишку забирай к себе, обустрой там. А девчонку отдам на попечение Ксении… Ступайте! Ну что, рыжая, пойдём. Вещи с собой возьми, разберёшь в комнате для прислуги. Как тебя звать-то?
– Настя, – проговорила девочка, идя следом за барыней.
– Имя хорошее. Будешь Настасьей. Поняла? – Она остановилась.
Настька не ожидала такого и налетела на женщину:
– Простите…
– Ну ты и неуклюжая… Ладно, пошли, Настасья, – улыбнулась она, видя в глазах девочки ужас от произошедшего. – Не бойся, я не кусаюсь и не дерусь. У тебя хороший защитник… – Войдя в дом, она крикнула: – Ксения, поди сюда!
– Слушаю, Елизавета Павловна, – девушка в синем платье и белом переднике появилась ниоткуда, будто ждала.
– Ксения, вот тебе помощница — Настасья. Надо бы её в баньке отмыть от деревенского запаха и приодеть. Знаю, у тебя ещё сохранились платья и нижнее бельё, в которых ты к нам приехала, как помню, в таком же возрасте. Ты ведь привезла их из города сюда. Или я ошибаюсь, не выбросила?
– Что вы, барыня, всё сохранила. И даже туфельки имеются.
– Ну тогда ступайте. Как всё исправите, мне покажетесь. Интересно посмотреть, что в ней нашёл Павлуша? Пока в городе жили, немало прехорошеньких девочек было, но ни к одной он так не относился и не капризничал. Чего стоим? Ступайте! Вещи Настасьи заберите, а то уже побежали…
Через час Настька стояла перед барыней и барином в зелёном платьице, белых чулках и красных туфельках. Рыжие волосы были собраны в косу, которую она в смущении теребила, боясь поднять взгляд на хозяев.
– Ну вот, в божеский вид привели, – улыбнулась Елизавета Павловна. – Как вам, Пётр Константинович?
– Хороша. Будет нашей воспитанницей и для Павлуши подружкой. Учить будем манерам, читать, писать и, конечно, французскому, чтобы уж не стыдно было пред гостями. У нас ведь не было воспитанницы, так теперь уж и есть. Гувернантке прикажи, чтобы наравне с Павлушей спрашивала с неё.
С этого дня началась жизнь Настьки в барском доме. Утром, раненько, встала до крика петуха и солнечного света. Разбудила её Ксения: сама встала и ей спать не дала. Настасья и не напряглась — дома-то вставала так же. Как вспомнила, что надо было корову в стадо отправить, пред этим подоить её, козу и овечек, выпроводить живность... Пастух-то не любил ждать, всегда руку тянул за узелком с едой, приготовленной Марфой, да велено было Настьке передать мужику, чтоб голодным не пас коров-то. Не то сил не будет коров гнать да пасти. Всегда при виде девочки старался ущипнуть её; удавалось, если не успевала от него отойти, — ржал на всю деревню. Ругалась она на него, иродом обзывала, а ему всё нипочём, и каждое утро всё повторялось. Однажды заявил:
— Эх, заслать сватов-то к тебе? Налилась девка — кровь с молоком. Сколько тебе годков-то?
— Не твоего ума-то, — отвечала она тогда. — Я те зашлю! — грозилась она, подняв палку. — Иди отселя, пока не огрела...
— Вот теперь точно зашлю, — рассмеялся он. — Люблю строптивицу-то, усмирю скоренько! — ухмыльнулся он.
— Ах ты, пень трухлявый, борода седая, а за девкой смотришь! — вдруг услышали они голос Марфы, прервавший слова пастуха. — Иди давай отсюдова. Девка не для тебя… мала ещё о мужьях думать…
— Ну тогда выкраду, ничего не сделаете-то… — не унимался мужик.
— Герасим! Иди ужо, не то Митрича кликну… — Марфа уже злиться начала, лицом покраснела, глаза прищурила и на него пошла.
— Испужала баба мужика… с мужиком сама-то справиться не можешь… вот как сейчас и выполню свою затею-то… — сам попятился, готов уже убежать…
При воспоминании об этом разговоре Настя вздрогнула. Села на кровати, ноги-то сразу на пол встали. Удивилась: «Как это?». Дома-то всё на печке спала. Огляделась по сторонам: не дома она, не на печи… в хоромах.
Окна завешаны шторами, которые Ксения с шумом отодвинула. Окна арочные открыла, солнечный свет впустила в комнату. Убранство было небогатое: старый ковёр на полу, сундук в углу, стол со стульями, комод возле белёной стены — вот всё убранство маленькой комнаты, да диванчик старенький, на котором спала Ксения. Повернуться негде.
+

Потянулась Настя — аж косточки хрустнули.
— Чего потягиваешься? Айда мне помогать: будешь в комнатах прибирать, пока хозяева почивают, пыль вытереть да в вазы цветы поставить свежие… Умыться тебе надобно да одеться поприличнее. Вон я уже приготовила для тебя одёжу-то. — Рукой указала на стул, на котором лежали синее платьице, белый фартук, чулки и чепчик; возле стула стояли чёрные туфельки. — Не сиди. Светает ужо. Скоро встанут барин с барыней-то. Иди, я тебе полью из кувшина-то, умойся.
Настя подошла к тазу, стоящему на стуле, наклонилась, Ксения стала поливать в пригоршню девчонке. Та старалась не расплескать. Омыла лицо, вытерла полотенчиком, улыбнулась:
— Благодарствую.
— Благодарствует она, — зашептала Ксения, — мне полей.
Настька тут же схватила кувшин, да не удержала его — уронила. Осколки разлетелись, вода на ковре пятном появилась.
— Растяпа! За кувшин нам попадёт. Не напасутся посуды-то… — крикнула Ксения и только замахнулась полотенцем на неё, как дверь приоткрылась и в комнату заглянул управляющий:
— Чего шумите, девки? А ну успокоились. Оделись и быстро ко мне… — дверь тут же прикрыл, — горластые…
Умывшись, натянув на себя платья, чулки, сунув ноги в туфли, собрались уже выходить, когда Ксения увидела, что Настя стоит и рассматривает чепчик, крутя его в руках.
— Что, не знаешь, как надеть? — спросила раздражённо. Подошла и тут же натянула его на голову девочке. — Вот так, — завязала под подбородком ленточки, — красавица! — рассмеялась она. — Пошли. Не то Аниська будет… нетерпелив он.
— Появились наконец-то, — прошептал Анисим при виде раскрасневшихся девчонок, — ишь, разрумянились… Марш в кухню-то. Глашка уж там. Помочь ей надобно. Стара стала, не справляется одна-то. Машка приболела, вы будете за неё.
Ксения с Настей через двор пробежали да в поварню зашли, где немолодая женщина хлопотала возле стола.
– Ох, да где ж помощники-то? – ворчала она. Услышав скрип двери: – Явилась! А это кто ещё, Ксенька, с тобой пришла? – развернулась она всем телом, руки в бока воткнула, разглядывала Настьку. – Чего встали-то? Быстро ко мне! Хлеб надо испечь. Тесто ужо поставила…
– А чё тогда нас приказала доставить?! – возмутилась Ксения. – Да мне здесь и делать нечего. Вот тебе помощница, я ж к барину с барыней пойду покои прибирать. А вы тут сами-то и разбирайтесь… – подтолкнув Настю к столу, подмигнула ей и тут же убежала, хлопнув дверью.
– Чё стоишь? Иди сюда, – видя, что девочка стоит, не шелохнётся, подошла, обняла за плечи. – Я ж не кусаюсь. Возьми скамейку, присядь. Я тебе картошку дам чистить, и на сегодня с тебя хватит, горемычная ты моя. – Настя послушно принесла скамейку, села да на краешек, глаз боится поднять. – Да не трусь, девонька, – женщина поставила перед Настей таз с водой и чашу с картошкой, нож сунула в руки девочки. – Смотри не в пол. На нож — да не порежься. Я хлеб буду печь. Умеешь ли, девонька?
– Да, – прошептала Настя и тут же принялась за чистку картошки. – Как много, – прошептала, – неужто бары так кушают?
– Что ты, девонька, – засмеялась кухарка, – на всех, и на нас-то ж… Кушать-то надо всем. Бары добрые у нас, богатые, говорят, что работник, чтоб работал хорошо да не воровал, надобно кормить… Вот и живём-то мы хорошо, не то что у графьёв в соседнем имении, что проживают: люди работные во рванье ходют да полуголодные… – усмехнулась. – Приворовывают, семьи-то надо кормить, хозяев сами-то как могут… Биты бывают. Свободных-то отпускают, не бьют, жалованье дают, а своих-то крепостных секут да продают, особенно девок… – вздохнула, меся тесто. – Сколько ж их пропало. Хорошо, если в дома хорошие, а то я слышала, что и в плохие, по рукам там ходют… Зачем я тебе-то сказываю… Мала ты ещё. Будь благодарна хозяевам за доброту и заботу… Хватит говорить, хлеб пора ставить. Вон гляди, как тесто поднимается-то…
Пока Глаша рассказывала да бегала вокруг стола, гремела посудой да воду заливала в кастрюлю, Настька картошку закончила чистить, сидела молча, слушала.
– Ты чего притихла-то? – услышала она. – Неужто почистила?
– А как же ещё… Мамка заставляла помогать кушать готовить. Картошку часто чистила, а ещё лук, но от него у меня глаза всегда плакали. Но я упрямая, и мне всё нипочём. Хотите, и вам почищу?
– В следующий раз… Очистила уже… Сколько тебе годков-то? Больно выглядишь взрослой… Лет пятнадцать?
– Нет, меньше… По осени будет…
– Глянь-ка, какая наливная…
Глаша не успела договорить, как дверь открылась. На пороге появилась Ксения, встревоженная, и, отдышавшись, сказала:
— Настасья, барыня ругается, что тебя на кухню отправили. Давай скоренько, чего застыла-то? Вставай! — прикрикнула она на девочку.
Видя испуг в её глазах, Ксения рассмеялась:
— Да не боись, тебе-то ничё не будет.
Она подошла, схватила Настьку за руку, потянула за собой и вместе с ней выскочила из кухни.
Через несколько минут бега запыхавшиеся, раскрасневшиеся девушки стояли перед барыней.
Через несколько минут бега запыхавшиеся, раскрасневшиеся, они стояли перед барыней.
— Что это такое? Кто приказал на кухню?
— Анисим на помощь приказывал… — в голосе Ксении слышались нотки оправдания за себя и за Настю.
— Никаких кухонь с этого дня. Павлуша потерял рыжую, да каприз устроил. Быстро умываться, переодеться. Настасья, тебе надо переодеться в более приличное платье. Ксения, приготовь комнату для девчонки. Будет отдельно проживать. Настасья, быстро умыться, и… — подошла к девочке, принюхалась, — пропахла кухней. Как Павлуша будет с тобой рядом, пропахнет. Что делать? Ксения, найди Анну и передай, чтобы девчонку привела в порядок. Негоже ей появляться в таком виде, да и при запахе, перед Павлушей.
— Какую комнату прикажете приготовить? — спросила Ксения.
— Ту, что рядом с покоями Павлуши…
— Слушаюсь, Лизавета Павловна, — проговорила Ксения и, тут же улыбнувшись Насте, убежала.
— А ты что стоишь? Ступай.
Настька растерялась, не понимая, куда идти. Чуть не плача, спросила:
— Куда прикажете-то, барыня?
— Со мной пойдёшь! — раздался женский скрипучий голос.
Настька вздрогнула, обернулась. Перед ней стояла женщина, и вид её говорил, что перечить и ослушаться невозможно. Серое платье прекрасно сидело на тонкой фигуре женщины - сквозь стёкла лорнета на девочку смотрели оценивающие карие глаза.
— Ступай за мной! — сложив непонятный для Насти предмет, она вышла из комнаты, не оглядываясь.
— Иди, Настасья! — приказала барыня замешкавшейся девочке.
С этого дня для Насти наступило счастливое время. Иногда она вспоминала и сравнивала жизнь в деревне вместе с матерью да Иваном Митричем с теперешней — в имении богатой и строгой помещицы Лизаветы Павловны и помещика Петра Константиновича. Ну и, конечно, барчука Павлуши, который был всегда рядом и не давал ей спокойствия своим присутствием и приказами выполнять всё то, что ему желается. В перерывах от занятий с гувернанткой, учителем танцев и всякими учёными премудростями она встречалась на задворках со Стёпкой, что жил при конюшне с конюхом Фёдором. Тот тоже не давал спуску мальчишке, всё время заставлял работать: то навоз убрать, то лошадей вычесать, то на речку, что ему больше всего нравилось, вывести — напоить да выкупать.
Настька со Стёпкой часто вспоминали родителей, девочка скучала по Травке: "Как же ты там поживаешь без меня, Травушка? Скучаю я по тебе. Хоть бы увидеть тебя одним глазком, да как прежде — в леса да поля за травой…" Не знала она, что Травка так же, как и она, о ней думала, переживала.
Травка тоже по Настьке заскучала. Как отъехала та в имение барина, так Травка по ней затужила, заболела. Лицом постарела враз да сгорбилась. Все думали, что конец пришёл старице, да только она через неделю-то и оправилась. Вышла с клюкой в руке да мешком за плечами и ушла, ни с кем не попрощавшись.
Недоумевал народ: что это с ней? Да куда направилась? Не помирать ли? Только Марфа одна и знала, что вослед за Настькой поспешила Травка, чтоб успеть дар свой передать. То есть чтоб смогла та, когда кому худо станет, поднять на ноги травками да заговорами. Многому она уж научила девчушку, вот и не хотела, чтобы сила ушла с ней в могилу. Да и помирать-то она не страшилась: вот передаст Настьке и смело в путь иной пойдёт, без греха. А грех-то ведь большой. Бог испытание человеку даёт, а она его перебивает, вылечивает больного-то. Так считала Травка. Ответ-то ой придётся держать, ой придётся. Но не оставлять же людей без излечения от хворей разных! С молитвами-то и лечила.
Ведь Бог-то слышал и помогал, раз больного-то излечивала, а коему не могла помочь, тот и уходил. Много слов наслышалась она от людей: и плохих, и хороших. И проклинали, и хвалили — кто как.
Вот теперь пошла она к Настьке. Неведомо ей, пустят ли к девчонке али нет. Пошла смело, стараясь не думать об этом. Сыщет лазейку, чтобы встретиться с девчушкой, а передать-то — минутное дело. Чуяла Травка, что смертушка близка, торопилась.
Марфу-то не подпускали к дочери, как ни пыталась пробиться. Да Митрич пытался, да всё бестолку. А вот слух прошёл, что Василий-то прошёл. Как ему удалось-то? Только Марфа об его приходе ничего не говаривала — быстро уехал. И что он приезжал? Митрич уж с Марфой проживал в одной избе, дитя народили, такую как Настька, только светом другим волос-то… У Митрича вороного цвета волосы-то. Тихо, полюбовно с Василием расстались. Только об одном говаривали, что видел дочь в барском доме-то. Вон как получилось: с барами встречается, да привечают его там. Пытали Марфу о его визите да о Настьке, только и сказывала, что хорошо ей там и будет в имении жить.
Долго шла Травка средь полей, по дороге извилистой да скользкой. Не раз чуть не падала, да только клюка и спасала, чтоб в грязи весенней не искупаться. Колея вела прямиком в усадьбу барина. Страшно было идти сквозь лес. Темнело уже. Где сучок треснет, где филин голос подаст — вздрагивала при каждом звуке, но шла. Знала: остановится — погибнуть может. Волки да медведи водились.
Уж и просвет появился — знать, лес кончался, а там и усадьба. Да только чуть не погибла под ногами лося, убегающего от волка. Дорогу перебегали прям перед ней. Травка аж затряслась вся от страха. Встала, боится двигаться.
Только тогда и успокоилась, когда шагов не слышно стало. Перекрестилась и дальше пошла, шепча молитву, да так тихо, что только ей и было слышно. Лес расступился. Луна светила ярко так, что она сумела разглядеть забор да ворота витые, открытые настежь. "Видно, забыли прикрыть", — что обрадовало старицу. «Вот и дом барина-то». Прошла женщина в усадьбу, оглядываясь по сторонам, опасаясь, что её увидят да прогонят. Да только никого не было, лишь среди деревьев беседка в свете луны показалась. Приблизилась Травка к беседке и заволновалась: "Кто ж ночью-то сидит? Один?.." Пригляделась, вскрикнула:
— Неужто Настька? Да ночью? — подошла поближе: и правда, Настька.
— Настенька, — крикнула она, — ты ли?
— Кто здесь? — в голосе девчушки слышался страх.
— Это я, Травка. Я ж к тебе пришла…
— Неужто Настька? Да ночью? — подошла поближе: и правда, Настька.
 — Настенька, — крикнула она, — ты ли?
— Кто здесь? — в голосе девчушки слышался страх.
— Это я, Травка. Я ж к тебе пришла…
Настька выскочила из беседки да на шею Травки бросилась. Расплакалась.
— Травка, как же ты добралась? Как возвращаться будешь?
— Не беспокойся, дитятко. Я к тебе шла для того, чтобы ты приняла мой дар, — увидев удивление в глазах Настьки, добавила: — Не бойся. Дар этот светел. А путь мой идёт к концу.
— Травка, я не хочу, чтобы…
— Дитя моё светлое, — прервала старица девочку, — я тебя многому обучила, ты всё знаешь. Каждую травинку, цветочек, корешок и знаешь, как зелье готовить. Добрая у тебя душа, девонька. И только тебе я могу доверить от хворей всяких избавлять — телесных али душевных. Согласна ль ты?
— Покинешь меня, Травушка? — Настька готова была разрыдаться.
— Я уйду. Но знай: я рядом с тобой и буду оберегать тебя от злых и негодных для тебя людишек… Отвечай немедля! Согласна?! — в голосе старушки появились нотки приказа.
— Да, — прошептала Настька, — а это не больно?
— Что ты, дитятко. Нет, — рассмеялась старица. — Держи вот листочки. Береги их и никому не показывай. Здесь всё нарисовано и написано, от коих хворей…
— Но я не умею читать…
— Учись у барчука. Я так научилась, когда была в услужении у барина Михаила Иваныча Барышкина. Добрый барин был… Не перечь да не спрашивай. Времени мало осталось. Вон луна уже на небе вовсю играет светом. Зовёт. Здесь всё есть, что поможет людей врачевать травами. Ну, чую, пришло время, — старушка вдруг покачнулась на траву средь цветов и присела. — Настенька, дай руку мне, помоги мне.
Девочка руку протянула, старушка дотронулась и тут же пала.
— Травка, не уходи… — наклонилась над упавшей старушкой да руку не отнимала, так и держала, слезьми умывалась. — Травка. Миленькая… Как я без тебя…
— Ничего, милая, справишься… — это были последние слова Травки.
Всю ночь Настька просидела возле умершей. Утром её садовник нашёл лежащей рядом со старицей. Растолкал её:
— Это что ещё такое? А ну, быстро в дом. Барчук потерял… А это кто тут?
— Травка… А-а-а! — взвыла Настька.
— Хватит причитать-то, ищут тебя… Бяда-то какая, доложу барину-то. Как распорядится. Думаю, что в деревню отправят. Схоронят там её… Далеко забрела старуха-то…
— А как же я? Я не поеду?
— Даже и не помышляй, девонька! Знамо нам, как барчук по тебе капризничает да не желает с тобой расставаться.
Так и случилось. Погрузили старицу на телегу, накрыли рогожей да в деревню отправили. Только и позволили Настьке со Стёпкой до ворот проводить.
Тужили да слёзы лили по Травке дети, но не было дозволения показывать тоску-то на людях. Тайно о ней говаривали. Жизнь в имении продолжалась. Заняты были в услужении помещикам. Встречались редко.
Так лет пять и прошло. Барин Настьку как дочь полюбил, баловал. Маленький Павлуша от неё не отходил: без рыжей девки и кушать не желал, и учиться отказывался. Капризный был. Но как только Настя появлялась, сразу менялся не только в лице, но и в поведении.
Жила Настька в барском доме: поначалу делила комнату с гувернанткой, но потом ей выделили отдельные покои, куда часто наведывался поиграть барчук.
За то время, что жила в имении, Настя научилась писать, читать, освоила все правила поведения за столом и на людях. Хотя, когда гости приезжали к барину, она пряталась, не желала показываться, стеснялась. Сколько ни звал её Николя, она была непреклонна.
Стёпка обитал на конюшне, жил в одном небольшом домике при конюшне. Настя его не забывала, навещала, иногда угощала вкусненьким с барского стола. Но ему было строго-настрого запрещено покидать конюший двор. Вот только там и были их встречи.
Скучала Настька по матушке, о встрече с ней мечтала да просила барина отпустить её погостить домой. Только это было недозволенно. Не знала она, что и мать с ней встретиться пыталась, да только не пустили её и близко.
Мол, девчонка только привыкла, и не надо её тревожить. А тут случай выдался, который круто изменил Настькину жизнь и привёл к тому, что случилась трагедия в будущем.
Рассорилась Настька с барчуком. Шибко. Тот не то что ревел — выл на весь двор. Застал он Настьку со Стёпкой в обнимку, сидящих на бревне возле конюшни. Шептались и тихонечко смеялись — взревновал барчук:
— Девка… — крикнул он, — была девкой, ею и осталась… С глаз моих! — ногой топнул, в лице покраснел, — бесстыдница, со Стёпкой, с конюхом…
Настька рассердилась:
— Ты чего разорался-то? С кем хочу, с тем и сижу…
— Ах так! Я вам покажу… — убежал барчук.
— Ну всё, мы пропали… — прошептал Стёпка.
— Ничего, обойдётся… перебесится.
Только не обошлось. Через несколько минут пришёл управляющий:
— Настька, вещи собирать ступай! Ты! — на Стёпку кнутом указал, — за мной…
Стёпка растерялся, но за управляющим пошёл, понял, что ничего хорошего не будет и ждать нечего. Настька за ними плелась, слезьми умывалась, от Стёпки не отставала.
— Чего плетёшься? Быстро в дом за вещами!
Настька убежала. А Стёпку к столбу привязали да хлыстом выпороли. Так и оставили привязанным. Стёпка не издал ни одного звука: знал, что, если позволит себе кричать, больше плетей испробует.
Меж тем Настька уже вещи в узелок сложила, стояла на крыльце в ожидании наказания. А наказание было одно — изгнание из имения, обратный возврат в деревню. С одной стороны, ей было грустно оттого, что жила она здесь как барышня, с другой стороны — что с матерью встретится и, возможно, она ещё вернётся… Но только не знала она, что это её последние минуты в имении и больше она никогда не увидит ни барина с барыней, ни их капризного сыночка. Не знала она и о судьбе Стёпки: что стоит он, привязанный к столбу, с исполосованной спиной и что готов выть от боли.
Тут подъехал тарантас. Настя быстренько уложила в него вещи, обернулась и увидела в окне злое лицо барчука. Отвернулась и тут же уселась на сиденье позади конюха.

— Ну что, девочка, обратно? Домой? Выгнали? Вот такие у нас хозяева. Не горюй, может, это и к лучшему.
Ехали они молча. Только были слышны всхлипы девочки да вздохи мужика. За переживаниями они и не заметили, как переправились через реку, как оказались возле дома Марфы.
— Ну что, Настасья, вот мы и прибыли. Вылазь. Узелок-то не забудь.
Настя засуетилась. Сползла с тарантаса, узелок в руки взяла, стоит, не знает, что делать.
— Прощай, девка! Не поминай лихом. Моя б воля — я б тебя не выгонял. Что сделаешь? Жизнь наша такая, не барская. Иди уж.
Конюх за вожжи потянул: пошла ретивая… Уехал. Только пыль тянулась за ним.— Настька? — послышался голос Марфы. — Как выросла! — кинулась она обнимать дочь. — Ваня, Настька приехала! Насовсем али на время? — щебетала она, беря узелок из рук дочери. — Идём в дом-то, а то соседи ужо собираются… Я ж приезжала к тебе в имение-то, да только меня и близко не пустили… Вон сколько годков прошло… Хороша, дай я на тебя полюбуюсь.
— Марфа, остынь! — послышался голос Митрича. — Совсем девчонку затыркала. — И уже Настьке: — Настька… Нет, не Настька — Настасья Васильевна… Повзрослела. Тебе ведь уж годков так четырнадцать… Заневестилась, — улыбался он.
Зашли в дом, а там двое мальцов по полу лазают и двое в люльке сидят.
— У нас тут прибавление. Настька, ты чего молчишь-то? — Марфа обняла дочь. — Аль что случилось, доченька?
— Я ж тебе говорила, что сами домой отправят… Отправили… — заревела она в голос.
— Да что ты, доченька? Вот и хорошо, что домой приехала… Работы ой как много… Вот у тебя два брата да две сестрёнки народились. Будешь им сестрой, помогать по хозяйству… Места-то у нас не так много, но что-нибудь придумаем. Правда же, Ваня?
— Да! Об этом я и не подумал! Марфуша, покумекаем. А сейчас надо покормить дочь-то да рассказать новость об её отце… Давай узелок-то… Не реви, не рви сердце матери, вон уже готова и она слезу пустить.
Марфа забегала, не знала, за что сперва браться-то:
— Ой, доченька, подмоги мне. Ложки положь на стол да хлеба нарежь… Сегодня утром только испекла, тёплый ещё. Я из печи достану картоху да щи. — Видя, что Настька всё ещё стоит, но слёз уже нет: — Доченька, да не убивайся так-то… Давай, — подтолкнула дочь к столу, — помогай.
Настька успокоилась за работой-то: хлеб нарезала, чашки глиняные поставила на стол да ложки деревянные, села.
— Настька, ты чего руки-то сложила? Не на поминках, чать. Наливай щи-то, кушай. Али у бар-то лучше кормят? Чем богаты, тем и рады… — щебетала Марфа. — Про отца хочу рассказать. Был года четыре назад-то у нас, да только опоздал он. Как понял, так сразу и уехал. Про тебя спросил, рад был, что ты в барском доме живёшь. Сам-то он в городе, на заводе каком-то работает. Хотел тебя навестить. Был ли?
— Нет, матушка, не было никого, окромя Травки…
— Знать, не пустили, как и меня… Ну да ладно. Кушай. Потом будем думать, куда тебя пристроить. Спальное место-то надо тебе…
— Марфа, скажи Насте о том, что говаривал Василий…
— Настя, ты должна знать, что отец-то твой выкупил нас у барина. Свободны мы с тобой. Я пыталась тебе сказать, но не пустили меня в имение-то.
— Что ж так-то, не знала я об этом, матушка. Сама бы вернулась. А так вон как получилось…
— Да, доченька, — мать обняла дочь, — ты свободна. Можешь ехать в город и ничьего позволения не спрашивать, кроме нашего согласия. Если желаешь, с нами тут будешь жить…
— Маменька, а Травкин дом цел ли?
— Да. А что?
— Я туда пока переберусь.
— Да что ты, доченька, что о нас люди подумают?
— Нам незачем знать, о чём они будут думать.
— Да ты от нас отошла, поотвыкла, девонька. А как ты там жить-то собираешься? Одна на краю деревни да возле речки? Страшно, небось, будет?
— Я помогу ей устроиться, как только пристрой сделаем к нам, переедет, правда же, Настасья? — спросил Митрич, строго глядя на девушку.
— Правда, Иван Дмитриевич. Вот сейчас и поедем. — Настя вскочила со скамейки. — Хорошо, вещи ещё не разобрала.
— Ты не поела, доченька, — запричитала мать, но, видя решительный вид дочери, поняла, что спорить с ней бессмысленно. — Хорошо. Соберу тебя. Там ведь совсем ничего не осталось… подушки, одеяла, перину и покушать… а там посмотрим, что ещё надо-то. Пока собираю, поешь щи-то да картоху.
Через некоторое время, пока девушка кушала, Марфа:
— Ваня, запрягай лошадь-то, будем выносить вещи. Чего сидишь?
— А что, прямо сейчас? Может, завтра? Настасья?
— Чего ждать-то? Пока вечер не настал, надо ехать. Избу открыть, помыть всё там. Небось всё паутиной да пылью затянуло, — проговорила Марфа, глядя на мужа, — нечего откладывать, сегодня!
"И здесь выгоняют, — подумала Настька, — и здесь мешаю…" — и уже матери:
— Помогу выносить…
— Давай, доченька, ступай. Одна я справлюсь. Я-то дома останусь, детей одних-то не оставить… а как ты там будешь жить? — причитала мать.
— Я, маменька, научилась писать, читать, да и Травка научила меня травам всяким… буду людям помогать: кому прочитать, кому написать, кому травки для лечения дать, а люди сами подадут. Тем и буду жить…
— Какая ты у меня взрослая да умная. — За окном раздался голос Митрича да скрип телеги. Марфа выглянула, пропела: — Вон ужо и Ваня подъехал. Айда, сложим поклажу-то. — Выйдя на улицу да подойдя к телеге, щебетала: — Я тебе тут всё положила: и еду, и чугунок, и ложки с чашками… всё у тебя есть… — суетилась женщина, складывая в телегу подушку да одеяло.
— Да, маменька, не беспокойтесь, не пропаду я. — Настька на телегу села, обняла узелки да с грустью на мать смотрела. Марфа, видя расстройство дочери, кинулась к ней, обняла да расцеловала. — Поезжайте. Я к тебе буду приходить, Настенька! — крикнула она вдогонку уезжающей дочери. — Недалече, чать… недалече… — прошептала она и тут же ушла в дом.
Недолгий путь был до дома Травки. Окна и двери были заколочены крест-накрест досками, но домик по виду был крепок, бревенчатый. Срубили его мужики на славу в благодарность женщине за лечение их.
— Тпру, стой! — крикнул Митрич лошади, не желавшей стоять на месте. — Ну что, Настасья, давай открывать избу-то. Я доски оторву, а ты готовься к битве с паутиной, — улыбнулся он, беря топор.
Работал он быстро и ловко. Через несколько минут доски, снятые с окон, лежали аккуратно возле стены.
— Настенька, айда в избу. Ты первая, хозяйка всё ж.
Настя робко поднялась по ступенькам, приоткрыла дверь и, с опаской заглянув, вошла. В избе было светло, благо окон было много. Печь белёная в углу, дрова возле неё, половики самотканые, стол. На столе самовар, кружка. Такое впечатление, что хозяйка только вышла и вот-вот вернётся. Никакой паутины и пыли — чисто и уютно в домике. Настя огляделась и увидела небольшую дверь, толкнула её. Запахло травами. Девушка чихнула и тут же прикрыла дверь.
В дом ввалился Митрич с вещами.
— Куда это?
— Да за печку, за шторку… Сейчас посмотрю.
Настя прошла за печку и увидела кровать, заправленную лоскутным одеялом.
— Сюда, здесь кровать. Всё есть. Травка была хорошей хозяйкой… Эх, как мне её не хватает! — всхлипнула девушка.
Митрич долго не раздумывал, свалил узлы на кровать.
— Ну, ты всё здесь сама разберёшь, мне надоть ехать. Пойдём, возьмёшь корзинку с посудой и едой.
Они вышли на улицу. Лошадь в нетерпении перебирала ногами, готовая сорваться в любую минуту.
— Митрич, спасибо, что помог.
— Держи корзину-то, она тяжёлая, но, думаю, донесёшь. Али помочь?
— Нет, я сама, поезжай.
— Всё, береги себя. Ах, забыл сказать: в округе говорят, появились лихие люди. Ты уж двери-то запирай, одна в лес не ходи…
— Кому я нужна? — улыбнулась грустно Настька. — Я хоть кому дам отпор, ты же знаешь, Иван Дмитриевич.
Так началась самостоятельная жизнь Настасьи Васильевны.
Люди прознали от Марфы, что дочь её научилась читать и писать, что знает толк в травах, что этому научила её Травка. И стал народ по надобности заходить к девушке. Всех она встречала приветливо и всем помогала. И они благодарили кто чем мог: кто мукой да хлебом, кто картошкой, а кто и не жалел живности. Да только не было сараюшки, вот и пришлось кланяться Митричу. Он не отказал. Призвал несколько мужиков, умеющих срубать дома. За день и управились.
Зажила Настенька. Заневестилась. Парни деревенские на неё заглядываться стали. Того и гляди — замуж будут звать. Да только она ни на кого не смотрела. Говаривала: «Рано ещё мне…» Сараюшка быстро набралась живностью: куры да гуси, поросёнка принесли, мать с Митричем козу привели — для молока, мол.
Так и жила одна. Не горевала да не бедствовала. Людям помогала. Про Стёпку часто думала. Однажды из имения приезжал управляющий, весточку о нём привёз. Мол, так на конюшне и живёт, за лошадьми уход ведёт. Барчук на него всё ещё злится, при встрече гадость какую скажет. Стёпка в ответ под нос что-то шепчет. Вслух сказать опасается — выпорют. Неделю отлёживался за прошлый раз-то. Обещался, мол, если господа отпустят, так наведается к Настьке.
Прошёл год. Незаметно. Быстро. Весна. Солнышко растопило лёд. Проталины открылись, а там уж и травка, да цветы появились. Опять забота, окромя скотины: надо собирать да сушить лечебную траву.
Тут Митрич приехал.
— Настасья, пора пахать. Да надобно ужо картоху сажать. Айда помогать. Ты лошадь под уздцы веди, я плугом буду работать… Картоху-то пока не привёз. Вот вспашем и за ней поеду.
Вспахали они быстро и не только под картошку, но и под тыкву да редьку, репу…— Ну, всё, Настёна, я поехал. Буду к вечеру. Мать к тебе собиралась. Незнамо зачем. Жди.
Настька в дом-то не пошла. Прошла в огородик да стала грядки делать. Вдруг услышала, как куры раскричались да крыльями забили.
— Никак хорь забрался? — подумала она, бросая грабельки. Да к сараюшке направилась, да только здесь уже свинья завизжала, чем ещё больше испугала девушку. — Митрич уехал…
Не дошла до сарая-то, увидела, как двое мужиков незнакомых свинью за задние ноги тащат. Та визжит. Настьке бы спрятаться, так нет.
— Вы чего это удумали, ироды?! — крикнула она, беря в руки палку. — А ну пошли отсюда!
Те при виде девушки аж онемели. Свинью бросили и к ней направились. Настька попятилась да упала. Те аж подпрыгнули от радости, что девчонка им попалась раскрасавица. Билась Настька до последнего, пока не получила по голове камнем. Сознание не потеряла, а жаль: лучше бы она этого не видела и не чувствовала. Снасильничали мужики, да не по одному разу. Били, издевались. А тут шум за стеной услышали. Что делать-то? Видела их? Выдаст. Вот и воткнули нож-то в самое сердце. Бросили истерзанное, бездыханное тело Настьки. Убежали.
— Настька! — позвал Стёпка девушку, заглядывая в избу. — Настька! — заорал он при виде мёртвой девушки, упал на колени, наклонился. Схватил её, прижал к себе:
— Настенька, да как же так-то? Господи, за что? — нож-то выдернул из груди, в руках держит, а тут дверь открылась. На пороге Марфа появилась. Как увидела Стёпку с ножом в руках да лежащую Настьку на полу в крови, в голове помутнело. Не стала выяснять, что да как, выхватила нож из Стёпкиных рук да ему в грудь и вонзила. Тот рухнул замертво рядом с любимой. Села рядом, воет, словно волк, из стороны в сторону качается.
А тут и Митрич вбежал, как услышал вой жены-то. Сердце подсказало, что что-то случилось. Забежал в дом и ахнул от увиденного.
— Марфа, ты что тут наделала?
— Я? Стёпка Настьку уби-и-ил… я его…
— Да не может Стёпка этого сделать. Любил он её, видел я его нынче. Он с приказчиком приехал. Радостный такой, побежал к Настьке. Здесь, должно быть, лихие людишки были. Вон в сарае всё разгромили да в доме… Что наделала, Марфа? Что скажем Стёпкиным родителям-то?
— Так я… Боже мой, грех-то какой! Безвинного…
— Грех грехом, скажем, что нашли обоих убитыми в доме-то. Все и подумают про лихих людей.
Так они и сделали. Скрыли правду. Похоронили Стёпку с Настей рядышком. Как были они при жизни неразлучны, так и в смерти рядышком.
Но месть настигла насильников. Как волков, загнали да повесили без суда и следствия. В яму сбросили и землёй присыпали.